Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 33 (всего у книги 36 страниц)

– Данные? Данных хватает… – Инга позволила себе улыбку. – Я давно готовилась. Есть… уклонение от налогов, отмыв денег. Далеко не все его доходы легальны.

…и Красноцветову ли не знать.

Сам такой.

Или еще не совсем такой, если держит руку Ксении осторожно, бережно даже.

– …а методы законны. Но… тут нужны толковые люди, чтобы подать правильно. И нет, деточка, совесть меня мучить не станет. Будь я темной, как твоя подруженька, я бы давно его на тот свет отправила. И подумывала, честно. Планировала даже, – губа дернулась, обнажив зубы. – Да только… во мне и его кровь. А это могло обернуться совсем… нехорошо.

– О нем не беспокойся.

Красноцветову хотелось верить.

И Инга, быть может, даже позволит себе. Веру. В одного конкретного человека.

– Хорошо… – она помолчала, ибо говорить о таких вещах сложно, особенно если правду. – Одна из наших способностей – дарить жизнь. Достаточно желания и… капли солнечных слез. Беременность случится с одной… встречи. Я и воспользовалась этим даром.

Она выдохнула.

И окончательно успокоилась.

– Я собиралась использовать ребенка, чтобы получить твои капиталы. Вот… почему ты просто не сгинул тут, а?

– Извини, – Красноцветов развел руками.

– Хорошо, что не сгинул. Теперь я понимаю, что и отец не упустил бы шанса. Да и твой Белов…

– Засранец.

– Еще какой… но отец ты, если хочешь, можешь сделать анализ. Потом. Когда ребенок родится.

Красноцветов заворчал.

Вот дурак. В благородство поиграть решил.

– Сделаешь. Захочешь признать или нет – дело твое… и что касается тебя, девонька, раз уж я жрица, то грешно этим не воспользоваться, – Инга сползла с кровати и остановилась, пытаясь справиться с нахлынувшей слабостью. Красноцветов вскочил. – Руку дай… и нечего так глядеть. Не съем я. И не развалюсь. Не дождетесь.

Руку он подал. И бухтеть не стал.

Хорошо.

Ксения сама выползла из кокона, в котором, к слову, было достаточно уютно. Вот свое одеяло Инга придерживала. Без одеяла ей было как-то… нехорошо.

Да и вообще обстановке изрядно не хватало торжественности.

Но она просто положила руку на живот Ксении, точнее на хлопковую пижаму, в которую девушку обрядили и прислушалась. Так и есть. Ощущалась внутри какая-то неправильность.

Инга её исправила.

Как?

Как-то вот взяла и исправила.

– Горячо, – тихо сказала Ксения. – Извините.

– Ничего… теперь все будет хорошо.

– А… ты?

Оно и вправду, не такая Инга и старая, чтобы «выкать».

– Я? Я уеду. И буду жить, наконец, так, как всегда хотела… воспринимай меня… не знаю, как бывшую жену? Или вроде того.

Ксения кивнула.

– И ты, – Инга ткнула пальцем Олега в грудь. – Чтоб девочку не смел обижать…

– Я дочку не брошу!

– Не бросай. Кто ж тебе запрещает-то?

– Я фонд создам. И тебе… чего надо?

– Покоя, – тихо ответила Инга. – Покоя и тишины. Хотя бы на время.

Наверное, это было странно, но правильно, и, добравшись до кровати – слава всем Богам, Красноцветов не стал метаться со своей помощью, – Инга на неё забралась.

Легла.

Закрыла глаза. И подумала, что это даже хорошо, что телефон сдох… она совершенно не была настроена отвечать на звонки. Она… она просто полежит.

Немного.

Стоило закрыть глаза, и пахнуло летом, солнцем, тем самым зачарованным лугом, на котором, под старою березой, что даже зимой не утрачивала своей зелени, стоял заветный камень.

Камень был старым.

И порос зеленым мхом столь густо, что казался одетым в тяжелую шубу. Инга погладила ей. Теплая какая. И улыбнулась.

И сказала, что камню, что березе:

– Я вернулась… почти. Уже недолго и…

…где-то глубоко внизу бухнуло сердце земли.

Глава 60 В которой все потихоньку проясняется, выясняется и успокаивается

Если можно, а тем более нужно, то как-то и не хочется.

Суровая правда жизни

Инга заснула. Легла и заснула. И Красноцветов, подхватив Ксению на руки – слабенькая она, чтобы ходить, – вынес её из палаты. Огляделся. И, заметив человека в форме, кивнул.

Оно, конечно, вроде и закончилось все, да только спокойнее, если с охраной. Он бы и свою вызвал, да не положено.

Так и сказали, сунув под нос корочки с имперским орлом. Олег же не дурак с особистами спорить. Разберутся как-нибудь…

Врачей вон навезли.

Целителей.

Самое оно приглядеться, поискать толковых для будущего центра.

Олег указал взглядом на палату, и охранник слегка склонил голову. На этаже их, выделявшихся черным цветом формы, набралось с дюжину. Бродят, что вороны…

– А ты где устроилась? – спросил он, поняв, что понятия не имеет, куда идти. Местечковая больничка, конечно, не сказать, чтобы велика, но и бродить по ней глупо.

– Там. Рядом. С девочками…

– Как они?

– Да неплохо. Отпусти.

– Еще чего. Пол холодный, а ты без тапочек. И вообще… – он подумал, что и сам-то без тапочек, да и вовсе в полосатой больничной пижамке, явно ношеной, да еще и маловатой чутка. Но лучше так, чем собственная, измаранная в грязи одежда.

Одежду забрали военные.

И все-то, что было при Олеге. Держались они вежливо, и Олег решил, что с него не убудет. Оно ведь с государством дружить полезнее.

Пашку бы отыскать, распорядиться, чтоб привез. И одежды, и… в принципе. Хотя, глядишь, завтра и выпустят.

Или послезавтра.

Главное, что в принципе выпустят.

– Выйдешь за меня замуж? – тихо спросил Олег.

– А… ты…

– Ингу ты слышала. Вот ведь… все беды от таких баб. А с виду тихая, мирная… – он покачал головой, а Ксения рассмеялась. – Выходи… хорошо жить станем. Хочешь тут, хочешь поедем куда?

– Куда?

– А куда скажешь.

– Я… не смогу, – она уткнулась в плечо Олега. – Мне надо… кое-что сделать.

– Что?

– Отпустить маму.

– В смысле?

– Водяницы не совсем люди, точнее, совсем не люди. Они живут долго, очень долго, а потом уходят. Иногда насовсем, а иногда… тот камень, который Инга принесла, он из воды. И если положить в родник, то родник оживет, а потом, когда-нибудь, в нем появится водяница.

– Тогда родник надо выбрать хороший.

– Но пока она маленькая, ей нужна сила. И тот, кто будет родник хранить. Отец один не справится. Он воду не слышит.

– Ну… – Красноцветов подумал. – Тогда надо тут дом ставить. Не проблема.

– А…

– Да денег у меня хватает, поставим. Что до дел, то кое-что и отсюда решить можно, а там… управляющие мне на кой? Пусть вон управляют, а я следить буду. Ну и… как получится. Так выйдешь?

Ксения зажмурилась.

Сделала глубокий вдох.

И сказала:

– Да!

Вот… теперь бы еще найти кого…

Олег обернулся и, зацепившись взглядом за охранника, который делал вид, что совершенно не слушает их, сказал:

– Нам бы жреца. И кого из этих… бюрократов.

– Олег!

– Что? А то вдруг да передумаешь…

– Глупый ты…

Может, и так, да только Красноцветов своего не упустит. А то ведь женщины такие, чуть отвернешься, а у них уже планы на жизнь поменялись.

Нет уж.

 Мне не спалось.

Вот вроде бы как сутки на ногах. И магическое истощение в легкой форме, сразу тремя целителями подтвержденное, и переживания, нервы, которые никуда-то не делись.

Руки вон подрагивают.

И слабость страшная. Ощущение такое, что, стоит глаза закрыть, мигом в сон провалюсь. Обманчивое. Глаза я закрывала. И лежала тихо-тихо, прислушиваясь к Васькиному сопению. Вот кто сомнениями не маялся, но лег и уснул.

Калина… ушла в свою палату.

И Ксения.

А мы вот с Васяткой вдвоем остались. И от этого было страшновато. Нет, мне сказали, что тетушка жива, что с нею-то все в порядке и будет тоже в порядке. Потом. Когда закончится детоксикация, поскольку из организма нужно вывести всю ту дрянь, которой её накачали.

Об этом думалось.

И о том, что случилось внизу. И еще о том, что надо бы сказать, какая я теперь. А страшновато. Некроманты… нет, их больше не считают порождениями тьмы, да и костер мне не грозит, скорее грозят открывающиеся перспективы, потому что некромантов немного.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍

Некроманты – ценный государственный ресурс. Нам в университете говорили. И… и ощущать себя ресурсом, пусть даже и ценным, было неприятно.

И как теперь?

Опять учиться?

И где? Возвращаться в родной универ? Нет… не хочу. Не заставят. Или…

Я тихонько встала с кровати. Замерла. Но Васятка только губами причмокнул и пробормотал что-то совсем уж непонятное.

Хорошо ему.

А у меня опять бессонница… и попросить, что ли, зелья какого? Нам ведь предлагали. Я отказалась, а теперь жалею.

Из палаты я выходила на цыпочках, по стеночке, потому как слабость никуда не подевалась. Но и сидеть внутри было невозможно. Ко всему день на дворе. И люди… людей хватало. Что в белых медицинских халатах, что в черной униформе, что без формы, но в одежде обыкновенной, и это само по себе подозрения внушало.

– Маруся? – окликнули меня.

И я обернулась.

А пижама сидела на некроманте… нелепо. Хотя сомневаюсь, что я выглядела краше в широкой больничной сорочке. Халат бы к ней, но не выдали. И то…

– Не спишь?

– Не могу.

– Попросить, чтобы снотворное дали? – он обеспокоенно. Я покачала головой и сама взяла его под руку. Для надежности. Что-то подсказывало, что если вдруг со мною обморок приключится, то в больнице я застряну надолго.

А вот если под руку некроманта взять, то оно как-то… спокойнее.

– Просто не сидится. Там. Нас в сад выпустят? Тут сад есть. Небольшой.

И запущенный. А может, не сад, но парк, главное, что был за больницей закуток с живой зеленью. Пара старых вязов, клен, что по осени одевался багрянцем, разросшиеся кусты жасмина и лавка, возле которой приткнулась массивная урна. Лавку давно облюбовали курильщики, и пахло здесь не только зеленью и цветами, но и табаком.

Я присела.

– Что теперь будет? – пожалуй, именно этот вопрос волновал меня больше всего. – Я ведь… артефакт… мы договаривались…

– Корона не в обиде, – Николай присел рядом. – Скажем так, даже Император не рискнет оспаривать решение богини.

Это хорошо.

С одной стороны. Слишком темной, слишком жуткой была вещь, что осталась в алтаре. С другой… это богине претензий не выскажешь, а мне так можно.

– Относительно тебя мой дед возьмет на себя переговоры. И не сомневайся, компенсацию выбьет максимально возможную.

– Я не о ней думаю, – я обняла себя. На улице было жарко, полдень скоро, но меня все одно подзнабливало. – Вообще… я ведь теперь некромант, так?

– И немалой силы, – Николай улыбнулся.

– И что мне с нею делать?

– Что хочешь.

– Ничего не хочу.

Хотела я вернуться в палату, лечь рядом с Васяткой, обнять его и лежать так, возможно, до скончания времен. Или нет? Сама не понимаю.

– Это от усталости.

– Мне учиться надо будет, да?

– Да.

– Я не хочу в университет… была там история…

– Знаю, – меня остановили мягко. – Дед выяснил. И… весьма скоро в университете появится новое руководство.

– Не стоило.

– Дело даже не в тебе, Маруся, – он сказал это ласково-ласково, и я тихонько вздохнула. – Дело в том, что человек, который допустил подобное, просто не может руководить университетом. В конце концов, он под покровительством Его императорского Величества, а стало быть, эта история бросает тень и на корону.

Как-то легче не стало.

– Дед сказал, что уже идет речь о создании ревизионной комиссии. Будут поднимать все дела за последние лет десять…

Определенно не стало.

– Но университет и не обязателен. В конце концов, базовое образование у тебя есть, а все то, что касается специфики силы… думаю, разберемся.

На душе стало теплее.

И спокойнее.

Если он собирается разбираться, то… то не уедет. Сегодня. И завтра. И еще какое-то время.

– Дело даже не в образовании, – я, наконец, поняла, что именно было не так. – Я… я просто не хочу опять сталкиваться… с этим!

– И не столкнешься. Скорее всего. Настолько развитая нелюдь – явление до крайности редкое. Я вообще удивлен, что случилось увидеть.

– Нет… не только нелюдь. Восставшие мертвецы, упыри, нежить… вот не мое это! Я людей лечить хотела! Всегда… как тетя!

– И лечи, – Николай обнял меня. – Некроманты не так часто выбирают медицину, но уж те, которые идут… ты ведь ведьма. Была. Должна бы знать!

Я мысленно дала себе пинка. Конечно, тетушка ведь рассказывала. Она рассказывала, а я слушала, только как-то не так, что ли.

– Но тогда подучиться все равно нужно будет, медицинский профиль – совсем не мой. Да и целительством ведает иное заведение, но тебе будут рады.

Хотелось бы верить.

И я поверю.

Потом. Когда усталость пройдет. Нет, надо было бы снотворного попросить. И попрошу. Вот договорим и сразу попрошу, чтобы, как в сказке, проспать три дня и три ночи.

От этой мысли разом полегчало.

– И еще… дед хочет поговорить с твоей тетушкой.

– Васятка, да?

– Да. Подозреваю, разговор будет сложным.

Это я уже знаю.

– Но мы не позволим ему вмешаться.

– Мы – это кто?

– Я. И дядюшка мой. Мама опять же… мама очень за тебя беспокоится.

– Почему? – я нахмурилась. Как-то подозрительным вдруг показалось этакое беспокойство чужой мамы о моей особе.

– Она мечтает, что я женюсь.

– На мне?

– На ком-нибудь.

Чудесно. Я, выходит, вполне подхожу на роль «кого-нибудь»? Николай, кажется, сообразил, что ляпнул что-то не то.

– Не обижайся.

– На что? – я тут же обиделась, кажется, исключительно из чувства противоречия.

– Я не слишком умею объяснять. Наверное, поэтому педагога из меня не вышло, но… таким, как я или ты, нам сложно найти пару. Тьма не всякого принять готова.

– Тьма?

– И она тоже. Просто… без неё ничего не получится.

Ага.

То есть, наверное, это что-то да значит. Я сама, кажется, не так давно завидовала предопределенной любви оборотней. И вот, пожалуйста… только теперь почему-то не завидно.

– Когда отец увидел маму, другие женщины просто перестали для него существовать.

– То есть… – у меня уши стали горячими. Я даже пощупала, чтобы убедиться, что полыхают они исключительно в моем собственном восприятии.

– Я тебя заметил еще там, в университете.

– Ты говорил.

– Заметил, а подойти постеснялся. Нашел сто причин этого не делать. И… дурак был.

– Был?

– Был. Больше я тебя не упущу.

Сказано это было с мрачной решимостью.

– Знаешь… – у меня вырвался нервный смешок. – Звучит это как-то… слишком уж… сурово.

– Как есть, – Николай криво улыбнулся. – Не думай. Я не стану тебя торопить. Пусть все идет, как идет, но… твоя тьма тоже меня признала.

А значит, вариантов у меня немного.

И… и почему мне вообще не хочется думать о вариантах? Я широко зевнула и легла на лавку, устроив голову на коленях Николаева.

…Маруся Николаева…

А что? Звучит вполне себе. Без лишнего пафоса.

О чем я вообще думаю? О будущем. Взрослые серьезные люди всегда думают о будущем. И я не исключение… да. В этом и дело.

– Может, вернемся? – обеспокоенно сказал Николай.

– Не хочу. Я тут полежу. На солнышке… – внезапная мысль кольнула. – Слушай… а если некромант, то это не значит, что я на солнышке лежать не могу?

– Не значит.

Я скорее ощутила, чем увидела снисходительную его улыбку.

– Даже загорать можешь, если желание будет.

Загорать… загорать – это хорошо. Просто замечательно.

– А…

– Кровавые ритуалы совершать тоже не обязательно. Более того, их крайне не рекомендуется совершать…

– Чудесно, – не чувствовала я в себе тяги к кровавым ритуалам. – Но я про другое… драгоценности, те, которые рубиновые… я их тоже Богине отдала. Как думаешь, не станут требовать?

– У Морриган? Сомневаюсь.

– У меня!

Смешно ему. А я… я и с даром своим не расплачусь.

– Не жаль тебе? – серьезно спросил Николай и пальцы свои в волосы запустил, перебирает, гладит. Хорошо-то как… я глаза и закрыла.

Ненадолго.

– Нет. Они… то, что я видела… они прокляты. Возможно, конечно, дело не в них, но… мама, бабушка… её бабушка… я понимаю, что они оставались одни. И… если предположить… прабабка их украла у своей матери, и та могла ведь разозлиться? И разозлилась… и вот мы не счастливы. Мама уже знала, что дело в них, но расстаться не решилась, – я выдохнула. – А мне будет проще самой. Да и медальон остался… вряд ли он имеет какую-то ценность, тем более изъяли.

– Вернут, – пообещал Николай. – Я деду скажу. И все вернут.

Я зевнула.

И хотела сказать, что тогда ладно, если деду, но не успела: все-таки усталость взяла свое, и я провалилась в сон…

Когда Оленьке принесли телефон, она позвонила матушке. Просто… матушка должна же волноваться за своего ребенка? Так Оленьке казалось, но спустя пару минут разговора возникло почти непреодолимое желание взяться за секиру.

Или хотя бы трубку в стену швырнуть.

Разве можно вот так…

Она положила телефон на тумбочку при кровати и уставилась на него. Телефон продолжал бормотать что-то матушкиным голосом о потерянной репутации, о том, что в этой потере – исключительно её, Оленьки, вина. И что роду придется отказаться от Оленьки, иного выхода нет.

А еще инспекция предстоит.

И ревизия.

И другие какие-то ужасы. В научных кругах слухи поползли, и опять же Оленька виновата. Нет, не в том, что пускала, просто уродилась она тупенькой.

Никчемною.

И теперь этой никчемностью своей всех погубила. Так что лучше Оленьке исчезнуть. Куда-нибудь далеко-далеко, чтобы никто-то в Петербурге, да и вовсе в Империи о ней не слышал.

Не вспоминал.

И…

Она всхлипнула и вытерла ладонью сухие глаза. Вот еще, плакать… да она… она не просто так Оленька… уже не Верещагина, но… воплощение богини.

И секира у неё имеется волшебная.

А девушка с секирой в жизни не пропадет.

– Госпожа? – Игнат нахмурился.

Опять он вошел, а Оленька и не заметила. Она поспешно протянула руку к телефону и отключилась.

– Что-то произошло?

– Нет… да, – Оленька вдруг передумала. Ей так надоело притворяться, будто бы все хорошо. – Это мама… сказала, что я больше не Верещагина. Что род от меня отказывается. Что… это я сама все придумала, с подменом работ и вообще… будто не понятно, что меня и слушать не стали.

– Обман – это плохо.

Он произнес это серьезно, и Оленьке стало вдруг невероятно стыдно.

– Я… понимаю. Теперь. И не хочу врать. Я уже дала показания. Рассказала, что знаю… диплом мой, скорее всего, признают недействительным. Возможно, штраф дадут… – она тяжко вздохнула, поняв, что проблемы только начались. – А платить его чем? Мне дед оставил кое-что, но… если от рода отрешили, то денег точно не дадут.

– Если госпожа позволит, я могу заняться этим вопросом.

– Не госпожа, – Оленька мотнула головой. – Какая я тебе госпожа… какая я в принципе… ай.

Она махнула рукой.

– Я даже не знаю, кем я по паспорту теперь буду.

– Если… вы позволите, я могу заняться и этим вопросом.

– Почему? – в чужую доброту, точнее, в доброту этого конкретного человека верилось слабо.

Вот не походил он на тех, кого принято называть добрыми. Скорее уж наоборот. Охрана и та отступала, когда Игнат появлялся в коридоре, будто чуяла… опасное.

И Оленька чуяла.

Но это опасное нисколько не пугало.

– Богиня одарила вас своим благословением, Ольга…

– Отчества у меня теперь тоже нет.

– Возможно, это к лучшему.

– К лучшему?

– Когда я вынужден был покинуть дом и оказался в мире, принадлежащем людям, сперва я растерялся. Я испытывал лишь ярость и обиду. И не желал видеть ничего-то вокруг. Но постепенно ярость улеглась. И я понял, что передо мной открыты многие возможности.

– Какие? – Оленька в упор вот не видела перед собой возможностей.

Бал? Да её теперь ни в одном приличном доме не примут. Более того, она вовсе, можно сказать, исчезнет для общества, если даже решит остаться в Москве или Петербурге.

А деньги? Наследство деда…

– Не стоит волноваться, – Игнат опустился на корточки и заглянул в глаза. – Ни одна беда не стоит ваших слез.

Она… не о таком мечтала. Но все равно приятно.

– Еще скажите, что влюбились.

– Влюбился.

– В меня? – Оленька посмотрела на свои руки, которые еще покрывали царапины. – Или в ту, которая носила доспех? Я ведь – не она! Я… совершенно обыкновенная, понимаете? Напрочь обыкновенная. Не слишком умная. Невезучая, похоже… красивая, но… много тех, кто куда более красив.

А главное смотрит внимательно.

– И дар у меня слабенький.

– Это к лучшему.

– Почему?!

– Дар людей слаб, когда сильна кровь Дану, – спокойно ответили ей. – Не будь её, вы бы, возможно, сумели поднять секиру Бадб Неистовой, но вряд ли выжили бы после этого.

– Да? – о таком Оленьке не говорили.

С ней вообще мало говорили.

Даже девушки, которые поначалу вроде бы отнеслись к ней если не как к своей, то всяко не чужой, теперь вдруг сторониться стали.

– Да. И я знаю разницу. А еще знаю, что далеко не все созданы для великих свершений.

Почему-то прозвучало это совсем даже не обидно.

– И вряд ли найдется в мире мужчина, который рискнет взять в жены Неистовую…

– А вы… вот так и готовы?

– Я получил свой дом. Не один. Отец… решил, что я готов принять свою долю наследства. Я не знал, что имею право. У людей порой до крайности запутанные законы, особенно что касается наследства. Но теперь у меня есть, куда привести женщину. Если, конечно, она захочет.

Оленька не знала.

Она… она даже толком не поняла, что именно ей предлагают.

– Ваш отец не обрадуется, если вы… возьмете в жены… – она запнулась. А вдруг он подумает, что Оленька уже согласна? А она не согласна!

Она не настолько отчаялась, чтобы вот так выходить замуж за первого встречного.

Даже если этот встречный… он не похож на других мужчин, что появлялись в Оленькиной жизни. Совершенно не похож. Он… спокойный.

И серьезный.

И кажется, точно знает, что делать. Дедушка таким был. Нет, не внешне, но по характеру. Рядом с дедушкой Оленька тоже чувствовала себя защищенной.

И… нужной.

– Мой отец предоставил мне свободу.

Ага, Оленькина матушка тоже. Оленька покосилась на телефон. Идти-то по здравому размышлению некуда.

– Но он не обрадуется.

– Возможно. Однако он дал мне право выбора. Я выбрал. Что до остального, то имя Бестужевых все-таки многое значит в мире людей.

Надо же… Оленька и глаза прикрыла.

Бестужевы.

И тут Бестужевы… а главное, смешно получится. Матушка так хотела выдать её за Бестужева.

Ерунда какая-то.

– Я вас не тороплю, – сказали ей.

И Оленька поверила. А еще окончательно успокоилась. В конце концов, у нее доспех имеется и секира. И этот вот, который сидит, смотрит и уходить, кажется, совсем не планирует.

К счастью.