Текст книги "Тексты без страха и упрека. Превращаем магию в систему"

Автор книги: Екатерина Звонцова

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 22 страниц)

• Персонаж-фокализатор ни в первом, ни в третьем ограниченном лице не видит себя со стороны. Поэтому никаких «Зеленые глаза Гарри блеснули гневом», «Мои щеки покраснели». Возможны формулировки вроде «Наверное, глаза Гарри блеснули гневом» (персонаж предполагает это, исходя из своих эмоций, и да, он не называет цвет) и «Я почувствовала, как краснеют щеки» (персонаж предполагает это, исходя из физиологии: к щекам прилила кровь).

• Если мы пишем полифонический роман, то эти голоса должны различаться лексикой, синтаксисом, эмоциями.

• Рассказчик – это тоже персонаж, но, как правило, стоящий от рассказываемого сюжета на дистанции, пространственной или временной. Его сюжетная линия может отстоять от основных. Читателю важно понять, кто это, – либо сразу (так работал Достоевский), либо к середине/концу произведения (так работает иногда Брэндон Сандерсон).

• Все «живые» (то есть находящиеся внутри художественного мира) фокализаторы – персонажи и рассказчики – могут быть ненадежными. Кто-то безумен, кто-то пристрастен, кто-то не располагает всей информацией, кто-то осознанно лжет себе и заодно читателю. На ненадежном – пристрастном к друзьям – нарраторе строится, например, «Тайная история» Донны Тартт.

• В «авторском» повествовании фокус внимания плавно ездит, не давая застрять ни в ком из героев и чередуя крупные планы с общими. Соответственно, здесь в «массовых» сценах не будет пространных внутренних монологов и многострочных описаний чувств, а все оценки будут «сверху», «со стороны». Но упоминаться и кратко проговариваться эти мысли и чувства могут, если ключевых героев в сцене не слишком много.

• «Камера документалиста» работает без чувств, это самый «сценарный» способ писать прозу. Она очень хороша, если мы не скупимся на детали, но в наименьшей степени из всех вариантов формирует у читателя эмоциональную связь с героями.

• Внутри одного текста способы фокализации могут сочетаться, но в разных композиционных слоях текста, например, основные главы могут писаться от лица персонажей, а интерлюдии, прологи, эпилоги – через камеру документалиста.

• Способы фокализации могут и маскироваться друг под друга: например, рассказчик к концу окажется одним из персонажей и даже вступит в большую сюжетную игру.

Лицо

Мы освоили самый страшный параграф, и лицо пугает уже меньше, да? И правильно, все потому, что, когда отпадает вопрос фокализации, оно становится не более чем служебным инструментом. Вводим рассказчика? Он будет периодически «якать», но, уходя из кадра, оставлять нам третье лицо. Смотрим на сюжет извне, через всеведущего автора или камеру? Тут возможно третье лицо, и только оно, хотя в классической прозе можно иногда встретить якающего и даже уползающего в лирические отступления автора[24]24
  В целом это сейчас считается скорее архаизмом, и делать так не рекомендуют.


[Закрыть]. А вот персонажи – затейники. Они могут запускать нас в свои головушки и от первого, и от третьего, и даже от второго лица.

Меня звали Сюзи, фамилия – Сэлмон, что, между прочим, означает «лосось». Шестого декабря тысяча девятьсот семьдесят третьего года, когда меня убили, мне было четырнадцать лет. В середине семидесятых почти все объявленные в розыск девочки выглядели примерно одинаково: цвет кожи – белый, волосы – пышные, каштановые. Лица, похожие на мое, смотрели с газетных полос. Это уж потом, когда стали пропадать и мальчишки, и девчонки, и черные, и белые – все подряд, их фотографии начали помещать и на молочных пакетах, и на отдельных листовках, которые опускали в почтовые ящики. А раньше никто такого даже представить не мог[25]25
  Элис Сиболд, «Милые кости».


[Закрыть].

В Сети и книгах по литмастерству часто пишут, что первое лицо дает самый сильный эффект погружения. Спорный вопрос. Конечно, все зависит от мастерства автора: сможет ли тот создать действительно живой психологический портрет, передать уникальное восприятие мира, раствориться в герое, уступив ему на время свое тело, да так, чтобы потом, перелистывая страницы, свое тело вынужден был уступить и читатель… Стоп, стоп, вызывайте экзорциста, этот персонаж и демон, и дворецкий! Мы увлеклись. Да, мастерство автора поможет нам вжиться в героя…

Но скажем так, «я» здесь – последняя буква алфавита.

Объемный внутренний мир, живой взгляд на реальность, динамичное повествование, частью которого читатель может стать, – все это создается не местоимениями, а грамотной структурой эпизодов и правильным подбором деталей: психологических, описательных, событийных. Без нормально выстроенных сцен и понятных, ярких образов погружения не случится ни с «я», ни без. Классики использовали обычно третье лицо, за редкими исключениями вроде «Капитанской дочки» или «Тамани». И все равно ведь мы погружались.

Первое лицо – не спасательный круг, с которым погружение в чей-то внутренний мир станет глубже. Но и, наоборот, «я» – не «дурной тон», не клеймо, выдающее наше желание упростить себе эмоциональные задачи. И тем более это не наше признание в том, что пишем-то мы роман о себе, вот и якаем. А ходит ведь и такая байка. Но это обобщение: даже в жанре автофикшен между героем и автором, репрезентующим свой опыт, как правило, есть дистанция.

Многие авторы выбирали и выбирают первое лицо просто потому, что именно так текст для них «звучит». И каждый из нас может это себе позволить. А может выбрать и третье, даже если кто-то твердит: «Ну у тебя же повествование от персонажа, ну в первом же все будет проникновеннее…» Проникновеннее ли? Давайте посмотрим. Для контекста – героя романа Терри Пратчетта «Держи марку!» собираются вешать.

Они поднялись под прохладное утреннее небо, и толпа зашевелилась: раздались улюлюканья и даже редкие аплодисменты. Люди странные существа. Укради мешок капусты – и тебя посадят в тюрьму. Укради тысячи долларов – и тебя посадят на трон или провозгласят героем.

Мойст смотрел прямо перед собой, пока со свитка зачитывали список его преступлений. Он не мог отделаться от мысли, как все это было нечестно. Он в жизни руки ни на кого не поднял. Он даже дверей никогда не ломал. Ему случалось отпирать их отмычкой – но он всегда закрывал за собой. Не считая всех этих банкротств, конфискаций и непредвиденных разорений, что он сделал настолько дурного? Он просто манипулировал цифрами, и только-то.

– Какая толпа собралась, – Трупер перекинул веревку через перекладину и завозился с узлами. – Сколько журналистов. «Новости с эшафота», конечно, куда без них. <…> Видать, многие хотят посмотреть на твою смерть.

Мойст заметил, как к хвосту толпы подкатила карета. Непосвященному могло показаться, что на ее дверцах не было герба – тут нужно было знать, что герб лорда Витинари представлял собой изображение черного щита. На черном фоне. Приходилось признать: у негодяя был стиль…

– А? Что? – спросил Мойст, почувствовав легкий толчок локтем.

– Я спросил, не желаешь ли ты произнести последнее слово, – повторил палач. – Так заведено. Есть у тебя что на уме?

– Я вообще-то не собирался умирать, – сказал Мойст. И это была правда. Действительно, не собирался. Даже сейчас. Он был уверен, что как-нибудь все образуется.

– Хорошо сказано, – одобрил Вилкинсон. – У тебя все?

<…>

Значит, это был конец. Как ни странно, это в известной степени раскрепощало. Не надо больше бояться самого страшного из возможных последствий, потому что – вот оно, и оно уже почти позади. Тюремщик был прав. В этой жизни нужно миновать ананас во фруктовой корзине. Он тяжелый, колючий, шишковатый, но под ним могут оказаться персики. С такой идеей стоило идти по жизни – и значит, сейчас от нее не было ни малейшего проку.

– В таком случае, – сказал Мойст фон Липвиг, – я вручаю свою душу любому богу, который сможет ее отыскать.

Стал бы этот текст еще живее, будь в нем первое лицо? Как будто нет. Он хорош и так, потому что работают другие вещи: круговорот мыслей персонажа, его лихорадочные попытки зацепиться за спасительные детали, упомянутый в главе про стиль пафос на тонкой грани с горькой иронией. Мойст – авантюрист. И даже на пороге смерти его метафоры и наблюдения авантюрны.

Единственное, что важно, какое бы лицо мы ни выбрали при такой фокализации, – четко отделить себя от персонажа: «я» в этом плане может поначалу сбивать автора, мешать отрешиться от своих оценок, понять, каким тот же ирис или бездомную собаку увидит герой, как он оценит новый закон, как опишет мерзкий кофе. То есть снова проделываем что-то на экзорцистском, уступаем персонажу его тело… Но важно это независимо от лица. В третьем проделать такую подготовительную работу тоже может быть тяжеловато.

Мои коллеги обычно предлагают авторам упражнение на раскачку: представить, что ваш персонаж заглянул, например, в ваш холодильник или зашел к вам в комнату. Что он там в первую очередь заметит, к чему потянется, что его возмутит? Задавшись этими вопросами, вы потихоньку отрешитесь от себя. И в полном переключении на героя это поможет.

Немного отдельная тема – второе лицо. Оно экстравагантно, гиперэмоционально, сложно для восприятия, так как не особенно ассоциируется с литературой. Оно прямо говорит читателю: «Герой – ты», даже если с героем у читателя ничего общего. А уж если есть точки пересечения… В удачном варианте в него засасывает не хуже пылесоса. Смотрим на юношу в самом разгаре сложного взросления:

Но что-то ты упускаешь. Что-то ускользает. Что-то важное. Кажется, ответ в зеркалах, в твоем отражении: плечи стали шире, скулы заострились, живота почти не осталось. Ты вырос и знаешь, чувствуешь это. Порой задумываешься: нужно ли было для этого отнимать самое дорогое? Нужно ли было раз за разом слышать стенания мира, разбившие розовые очки?

А он продолжает стенать. Иногда, устав от всего, ты открываешь паблики с новостями – подсел на них, чтобы больше не подглядывать в телевизор, ты ведь слишком взрослый, – и ищешь успокоения, но находишь только больше агонии: мир истерит горящими покрышками и подавленными мятежами, политическими скандалами и территориальными переделами. Ты гасишь экран, ложишься на спину и просто смотришь в потолок, пока не затихнет звон в ушах, пока каждая пылинка вокруг не перестанет кричать; зарекаешься больше никогда так не делать перед сном – но зависимость слишком велика, нет, не зависимость даже, а желание однажды увидеть только сенсационные снимки далеких звезд, мордашки милых животных, счастливые лица, облагороженные города будущего – и не почувствовать никакой боли.

Герой Дениса Лукьянова, художник-подросток из романа «Было у него два сына», обостренно воспринимает реальность, так как недавно разбилась его мечта об успехе. Да и мир поздних нулевых будто сошел с ума: теракты, перевороты, кризисы… Такое «ты» может отозваться многим, ощущавшим себя в те годы – или ощущающих сейчас – уязвимо и тревожно.

Есть и другой механизм работы со вторым лицом: когда через «ты» герой обращается к другому герою, и читатель невольно подглядывает ему через плечо. Этот прием, конечно же, есть в эпистолярных романах, да и в моих «Письмах к Безымянной» влюбленный Людвиг буквально засыпает свою роковую даму посланиями. Но посмотрим мы все же на Асю Демишкевич, автора книги «Там мое королевство». Героиня впервые видит свою будущую лучшую подругу – и в какой-то степени будущий худший кошмар:

После моего первого бесконечно долгого сентября в школе Валентина Леонидовна объявляет, что у нас в классе новенькая. <…> И я понимаю: это ты.

На тебе нет пышного синего платья, вместо него застиранная белая блузка, клетчатая школьная юбка, такая же, как у всех девочек в классе, колготки гармошкой на коленках и стоптанные ботинки. Твои каштановые кудри заплетены в неряшливую косичку, и твой портфель не несет никакой Канцлер.

Девочки в классе неодобрительно разглядывают тебя. Ты смотришь на всех так, как будто вообще не понимаешь, как тебя занесло в эти безрадостные края. Твои глаза большие и зеленые. Это ты – девочка из шкафа.

Интересно, вспомнишь ли ты меня? <…>

Весь этот день я наблюдаю за тобой – тебе явно нет дела до других, кажется, ты любишь рисовать и похожа на дикого зверька, который вдруг обнаружил себя запертым в клетке.

Учительница несколько раз делает тебе замечание за невнимательность. Я думаю, что ты достаточно странная, не знаю почему, но мне это нравится.

Выводы примерно такие:

• Выбирая лицо, мы четко определяем художественные задачи, которые хотим решить, и слушаем свое чувство прекрасного, а также опираемся на фокализацию.

• Иногда, чтобы найти правильное лицо для романа, нужно попробовать несколько вариантов. Написать от персонажа в первом, в третьем, снова в третьем, но с позиции автора… Это еще одно пространство для творческой магии. Иногда история правда выбирает звучание сама.

• А иногда хочется использовать несколько лиц! Делать это тоже можно, но осторожно. У любого резкого перехода – будь то лицо, время, фокализация – должно быть сюжетное обоснование. Например, провалившись глубоко в прошлое и захотев заново прожить какой-то эпизод, персонаж может выпасть из третьего лица в первое. А может, если это травматичный флешбэк, попытаться дистанцироваться – через третье. Может меняться лицо и в снах, и в интерлюдиях, и в шкатулочных вставках, и в видениях, и в письмах. Такие эксперименты читатель примет спокойно, если поймет наши правила игры.

Время

Вокруг него тоже витает целое облако мифов. Как вам такой? «Настоящее время (особенно с первым лицом!) – самый дурной тон в литературе, дешевое новомодное веяние». Или такой: «Будущему времени в литературе не место». Или «Тексты в прошедшем времени какие-то тормознутые и душные».

Наши представления об идеальном времени для романа тоже продиктованы литературным наследием… и еще некоторыми внелитературными, но тоже нарративными практиками. Большинство классики написано в прошедшем времени, все эти «Тамань – самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да еще вдобавок меня хотели утопить». А вот сексом по телефону люди занимаются в настоящем: «Я медленно опускаюсь в кресло. Я распускаю волосы. Я снимаю с себя…» И правда, накладывает на наше восприятие некие отпечатки, да? Попробуем-ка разобраться, как это работает на самом деле. А на самом деле выбрать время, в котором мы будем писать книгу, снова поможет ответ всего на один довольно простой вопрос:

«В какой временной точке находится мой нарратор/фокализатор в момент описываемых им событий?»

В классике существовала вполне логичная установка: «Книжный сюжет – это то, что уже случилось. Персонажи это прожили, и сейчас автор, рассказчик или сами эти многострадальные пирожочки-герои нам все поведают». Какое время здесь просится само? Разумеется, прошедшее. Так оно и стало самым «благородным» и «общепринятым». Предки у него крепкие, напористые: мифы, сказки, эпос – все это создавалось как способ зафиксировать и передать опыт предыдущих поколений, метафоризированный или нет.

 
Гнев, богиня, воспой Ахиллеса, Пелеева сына,
Грозный, который ахеянам тысячи бедствий соделал:
Многие души могучие славных героев низринул
В мрачный Аид и самих распростер их в корысть плотоядным
Птицам окрестным и псам (совершалася Зевсова воля),
С оного дня, как, воздвигшие спор, воспылали враждою
Пастырь народов Атрид и герой Ахиллес благородный.
 

Зачем давать такие нарративы в настоящем времени? Они ощущаются монументальными именно потому, что все уже случилось. И это было легендарно.

Но мы кое о чем забыли. В параллель с таким искусством существовало другое. Драма предлагала прожить историю вместе с персонажами, поприсутствовать в моменте. Примерно так:

На орхестре, в сопровождении музыкантов, появляется похоронное шествие.

Дионис

(останавливает шествие и обращается к покойнику)

Погляди, выносят мертвого. Эй ты, тебе я говорю, покойничек! Снести возьмешься ношу в преисподнюю?

Покойник

(с готовностью приподымаясь на смертном одре)

А ноша тяжела?

Дионис

(показывает поклажу)

Гляди!

Покойник

Две драхмы дашь?

Дионис

А меньше?

Покойник

(снова ложится на одр)

Чтоб мне вновь ожить!

Могильщики уносят покойника.

Зрителю предстояло и предстоит увидеть все, так сказать, в прямом эфире – и это подавалось соответствующим образом на письме. Так у Шекспира, у Мольера, ну а аристофановские «Лягушки» вообще древность – и что там с «дурным новомодным веянием»?

Можно, конечно, возразить: но это же пьесы, их не читали, на них ходили… Во-первых, ходили явно не все. А во-вторых, это не отменяет главного факта, благодаря которому про ту же Троянскую войну существовали как эпос, так и драматургические произведения: любую историю можно как узнать постфактум, так и прожить. Особенно теперь, когда бонусом к театру появились компьютерные игры, ролевки и очки виртуальной реальности, окончательно разрушившие постулат: «Интересная история – это то, что уже случилось».

Вопрос только – как обеспечить читателю эффект присутствия?

Еще один популярный миф: «Настоящее время этот эффект само создает». Можно возмутиться: «Как это миф? Вон, драматурги его так и использовали, сама только что сказала!»

Верно, вот только, как и в случае со связкой «погружение в героя» – «первое лицо», задача не решается так просто. Настоящее время может усилить эффект присутствия, но не создать в одиночку. Мы снова правильно подбираем слова и длину предложений. Детали сцен и связки. Баланс действий и описаний. Написанные в прошедшем времени истории мы тоже проживаем. Для мозга они, если грамотно и захватывающе рассказаны, творятся прямо сейчас.

Трамвай накрыл Берлиоза, и под решетку Патриаршей аллеи выбросило на булыжный откос круглый темный предмет. Скатившись с этого откоса, он запрыгал по булыжникам Бронной.

Это была отрезанная голова Берлиоза.

Так что там с «тормознутостью» и «душностью»? Ведь прожили, и еще как. За счет сильных глаголов (о них уже в следующей главе), ритма предложений и отсутствия лишних деталей, особенно поданных через прилагательные или наречия. Нет, ничего страшного в прилагательных и наречиях, но конкретно тут хватило парочки, а избыток задушил бы динамику.

И все же вернемся к нашим… точкам как основному ориентиру. Вывод, который важно сделать прямо сейчас: мы сами должны хорошо понимать, где хронологически находится наш персонаж или рассказчик по отношению к сюжету. То, о чем он повествует, – для него пройденный этап? Просится прошедшее время. Он проживает историю в моменте, а мы должны «подключиться», как в киберочках? Берем настоящее. Многим историям это подходит идеально.

С будущим временем несколько сложнее: оно создает эффект шкуры неубитого медведя, целую книжку в нем написать сложно. Но оно работает как точечный элемент для так называемых флешфорвардов – забеганий вперед для усиления эмоций, чего-то в духе:

..Я увидел тебя неподвижно лежащую передо мной, в крови и цветах. И закричал.

Я еще не раз приду в этот дом. Я буду бродить по этим комнатам и разбивать зеркало за зеркалом, потому что в каждом будет мелькать твой силуэт. И я буду знать, что никогда себя не прощу.

Кстати, даже подобное повествование не всегда про будущее как таковое. В примере выше, говоря «приду», персонаж, возможно, описывает нам промежуток событий между основным сюжетом, в котором лишился подруги, и точкой, из которой об этой утрате рассказал. А вот если мы добавим «И завтра я тоже приду. У меня осталось последнее зеркало», наше многострадальное время протянется и назад, и вперед.

Трагедия произошла в прошлом.

Герой рассказывает о ней, находясь в некой точке в настоящем.

Винить себя он продолжит и в будущем.

Можно ли смешивать времена и как делать это грамотно?

Прежде всего времена не только можно, но и нужно смешивать, ориентируясь на внутреннюю хронологию эпизода. Все в тексте не происходит одновременно, что-то чему-то предшествует, и это важно промаркировать – правильно выбрав связку между подлежащим и сказуемым или вид глагола. Так работает принцип согласования времен.

Вернемся к старому доброму Лермонтову.

Тамань – самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да вдобавок меня хотели утопить. Я приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак, услышав звон колокольчика, закричал спросонья диким голосом: «Кто идет?» Вышли урядник и десятник. Я им объяснил, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и стал требовать казенную квартиру.

С одной стороны, господин Печорин рассказывает нам историю, которую уже прожил, из некоей точки в настоящем – поэтому в целом повествование выстроено в прошедшем времени: «уморили», «приехал», «закричал». С другой, Тамань, по мнению господина Печорина, не просто была скверной, когда он туда явился, но таковой и остается, о чем он и заявляет с присущим ему напором. В сцене также есть категория постоянства, передать которую тоже помогает настоящее время. Поэтому «я офицер», а не «я был офицером», «действующий», а не «действовавший» отряд. Когда Печорин ругается с десятником и урядником, отряд действует, а служба продолжается. Мы должны это учитывать.

В обратную сторону это тоже работает:

Я устал. Мне нужен сон, но Морфей отворачивается все брезгливее, все насмешливее прячет за спину руку с благословенным красным цветком. Огарок почти истаял; свет уже выхватывает только верх листа; строчки очевидно кривые…

Даже если персонаж что-то проживает в моменте, есть вещи, которые произошли раньше – а он подметил только сейчас, например.

Так у читателя в принципе формируется понимание, что время в тексте движется. Попробуйте-ка взять любой текст и все глаголы в нем поставить в одно время, а может, заодно и в один вид. Как вам? Все по-прежнему понятно?

А если я просто хочу написать часть абзацев в настоящем, а часть в прошедшем?

Здесь сложнее. Необоснованные или слабо обоснованные скачки времени внутри текста создают эффект неряшливого черновика. Давайте посмотрим сами. Михаил Юрьевич, простите, но мы вас чуть-чуть испортим!

Я приехал на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик остановил усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде.

Часовой, черноморский казак, слышит звон колокольчика, кричит спросонья диким голосом: «Кто идет?» Выходят урядник и десятник. Я им объясняю, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и начинаю требовать казенную квартиру.

Такие решения авторы часто объясняют желанием «добавить динамики». Ну мы же хотим показать, что у часового реально дикий голос, урядник и десятник спешат, да и Печорин тоже спешит! Так почему ненадолго не уйти в настоящее? Потом обратно вернемся и ладно…

Нет.

Мы буквально берем Печорина за шиворот и кидаем из точки настоящего, в которой он сидит рядом с нами в уютном кресле и ворчит на Тамань, в точку прошлого – в гущу событий. И выглядит это искусственно, потому что поднимать попу с кресла Печорин не собирался, да и читатель уже пригрелся там, где его посадили. Поэтому наши тушки – что персонажа, что читателя – надо бы оставить на месте!

С другой стороны, сама жизнь и тут подкидывает нам пару лайфхаков.

Хорошо, господин Печорин остается в кресле. Но ту перепалку с урядником действительно помнит в лицах, так помнит, что, болтая о ней, проваливается туда эмоциями! И это прорывается в его рассказ и невольно заражает нас. Как это может выглядеть?

Тамань – самый скверный городишко из всех приморских городов России. Я там чуть-чуть не умер с голода, да вдобавок меня хотели утопить. До сих пор стоят перед глазами некоторые эпизоды того злоключения!

Вот я приезжаю на перекладной тележке поздно ночью. Ямщик останавливает усталую тройку у ворот единственного каменного дома, что при въезде. Часовой, черноморский казак, слышит звон колокольчика, кричит спросонья диким голосом: «Кто идет?» Выходят урядник и десятник. Я им объясняю, что я офицер, еду в действующий отряд по казенной надобности, и начинаю требовать казенную квартиру… [Еще пять предложений о том, как бедняга шатался в поисках крыши над головой.]

Чудо, что мы вообще ее нашли.

Проще говоря, мы выстраиваем ненавязчивый мостик между временами и обосновываем переход через психологические сигналы. Подобные переходы могут быть длинными, но все же ими не стоит злоупотреблять. Персонажа такое может настигнуть в острый эмоциональный момент, в состоянии измененного сознания, во сне, во флешбэке, в мечтах.

А если я хочу менять время от главы к главе?

Становится совсем сложно. В таких экспериментах главное – чтобы это был другой слой текста, мощный ментальный всплеск или в корне другое восприятие событий.

Например, если кто-то из наших героев болтает о делах минувших дней, но так на самом деле их и не отпустил, он может упрямо делать это в настоящем времени, будто остается там. А повествующий параллельно с ним герой, которому важен факт «все прошло», для своих глав выберет чистое прошедшее время.

Увы, выглядеть это – разброс времен у героев, рассказывающих про одно и то же, а то и действующих сообща, – все равно может неряшливо. Поэтому в параллельных, хронологически равнозначных главах от разных фокалов время, как и лицо, желательно бы не менять. Но оно довольно органично меняется во:

• флешбэках;

• сновидениях;

• главах, где на персонажа оказали действие магия, яды, высокая температура;

• вставных новеллах.

Миксовка работает в обе стороны, в зависимости от того, что чувствует герой. Например, наш персонаж рассказывает историю в настоящем времени, проживает ее с нами… но флешбэки дает в прошедшем. Почему? По каким-то причинам ему важно, что «вот это уже прошло». А если, наоборот, флешбэки в настоящем? Это сигнал: «Я не хочу / не могу это отпустить, я живу в этом снова и снова». Хорошо герою от этого или плохо? Ответ на вопрос дает уже сама задумка.

Примерно так мы со временем и экспериментируем. А вместе с фокализацией и лицом оно и формирует режим повествования. На хорошие и плохие эти режимы не делятся. Но работать с ними проще и интереснее, если понимаешь, почему выбран тот или иной.