Текст книги "Клоха (СИ)"

Автор книги: Елена Зайцева

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 21 страниц)

– К... к Вике, а потом мы... – Ткачучка остановилась и смотрела на него широко раскрытыми глазами. Явно это были какие-то её экстрасенсьи штучки! – И ты – к Вике, – вдруг добавила она.

– Я? Да нет вроде...

– Да-да, и ты. И это точно, без «вроде»!

15.

Лессу было грустно – отец только что уплыл куда-то вместе с вечно ползущей лежей.

– Ну вот. Лары нет, Клохи нет, Локуса... никого нет, а ещё и папа!.. Я что теперь, всё один должен?.. – возмутился Лесс. Правда, тут же задумался: а что, собственно, всё? И кому должен? Совершенствоваться до бесконечности? Узнавать и узнавать? Отец вот совершенствовался – и что из этого вышло?..

Нет, Лессу, конечно, нравилось в Познании, но теперь выбирать его было страшновато. А что, если он наткнётся на то же, что и отец? Что-то вредное, деструктивное...

Вернувшись тогда из Познания, отец стал каким-то... другим. Спрашивать и искать свой значок он перестал, но вместе с тем перестал и вообще что-либо делать, что-либо говорить.

– Папа, что происходит? – пытался разобраться Лесс.

Отец не реагировал или выдавал странные фразы вроде:

– Ничего. Тут ничего и не может происходить...

– Где «тут»? На Грое?

– Гроя – фикция. Всё фикция...

– Папа, перестань! Ты не должен так говорить!

Лессу всё это ужасно не нравилось. Какая ещё фикция? А как же «мир миров»? А как же они сами? Отец, всегда превозносивший Грою, теперь твердил, что это вообще не мир...

В один прекрасный момент отец окончательно перестал откликаться, а вот теперь и вовсе уплыл. Может быть, его подхватила лежа, а может быть, он сам за неё ухватился – Лесс даже не понял.

– Папа!

Но папа не отвечал. Он был каким-то совсем осевшим, оплывшим, мало чем отличающимся от самой лежи, разве что посветлее...

Лесс не знал, что ему делать – плыть за отцом? продолжать окликать его? Было совершенно ясно, что и то и другое бесполезно...

Когда отец скрылся из виду, Лесс ещё немного погрустил и решил поиграть. Нельзя же грустить вечно!

Он слепил большую лежевую крепость и стал украшать её башенками.

– И вот сюда... Левее! Ну! – Пассы, требующие силы, всегда получались у него лучше, чем те, что требовали аккуратности. – Ой... А это ещё что? – Из главной башенки торчала... иголка. – Это же тот значок! Так он не потерялся!

Лесс выудил находку и, подвесив её прямо перед глазами, принялся рассматривать.

Нелепый селянский герб он видел и раньше, в Познании: раскрытый клюв с торчащим из него языком. Лессу всегда казалось, что селяне – какие-нибудь обжоры, и этот раскрытый клюв так и жаждет, чтобы что-нибудь в него попало. К тому же, ведь это гурманы любят такие яркие весёлые цвета, а от герба даже в глазах рябило – клюв был пылающе-пурпурным, язык – вопиюще-зелёным, а фон... Фон вообще невозможно было никак определить, разве что сказать, что ОЧЕНЬ яркий, то есть ничего не сказать...

Странно. Трижды странно, подсчитал Лесс: во-первых, раньше отец не упоминал о значке, во-вторых, отец всегда говорил, что ненужно и опасно брать что-либо из чужого мира, и в-третьих, единственный мир, в который груны могли путешествовать, был Лутх! Так как же у отца эта селянская вещица оказалась?

Лессу ужасно хотелось надеть значок, но надеть его можно было – так получалось, по-другому никак – только воткнув. Втыкать в себя эту иголищу?..

– Как это вообще работает? Я воткну – и что будет? – рассуждал он вслух. Всё-таки какой он уже взрослый, рассудительный!

Лесс опустил значок, придавив его здоровенным куском лежи, и задумался.

Он не любил неясностей. Гораздо лучше, когда всё ясно и просто! И отец всегда учил их, что всё ясно и просто: тут Познание, там Путешествие, Гроя прекрасна, они идут к совершенству, а всё, что идёт к совершенству – хорошо. А в последнее время было столько непонятного. И даже самое, казалось бы, простое могло пугать или заводить в тупик...

Насколько опасно Познание? А если попробовать высветить траекторию отца? Высветить – и ни в коем случае не повторять? Ведь тогда Лесс не узнает ничего ужасного. Он зайдёт только в раздел «СЕЛЯНЕ», только в один – и ненадолго...

На этом думать ему надоело. Надоело быть взрослым и рассудительным, и он просто выкрикнул:

– ВЫБОР: ПОЗНАНИЕ!

Отцовская траектория визуализировалась сразу, по первому запросу. Прозрачный фиолетовый пунктирчик вёл... к Самопознанию! Только к нему – и никуда больше.

Лесс видел этот раздел открытым впервые, даже как-то непривычно было. Непривычно – и жутко любопытно! «Но мне нужны селяне, селяне...» – и Лесс, мужественно не поддаваясь искушению, нырнул под горящий дикими красками селянский герб.

– Ух ты. Красиво...

Оказалось, селяне не были никакими обжорами, они были словесниками-иллюстраторами, имеющими врождённую способность наговаривать картинки – произнесённое ими становилось видимым.

– Красиво... – продолжал изумляться Лесс. Стоило селянину сказать: «горы», – как они возникали перед глазами, «высокие горы» – и они росли, «прекрасные горы» – и от них уже нельзя было глаз оторвать.

Селяне объединялись в «сёла» – общности единоговорящих, и наговаривали себе тот мир, который хотели, какой позволял их коллективный разум и сумма личных фантазий: Зона Гор, Девятикрылое Рассветное, Двухколейная Сладость, Многоводное... Лессу особенно понравилось Ледяное, где селяне наговорили себе сияющий ледяной ландшафт под ярко-синим небом, и не ходили, а катались. А ведь это было на грани невозможного: силясь скользить по наговорённому,"картинковому" льду, на деле они тянули свои кривенькие лапы по нескользкой каменистой реальной поверхности... Лапы портились! Это было забавно.

Но вот чего Лесс не мог взять в толк («Я уже знаю, что сказал бы папа. Да и Клоха, да и Лара. Что я маленький, поэтому не понимаю!»): как же селяне не видят, не чувствуют, что наговариваемая ими картина – иллюзорна? Что это всего лишь изображение, наложенное на реальность, а в реальности нет никаких сладостей, морей, катков и девяти солнц с радужными крыльями...

– Может, они просто дураки? Дурачки со значками...

Лесс продолжал просматривать варианты устройства их сёл... Какая красота! И всё неправда. И всё их устраивает. Везде их клювастые мордочки выражают счастье и только в крайнем случае, иногда – просто удовлетворение. Они как будто даже затылками это бескрайнее счастье выражают. Может, потому что значки, такие безумно яркие, как раз в затылки вколоты? Видимо, головы селян много плотнее груновских. Груны, будучи хрупкими, были потрясающе мягкими, – сочетание свойств, в большинстве миров невозможное. Из груна бы такая штука не торчала, просто утонула бы и стала незаметной... Возможно, отец носил значок, а не просто владел им? Если да, то зачем?

«Значки», – запросил Лесс.

«Значок. Обязательная принадлежность селянина. Блокатор адекватного восприятия реальности. Успешно поддерживает фантазийные построения любого рода, ложные представления, визуализации...».

Над светящейся информашкой всё время что-то вращалось. Постамент для образца? Похоже... Но постамент был пуст!

– Брр... Я запутался. Точнее... -Лесс не стал формулировать точнее. Он не запутался, а просто не отпутался – насмотрелся на селян, но разве что-нибудь стало яснее? Скорее наоборот. Отец – и ложные утверждения! Да они – он, Клоха, Лара – только и делали, что слушали отца. Слушали и слушались... А он, получается, говорил что-то не то? Или всё не то?..

Лесс вышел из селянского раздела. Совсем рядышком подрагивала совершенно свободная галочка Самопознания, которую он так привык видеть под замком...

Похоже, то, чего он так твёрдо решил избегать, было неизбежно. Что-то же надо было делать!

– Я боюсь, – зачем-то сказал Лесс (или всё-таки подумал? заходя в Познание, оставляя своё тело на Грое, трудно было различить, говоришь ты или только думаешь).

– Ну боюсь. Ну и что! – сказал-подумал Лесс, направляясь к галочке...

На входе он буквально остолбенел. На входе было...

– Послание от отца?!

Лесс не успел ничего подумать, ничего решить – будет он его просматривать или не будет, – как послание развернулось, закрыв собой весь обзор (перед Лессом только и мелькнула чернота, и так же, мельком, он изумился: и почему в Самопознании так черно? Неужели это... так пусто?).

– Дети! – взволнованно начал отец и выдержал длинную паузу.

Лесс разглядывал изображение, пытаясь сообразить, жаль ему отца или нет – в том случае, если они больше никогда не увидятся... Получалось, что не очень. Жалость – какое-то глупое, ни к чему не ведущее чувство. Что толку жалеть о чём-то или ком-то, если это не меняет положения вещей?

– Я не знаю, кто из вас меня слушает, – наконец продолжил отец. – Но если кто-то – ты, Лара, ты, Лесс, ты, Локус, или ты, Клоха – свободно зашёл в Самопознание – меня больше нет, – дрогнувшим голосом сказал он и снова замолчал, словно собираясь с мыслями.

Лессу всё-таки стало тоскливо. Он даже выключить попытался, совершенно позабыв, что автоматическое включение практически всегда влечёт за собой полный просмотр.

– Пока я жив, Самопознание закрыто. Ключ один, и он всегда у меня.

Лесс кивнул – как будто отец мог его видеть!

– Но в случае моей гибели ключ высвободится и сработает. Что, по всей видимости, и произошло...

Лесс опять нетерпеливо кивнул.

– Самопознание больше не под замком... А ведь именно замок был вашим спасеньем! У меня в своё время такого не было. Едва зародившись, я чуть не погиб. Я думаю, вам надо знать об этом побольше...

«Надо, надо. Больше, дальше!» – думал Лесс. Ему казалось, отец говорит ужасно медленно. Но потом, незаметно для себя, Лесс заслушался, и ничего подобного ему уже не казалось. Было даже увлекательно. Отец рассказывал интересные и такие неожиданные вещи. Почему он никогда не говорил об этом раньше?

Едва зародившись, отец – а тогда он ещё, конечно, не был отцом, а был новозарождённым груном, «новогруном», ребёнком – почувствовал с одинаковой очевидностью две вещи: медленно ползущую (везде, под собой, вокруг себя) лежу и жгучую потребность испытать все свои возможности, узнать, что ещё он может – кроме того, что ползти с этой самой лежей, уютной, мягкой и... неизвестно когда уже надоевшей!

Но оторваться от лежи можно было только полностью развившись – как это сделал грун, образовавшийся рядом. Вероятно, он был старше: начал образовываться раньше, быстрее отсоединился и вскоре куда-то пропал. Что-то сделал не так?.. Отца (вернее, нашего «новогруна») это не напугало. Отсоединившись, он принялся экспериментировать.

Первым делом он обнаружил, что ему вполне доступна левитация и телекинез (тогда он, разумеется, так не формулировал, тогда он просто воспарил и сдвинул, не касаясь, пару лежевых кусочков, недостатка в которых под лежевыми «стенками» никогда не наблюдалось). А следующим его действием было выбрать Познание. Он не задумывался о том, как это сделать, уж тем более о том, откуда ему вообще об этом Познании известно. Он просто это сделал. Уже потом, много позже, он узнал, что такие до-умения, умения, с которыми рождаются – обычное явление во многих и многих мирах: лутхианские детки рождаются, умея плакать и сосать молоко, селянские – наговаривать волшебные картинки, вейские – рыть своими «пружинящими» лапками...

«Новогрун» был буквально ошеломлён Познанием: цветами, шумами, гербами, стрелками, дорожками, галочками, – ошеломлён мирами, о которых столько можно было узнать. Одни ему нравились, другие нет, третьи пугали, четвёртые изумляли и заставляли мечтать когда-нибудь в них оказаться. Но ни один из миров не был таким пустым и однообразным, как его собственный... Рано или поздно любопытный, ищущий всё, что только могло найтись, новогрун добрался бы до Самопознания. И однажды это произошло. Если этого не случилось раньше, то только потому, что галочка, обозначающая его, была такая неприметная, такая... никакая!

– И что я там увидел? – воскликнул отец. – Ни-че-го. Ничего, кроме парочки отсылок... – Отец замолк. Под его изображением появилась зелёная стрелка-отсылка на «Запасники лежи», и сразу же за ней – голубоватая бегущая строка:

«Хранилища зреющей материи, выполняющие так же функцию амортизации между мирами... – (ПУСТОЙ ТРЕУГОЛЬНИК, СИМВОЛ ЗНАЧИТЕЛЬНОГО ПРОПУСКА)... – Лежа запасников способна мутировать с образованием шарообразных выростов, незначительная часть которых стремится к автономному существованию, самообучению, репродукции...».

Голубоватая строка пропала, а отец всё молчал.

– Ничего не понял, – сказал Лесс.

– Дети, – словно бы услышал его отец, – наша Гроя – всего лишь хранилище. Склад с материей. А мы – жалкие мутанты. «Шарообразные выросты, незначительная часть которых...». Вспомни-ка, Лара, что кричала тебе лутхианская ведьма-глазенапа!..

– Лары нет, – напомнил Лесс. Ему продолжало казаться, что отец его слышит.

– ...Эти глазенапы живут в глубоких ямах, никогда не выходят на поверхность. Та вот – зачем-то вышла... Она кричала: «луру!». А кто такие эти луру? Насекомые, заводящиеся от сильной грязи. Если в доме луру – хозяйка грязнуля, над ней смеются... Вот и над нами они смеются. Мы как те паразиты!

Отец сокрушённо потряс головой, а Лесс... Лесс почувствовал себя странно. Его вдруг перестало забавлять происходящее. Ему, ни с того ни с сего, показалось, что он подошёл к какому-то тёмному, никуда не ведущему пределу, и всё, что теперь ни случиться, уже не будет ни забавным, ни просто хорошим...

Под изображением отца вновь побежала голубоватая строка:

"Информация о собственном происхождении губительна, запускает обратный возникновению процесс, так называемое «олежевание»...

– Да. Губительна. А я получил эту информацию. Меня ждало олежевание. Возвращение в исходный материал. Смерть, – сказал отец так, что Лесс даже вздрогнул. – Мог ли я этого хотеть? – продолжал отец. – Я был слишком молод, чтобы просто исчезнуть. Исчезнуть, как будто меня никогда и не было... Я бродил по Познанию, глядя на все эти гербы и галочки, на бесчисленные заголовки. Всё это было так интересно, так заманчиво. Одно ярче другого, одно ярче другого... Я словно бы прощался со всем тем, что мне так и не суждено будет узнать. Не знаю почему, но я зашёл под одно из таких изображений. От него просто... разило счастьем. Наверно, я хотел напоследок посмотреть, как живут счастливые существа. Существа, которые не умирают, которым не грозит стать чёрной лежевой массой... Это был раздел селян. Там, на пьедестале...

По изображению отца пошли какие-то помехи, а голос и вовсе пропал.

– Не слышно! – крикнул Лесс.

Отец продолжал говорить, но беззвучно. Помехи усилились.

– ...воспринимаешь реальность, но она не важна... – пробивались обрывки отцовских фраз. – ...информация о происхождении перестаёт быть важной, перестаёт убивать.... важно только твоё... так я придумал Грою, мир миров... создал и оградил вас... знайте... я вас...

Лесс вдруг понял – кто-то его трясёт! Кто-то, на Грое, трясёт его тело, поэтому и идут помехи, поэтому и не слышно!

«Кто бы это мог быть?» – успел подумать Лесс, прежде чем его буквально вытрясли обратно на Грою...

Огромная чёрная гора держала его огромными чёрными лапами. Держала и трясла!

Видимо, приступ ужаса придал Лессу сил – по-другому бы он просто не вырвался.

Первое, что он увидел, освободившись (он выскользнул из чёрных лап и буквально влип в лежевую «стенку»), было искажённое лицо матери.

– Мама, кто кто?!

– Локус...

Раньше Лесс никогда не слышал маминого голоса. Ему и теперь показалось, что это не голос, а шум всё той же лежи, каким-то чудом сложившийся в имя.

Гора, медленно развернувшись, поплыла прямо на маму.

– Мама!

Гора остановилась.

– Мама, тебе надо уходить! – крикнул Лесс, – как будто мама могла знать, что такое уходить, как будто уходить ей было куда!

Гора повернулась к лежевому потоку, на мгновение замерла – и вдруг вырвала из него громадный бесформенный кусок.

– Зачем?.. Что он...

Лесс не договорил. Локус-гора одним шлепком присоединил бесформенный кусок – к себе. Став ещё больше...

– Он... чем-то заболел? Он сумасшедший? – продолжал Лесс спрашивать – у мамы? у себя? – Он сумасшедший... или... – Локус опять двинулся на мать, и Лесс вдруг заметил, как из этой «горы» что-то блеснуло. – Значок?.. Он взял значок!! Мама, он... он думает, что он... он что-то представляет, ему кажется...! – Но Лесс, конечно, не знал, что же кажется Локусу. Что бы ему ни казалось, это что-то было хищным, бессмысленным, безжалостным. Локус-гора поглотил мать быстрее, чем Лесс додумался попробовать вынуть значок из этой необъятной чёрной туши...

Впрочем, эта попытка ничего не изменила. Она не удалась. Не удалась ни вторая, ни третья – значок надо было подцепить, а Лесс всё время промахивался. Это был слишком сложный пасс, куда более сложный, чем что-нибудь бросить, толкнуть, оторвать...

Четвёртая попытка была последней. Наверно, Лесс бы смог увернуться – и до бесконечности уворачиваться – от жуткой горы, от бывшего Локуса, но он, как одержимый, не мог бросить этих попыток...

Последнее, что он почувствовал, что он увидел, была чёрная, липкая, вездесущая лежа...

16.

Шинная оказалась узкой тупиковой улочкой где-то на самой окраине, и Митин дом – почти что в самом тупике.

– А это точно... дом? – уставилась Ксюша на прогнувшуюся каким-то непередаваемым кандибобером серенькую крышу. Из-за шиферного забора было видно только её.

– Что же ещё, – процедила Вика. Ей было неприятно, что её «дядька Митька» поселился в такой трущобе. Неприятно и как-то... неожиданно, хотя мама ей об этом и рассказывала. По рассказам получалось забавно. Мама переживала по-настоящему, но когда говорила что-то вроде «Всё, нет у тебя дяди. Его снесут вместе с этим курятником. По программе „Долой ветхое жильё!“», Вика представляла, как Митя катается в ковше экскаватора и машет ей – Вике, разумеется, а не маме – обеими руками... А тут – пятнистый шифер, кривая крыша. Да и сам тупик уж слишком какой-то тупиковый. Даже в этот жаркий солнечный вечер здесь было как-то сыро, как-то серо...

– Унылый райончик, – заметил и Даня.

– А мы не на дискотеку шли, если что. – Вика набрала Митю: – Мы уже тут, пришли.

– Вижу, – ответили за забором, и калитка распахнулась.

Митя стоял какой-то растрёпанный, обалдевший – и почему-то без обуви, и почему-то в мокрых носках.

– Да, это вы вовремя, – сказал он так, что хоть сразу разворачивайся и уходи.

– Ты же сам... – опешила Вика.

– Сам, сам. Ладно. Заходите, гости дорогие.

– А собаки нету? – спросила Ксюша.

– Вот те раз и вау. А я думал, что ясновидящие экстрасенсы насквозь видят.

– Митя! – одёрнула Вика. Нет, явно Митя не в духе. Глупо получается. Зря пришли?

– Нет у меня ни собаки, ни кошки... Одни бошки!

– Какие бошки? – не поняла Ксюша.

– Да это я так. Шутка такая... Заходите, плиз, гости дорогие. В обморок только не падайте! – Это он им уже вслед крикнул. Пока он закрывал калитку, троица протопала к дому по узенькой доске, изображающей дорожку, и пыталась открыть дверь. Дверь не открывалась.

– Дёрнуть надо! Слабосильные... Слабонервные – имеются?

– А это важно? – укоризненно спросила Вика. Что за шутки сегодня были у Мити? Прямо скажем, не обхохочешься!

В обморок никто не упал, но зрелище было действительно впечатляющим: со стены на кухне рухнул бак с водой.

На стене зияла дыра. Бак разбил пластиковую ванну, проломил полы и лежал как-то боком, как кит, выброшенный на берег. Вся кухня была мокрая, – и щербатые доски на полу, и стены (одна – так почти до самого потолка), и стол, и подоконник... По всему полу – «оскалившиеся» осколки ванны, какие-то тряпки...

– О господи, – проговорила Вика мамиными словами – и даже маминым голосом!

– Ты ещё скажи, «слишком он импульсивный». Он – в смысле бак! – засмеялся Митя. Один. Вика даже не улыбнулась. Ксюша и Даня молча озирались – вернее, это Ксюша озиралась, а Даня осматривался как в музее.