Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 21 (всего у книги 36 страниц)

Глава 36 Где речь идет об опасных женщинах

Прежде чем диагностировать у себя депрессию и заниженную самооценку, убедитесь, что вы не окружены идиотами.

Совет мудрого человека

Беломир Бестужев к женщинам относился с некоторой долей подозрительности. Особенно к таким вот, чересчур красивым, которым самое место на подиумах, а они в деревне подвизаются.

Сарафанчики надевают.

Волосы в хвост собирают, будто бы так и надобно. Но сами-то знают, что хороши. Точно знают.

Вот конкретно эта знала наверняка.

А еще ей что-то понадобилось от Беломира, иначе с чего бы она ждала его. И главное, тени сомнения не возникло, что ждала. Присела вот на травке, веночек плетет, песню напевает, но взгляд её нет-нет и поднимается на тропу. И главное, место выбрала удачно, так, что и тропа видна, и лес. Не пройдешь к усадьбе незамеченным.

Он-то, в принципе, и не собирался, но… привычка – дело такое.

– Выходи, – сказала Калина, увязывая тонкий стебелек незабудки среди прочих. – Я тебя слышу.

– Это вряд ли, – Беломир выступил из сотворенной тени.

– Не ушами. Силу твою. Тебе, к слову, не говорили, что обращаться к ней пореже следует. В твоем-то состоянии?

И глянула снизу вверх так, что взглядом полоснула. Будь он помоложе, отступил бы. Но нет, устоял, голову склонил в притворном покаянии.

– Говорили, – и поклон отвесил. – Да только смысл? Сколько веревочке ни виться, а все одно…

– Ты поэтому женщин избегаешь? – она венок замкнула, перекинула длинную травинку, увязывая цветочную петлю воедино.

– Гм, мне казалось, что мы не настолько хорошо знакомы, чтобы обсуждать подобные вещи.

Не то чтобы Беломир смутился. Для этого все-таки нужно чуть больше неудобного вопроса и излишне любопытной девицы.

– Не знаю. Ты ведь в наши дела нос суешь. Зачем к богине приходил?

– Жрица?

– Еще нет, – она покачала головой и венок примерила, но тот оказался слишком велик, соскользнул на плечи душистым воротником. Калина его сняла и протянула. – Тебе хорошо будет. А жрицей пока матушка моя… надобно вас познакомить.

По спине пробежал холодок.

– Но я заглядываю… на осенние костры, пожалуй, и поделюсь своей кровью. А там будет, что будет, – сказано это было с печалью.

И…

…определенно, не стоило верить красивым женщинам.

– Она велела тебя найти.

– Матушка?

Калина покачала головой, и холодок стал ощутимей.

– Будто у меня иных забот нет. Мне в другом месте быть бы, но иногда отказать… невозможно, – она слегка поморщилась. – Ты пришел. И ушел. Ничего не оставил. Нехорошо это. Невежливо.

– Мне… жаль, – вполне искренне сказал Беломир, а ему протянули руку и попросили:

– Помоги подняться, ноги затекли. Устала я тут сидеть. Где был? Еле дождалась.

Вот ведь, и знакомы-то всего ничего, а она уже с вопросами. Но Беломир хмыкнул:

– В город ездил. Нужно было со старым другом встретиться. Отдать кое-что.

– Кровь Марусину?

– А…

– Она жаловалась, что пол-литра сцедил.

– Да там и ста миллилитров не будет! – возмутился Беломир. Вот… женщины.

– Может, и так…

– Слушай, а тебя в принципе ничего не смущает?

– А что должно? – она разминала ноги.

– Ну… как бы… ночь на дворе. И темень. А ты сидишь тут, веночки плетешь.

– Надо же чем-то себя занять, – пожала плечами Калина. – А что ночь, так… самое время. Идем.

И за руку потянула. Мелькнула мыслишка, что ничем хорошим этот поход не закончится. И надо бы отказаться вежливо. Но что-то подсказывало, что не позволят.

– Или боишься?

– Боюсь, – Беломир не сделал ни шага. – Я взрослый адекватный человек. Я боюсь идти ночью к жертвенному камню темной богини.

– Думаешь, сердце вырежу?

– А не вырежешь?

– Ну… – Калина ненадолго задумалась. – Если такова будет её воля, то, возможно, и вырежу.

– Вот-вот, – Беломир прижал руку к груди. – Понимаешь… как бы тебе объяснить. Я еще пожить хотел бы. Наверное. Честно… сам не знаю.

– Запутался?

– Есть немного.

– Она поможет. И… нет, твоя смерть ей без надобности. Но в тебе есть то, что ей нужно.

– Как-то вот… только не обижайся, но звучит это не слишком обнадеживающе.

– Я не обижаюсь. Но… – Калина склонила голову. – Это надо тебе. Не ей. Древняя тьма тебя сожрет.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Беломир хмыкнул. Надо же… как просто. Древняя тьма. Никаких негативных энергетических потоков, локальных аномалий саркомоподобного типа развития и прочей научной лабуды, которой умники пытались прикрыть очевидное: они понятия не имели, что происходило с Беломиром.

И как это остановить.

И вообще…

– Древняя тьма – хороший аргумент.

– Ты долго её носишь, – Калина подхватила его под руку, и жест этот получился до крайности хозяйским.

– Да уж прилично.

– Устал?

– Есть немного.

– Ты сильный. Другого кого сожрала бы.

– И меня сожрет, – особых иллюзий Беломир не испытывал. Впрочем, как и страха. Он свое отбоялся. А умирать не страшно, только бы еще Наташку вытащить.

И племяша найти.

Или племянницу.

А здесь… здесь не обойтись без помощи. В сельсовете зарегистрировано две дюжины детишек потенциально подходящего возраста.

Глянуть бы на них.

Свою кровь Беломир почует, с тьмою ли древней или без неё, но… дальше-то что? Может, от непонимания и медлил. Ведь, если подумать, живет себе где-то женщина. Хорошо или плохо, но как-то ведь живет. А тут он со своим признанием.

И отец следом.

С него ведь станется, получив новую надежду рода, прибрать её к рукам. Особенно если мальчишка… одаренный мальчишка. И… и обманываться не стоит. За Беломиром приглядывают точно так же, как и за Николаем. А стало быть, любой неосторожный поступок может боком выплыть.

Сашка не зря семью прятал.

И теперь Беломир не был уверен, стоит ли её искать.

Шли… молча. Будущая жрица задумалась о чем-то вечном и глубоком, что, впрочем, не помешало ей напялить венок на голову Беломира. Он как-то сразу и проникся, вспомнив, что в древности жертвы богам украшали.

Давешняя поляна открылась с другой стороны. И главное, Беломир точно помнил, что добраться до нее не так и просто, а вот поди ж ты, только до лесу дошли, и вот нате вам, поляна.

Мох в лунном свете кажется черным.

Камень белым.

И кости из мха выглядывают, серебрятся. Красиво. По-своему.

– Иди, – Калина руку выпустила и к камню подтолкнула.

– И… делать-то что?

– Не знаю. Сам придумай.

Придумай? Да он с детства фантазией не отличался. А тут богиня… и что она говорила? Пришел и ушел. Не поздоровался, подарка не оставил.

Невежливо.

А ведь женщина и…

– Доброго дня… то есть, ночи, – сказал Беломир, откашлявшись. Оглянулся на жрицу, которая, присев на коряжину, снова плетением венка занялась.

То ли любила это занятие, то ли посчитала, что одного венка для украшения жертвы будет маловато.

– Прошу простить меня за неучтивость. Я и в мыслях не имел обидеть вас…

…вот как-то глупо со стороны, наверное, выглядит. Стоит он перед камнем навытяжку и разговаривает в пустоту. И главное, пустота эта ощущается.

А камень…

Камень белый, что из молока отлитый, и гладкий такой, и тянет прикоснуться… и… надо что-то подарить. А вот что? В карманах карамельки треклятые и только-то… карамелькой богиню угощать как-то совсем не комильфо, но рука сама тянется, сыплет все, что есть, вместе с крошками и мятым талончиком, завалявшимся невесть с каких времен.

Нелепые подношения касаются камня, чтобы исчезнуть.

А Беломира обдает горячею волной, с ног до головы. И дышать становится невозможно, а то темное, спеленутое зельями целительскими, приглушенное, но живое, вдруг вскидывается навстречу. И боль пронзает тело, корежит, сбивая с ног.

Он упал бы.

И упал.

Только руки выставил в последний миг. И камень сам нырнул под ладони. Беломир лишь успел удивиться тому, до чего тот был горячим.

И твердым.

А из горла, из носа хлынула кровь. Кровь, кажется, именно то, что нужно, а не эти вот… карамельки. Успел подумать и…

…снов он не видел. Давно.

И теперь понял, что это совсем не сон даже. Это по-настоящему. И что сном, пожалуй, было все то, что происходило после того, как Беломира убили.

А его убили.

Они шли.

Долго.

Наверное, в объективном времени не очень, но там, в серых песках казалось, что они вечность уже бредут. И в уши вновь ударил крик Сереги, которого утянули в круговерть тьмы. А она вдруг взглянула на Беломира сотнями глаз.

Разглядывая.

Запоминая.

– Нет уж, – сказал он, облизав пересохшие губы. – Хрен вам, а не… я так просто не дамся.

Маг он или так, погулять вышел?

Правда, сила отзывалась слабо, придавленная темной бурей. Да что сила, каждый вздох давался с трудом.

– Хрен… вам.

Он вдохнул так глубоко, как только мог, давясь песком и черной силой. Едва не закашлялся.

Не успел.

Буря улеглась, отползла, открывая дорогу мертвецам. И те брели, ковыляли навстречу, не спеша, точно зная, что никуда-то Беломир не денется.

Он и не собирался.

…надо же, а ему казалось, что ничего-то не помнит. Это все разум хитрит, норовит спастись от безумия. Спрятал память. А теперь распахнул, что гостеприимный хозяин сундуки. Мол, бери, пользуйся.

Беломир вскинул руки.

Пальцы сами собой сложились родовым знаком, а клинок врезался в бедро. Правильно, наставник говорил, что нельзя быстро, что кровь должна идти, но не опустошить тело во мгновение ока, ибо тогда волшба будет слабой.

Мертвецы завыли. А вокруг Беломира заклубилось облако стужи.

Снег был холодным.

Буря…

…Сашка вот тоже вызвал, разменяв всего себя на ледяную стену, ту самую, что встретила удар тьмы. Встретила и выдержала. А следом и другие. Род – это не просто имя. Это сила, которую получаешь в дар от предков, а с нею и право воззвать к этому дару.

Бестужевы взывали дважды.

Но жизнь заплатили лишь одну. Почему?

Он вдруг очнулся, поняв, что стоит перед белым камнем на коленях, и его выворачивает, то ли кровью, то ли той тьмой, что поселилась внутри. Главное, рвало долго и со смаком, и рвота исчезала точно так же, как до того исчезли ириски и кровь.

И…

Все-таки…

Почему он выжил?

Чья-то теплая ладонь легла на затылок, успокаивая. И Беломир опять отключился. Да уж… предчувствия не обманули. Нельзя верить красивым женщинам. Особенно если они жрицы злой богини.

Дед позвонил ближе к полуночи, когда Николай и придремал уже, здраво рассудив, что здоровый сон – вещь необходимая. Где-то там, на грани сна и яви, ухала сова, жалобно плакал козодой, да и вовсе мир наполнялся привычными ночными звуками.

Николай слушал.

И дремал.

А потом зазвонил телефон, разрушая хрупкое равновесие.

– Да, – сказал Николай, сожалея, что уснуть-таки не удалось.

– Доброго вечера, дорогой внук, – церемонно произнес дед.

Стоило услышать скрипучий этот голос, как остатки сна слетели, а глубоко в душе появилось нехорошее такое предчувствие.

Николай сел.

И подавил зевок.

– Доброго, – сказал он, испытывая лишь глухое раздражение.

– Весьма рад слышать…

– Дед, что нужно?

Он буквально видел, как скривился старик.

– Дурно тебя Наташка воспитала, – не удержался Бестужев-старший.

– Да нормально, – второй зевок подавить не удалось. – Просто… время позднее. И думаю, если звонишь, то что-то да случилось. Такой занятой человек, как ты, дедушка, не стал бы тревожить в столь поздний час по пустякам.

Получилось как-то… двусмысленно, что ли.

В трубке же раздалось сопение деда. А ведь сколько ему? Не молод, конечно, но и не сказать, чтобы удручающе стар. Маги живут дольше обычных людей, особенно те, кто имеет возможность обращаться за помощью к целителям.

Дед имеет.

Он регулярно появляется во дворце, и ни одного-то заседания Совета не пропустил. И там уже, под золочеными сводами, Бестужев удивительным образом преображается, словно все годы и горести остаются где-то за воротами императорского дворца.

– Случилось, – произнес дед этак, со смыслом. – Расскажи-ка, внучок, чем ты таким прелюбопытным занимаешься?

– Да вот… аномалию изучаю.

– Какую?

– А тебе зачем?

– Любопытно.

– Дед, – Николаев выбрался из палатки и полной грудью вдохнул теплый ночной воздух. Пахло… пахло застоялою водой и тьмою, но этот, последний аромат, кажется, чувствовал лишь он. – Не финти. Говори уже прямо, что тебе надо.

– Беломир объявился?

– Да.

– И как?

– А как надо?!

– Коля!

– Я уже третий десяток как Коля, – огрызнулся Николай. – Нормально. Жив. Бодр. Передает привет…

Дед фыркнул.

…а ведь он многое знает, о том, чего не найти в архивах, даже если архивы эти – императорские, тем паче последние особенно пострадали во время войны, а до войны смута приключилась, до нее же – еще одна война. И… многое сгорело.

Утрачено.

Или сокрыто от посторонних глаз.

– Скажи, дедушка, – Николай выдавил это слово из себя. – А с чего ты вдруг таким интересом к науке проникся? Или не к науке?

– Мир чем занимается?

– Да ничем. Бродит по округе, комарье цепляет, девкам головы дурит.

– Девкам? – подобрался дед.

– Не в том смысле, он просто… – Николай махнул, не зная, как подобрать правильное слово. – Дурит и только.

– И как? Глянулась какая?

– Ему?

– Тебе.

Вопрос заставил насторожиться.

– Дед, а дед… – Николай пнул кочку. – Ты ж, верно, сам все знаешь… донесли? Или твой… как его… отправил бродить окрест?

Дед крякнул.

– Скажи, пусть уж приходит, нечего ему по лесу шариться, местные и без того нервничают. Еще пальнет кто с дури…

– Ничего, выдюжит, – отрицать очевидное дед не стал.

– И все одно. Пусть уж придет. Глядишь, и пригодится сила его.

– Нашли, стало быть?

– Практически, – Николай покрутил головой, но было тихо. Стояли темными горбами палатки, и разглядеть, есть ли кто в них, не представлялось возможным.

…он надеялся, что Верещагина, куда бы она ни ушла, вернулась-таки.

Обижена.

И делает вид, будто знать не знает Николая. Оно и к лучшему, но уходить в лес…

…может, стоит заглянуть?

– Рассказывай, – велел Николай. – Что знаешь.

И поддел:

– Если, конечно, знаешь, а не так…

– Обмен?

– На что?

– Я тебе про камни проклятые, а ты мне про то, кого тут Мир сыскал.

– А кого должен?

– Решайся, – дед пропустил вопрос мимо ушей. – Я ведь многое знаю, внучок… и знанием поделиться могу. Не один ты в нашем роду с темной силой был, оно-то верно, что Бестужевы большей частью стужей повелевают, но и некроманты водились… особенно один наш предок отличился. Был любимым учеником Якова Брюса, коль слышал про такого.

– Слышал, – признался Николай, уставившись на палатку. – Как не слышать.

– Вот…

И дед замолчал, позволяя Николаю самому сделать выводы. Вот же… интересно, что ему от дядюшки понадобилось. Да и… ото всех.

– Знаешь, а ведь они от тебя уйдут, – сказал Николай.

– Кто?

– Сестры. И мама. И я тоже. Беломир уже ушел. Ему недолго осталось. Ты знаешь?

В трубке раздался протяжный хрип.

– И с кем ты тогда останешься? Деньги, власть… деньги и власть. Надеюсь, этого тебе хватит, чтобы счастливым быть, – Николай медленно обходил палатку полукругом.

– Да что ты, мальчишка… понимаешь!

– Ничего, наверное. И понимать не хочу. Не хочу становиться наследником древнего и уважаемого рода, если после этого я стану собственностью этого рода. Не хочу жениться на подходящей женщине, которая родит правильных детей. Не хочу выдавать сестер замуж опять же за людей нужных. А потом смотреть, как они несчастны…

– Думаешь, за ненужными будут счастливы?

– Может, и нет. Но это будет их выбор, дед. Их жизнь. Не твоя. И ты, допускаю, умнее, опытнее, видишь то, чего не видим мы, но… это ты видишь. А мы просто хотим жить. Понимаешь?

– Такая же бестолочь, как твоя мамаша…

– А за маму я и в морду дать могу, – Николай поднял шишку и подбросил на ладони. – Все идет к тому, что тебе надо решить, чего ты хочешь, семьи или власти.

– А ты?

– Я уже сказал. Что до предложения… спасибо за подсказку. Доносить на дядю я не стану, не знаю, что там у вас приключилось, но разбирайтесь сами. Позвони ему. Поговори. И… может, он тебе поверит. Хотя не факт. По-моему, он считает, что ты и с того света нами управлять станешь.

Теперь в трубке раздался хриплый смешок.

– Может, и стану.

– Обойдешься. Я в конце концов, некромант. С живыми у меня, может, и не очень получается, а вот с мертвецом как-нибудь да разберусь.

– Наглый ты.

– Какой уж есть. Сам же говорил, кровь дурная…

– Наша, Бестужевская… – дед уже откровенно хохотнул. – Может, и вправду стоило породу поправить…

И замолчал.

Тишина длилась долго. Николай успел отметить, что в лагере как-то совсем уж… безлюдно.

Спят они?

Или…

– Ладно… я кой-чего велю поднять. Глянешь, и сыщется полезное.

– Спасибо.

– И мамке своей передай, чтоб не дергалась. Ишь, удумала девок за границу слать! Там один разврат и попрание традиций. Пущай тут учатся, хоть под присмотром будут. И да, скажи, что переговорю, не будут им ничего-то супротив чинить, но пусть только попробуют имя Бестужевых опозорить! Лично в библиотеке запру и не выпущу, пока наизусть не выучат!

– Что? – уточнил Николай.

– А все! Взяли тут волю… и девка твоя мне не нравится. Вона, Верещагина славная какая, и жена из нее получилась бы приличная, он же ж ведьму какую-то отыскал… кому сказать… из Лопушков… ведьму…

Николай почти увидел, как дед укоризненно качает головой.

– И эти тоже… от деда родного и за границу… никакого порядку!

Николай хмыкнул.

И неожиданно сказал:

– Звони… иногда. Наверное.

– Позвоню.

Дед вновь замолчал, на сей раз ненадолго.

– А про Мира ты…

– Серьезно. Он под тьмой ходит. Внутри та, да и вообще… с ним давно уж неладно. Не так. Но ты сам поговори. Просто поговори. Как с сыном.

Дед только крякнул.

И отключился.

Даже спокойной ночи не пожелал, вот ведь… а сам про традиции.

Глава 37 О том, что далеко не все и не всегда идет по плану

Если тебя выписали из сумасшедшего дома, это еще не значит, что тебя вылечили. Просто ты стал как все.

Суровая правда, озвученная бессменным директором дома призрения

Я смотрела на дымящиеся развалины, над которыми дрожало марево горячего воздуха, и пыталась понять, как вообще возможно такое.

Из-за чего?

В случайность возгорания я вот совершенно не верила. И от мыслей, эмоций, переполнявших меня, я начинала трястись. И не только я. Васятка, подрастерявши обычной своей суетливости, прижался к ногам. А я обняла братца, застыла, слушая, как колотится его сердечко.

– Плохо, – тихо сказала Ксюха, подобравшись сзади. И прохладная её рука легла на плечо. В темноте лицо Ксюхино казалось совсем белым, неживым, и только глаза запали. – Плохо, плохо…

– Ксюш? – я перехватила руки её, которые мелко-мелко дрожали.

Запястья были просто-таки ледяным.

– Ксюша, давай, я тебя домой отведу? Вася, найди…

– Она с теткой Василисой, – сказал Васятка, на месте подпрыгнувши. – Я видел! Я с вами.

– Нет, – что бы ни происходило с Ксюхой, вряд ли это было с пожаром связано. Случалось ей пожары видеть, и ничего, переживала как-то.

А тут…

– Найди их. Скажи, что Ксюхе плохо, а я её…

Я не была уверена, что удастся довести домой. И поискала взглядом дядьку Берендея, но в толпе его не было. И рядом не было.

И это тоже…

– Что случилось? – зато Игорек появился, а с ним и тот, другой, который за Калиной приехал. Он-то Ксюху на руки подхватил, да с той легкостью, что я просто удивилась.

Она ведь, пусть и не медведица, но все одно кровь сказалась.

А этот…

– Врача надо, – хмуро сказал он.

Сам-то в саже.

И поцарапанный. И смешно смотрелся бы в одежде с чужого плеча, да только смеяться отчего-то не тянет.

– Не поможет, – Игорек покачал головой и оскалился. – Это другое. Врач не поможет.

– А целитель?

Этот, который уже совсем и не Калины – куда, к слову, она запропастилась-то? – держал Ксюху и напряженно вглядывался в лицо её.

– Не знаю, но… что-то с родниками, – Игорек отряхнулся. – Надо к старому руслу идти.

– Так иди! – рявкнул мужчина. И тише добавил. – Один только не лезь…

Игорек хмыкнул.

Отступил.

И исчез.

А я сказала:

– Идем…

…ей не домой надо, надо к реке. Да побыстрее. Или… если колодец? В колодцах-то воды подземные идут, есть шанс, что Ксюха очнется.

Или…

…Васятка тетку отыщет.

Женщина на руках Олега казалась неживой. И от этого сердце в груди обрывалось. Раньше он понять не мог, как оно так, чтобы сердце обрывалось. Теперь вот понял.

Сполна.

И внутри, в груди холодело от мысли, что эта вот женщина возьмет и умрет. Хотелось орать. Требовать. Или вертолет вызвать, чтоб в Москву доставили. А там клиника. Врачи. Целители.

Только вместо этого он идет за босой девчонкой в драных джинсах.

Идти получилось недалеко, аккурат до двора тетки Ирины, что ждала у калитки. И увидев Олега, точнее ту, что лежала на руках её, тетка охнула, всплеснула руками и велела:

– Скорей давай… нет, не сюда, туда неси. И воду тяни!

Воду?

Скрипела натянутая струною цепь, дрожало ведро, и Олег только и думал, что, если оно сорвется, придется искать новое. Время тратить. И… не сорвалось. Ледяная вода плеснула на руки, а тонкая ручка впилась в разодранные ладони.

…дурак.

Целитель нужен, а не вода…

…только целитель не успеет, даже на вертолете.

Женщина, которая самим миром предназначалась ему, Олегу, вдруг вытянулась, захрипела, рот раззявив. И тетка Ирина спешно ткнула локтем в бок:

– Лей!

А та, другая, девчонка, что села у ног Ксении, посмотрела на Олега, шепнув:

– Лей.

Он и вылил.

Одно ведро.

Другое.

Третье.

Олег сбился со счета, но тянул и лил, и тянул снова. Ведро летело в колодец, громыхая, а он потом тянул, боясь лишь, что воды в колодце окажется недостаточно, что возьмет она и закончится. Или…

…а во дворе становилось людно.

– Что случилось? – этот голос существовал где-то вовне, ибо сейчас мир Олега сузился. В нем, в этом мире, только и осталось, что колодец.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Ведро.

И женщина, чьи волосы серебрились, словно из лунного света сотканные. Она больше не хрипела, не стонала, но лежала тихо и только грудь её, облепленная мокрой тканью, вздымалась.

– Видать, родники попортили… – это уже тетка Ирина. – Ироды… страху на них нет.

– Будет, – третий голос, жесткий и ледяной.

– Свят куда-то исчез, – пожаловался третий. – Не могу дозвониться. Игорек говорит, что никто-то не вернулся из группы. А давно пора.

– Плохо.

– Плохо, – согласились с теткой все.

– А…

– Отольет, видишь, уже не только водою лечит… не мешайте, девоньки. Тут, глядишь, и без вас сложится…

Сложится.

– …идите-ка лучше, побеседуйте с этими… строителями. Это ж надо-то до чего наглые! Совсем страх потеряли.

– Побеседуем, – ответил тот же ледяной голос. А второй добавил.

– Только уходить как-то… неспокойно мне.

– Справимся. Как-нибудь.

Руки рассадило до крови, и кровь эта мешалась с водой, сплеталась, и теперь Олег видел эту самую воду совсем иной. В ведре тонули звезды.

И кровь.

Крови не хватало, а вот звезд было с избытком. И тяжеленные, зар-р-разы! Но он подхватывал ведро онемевшими пальцами, переворачивал, и вода медленно лилась на бледный лик. И кровь несла.

Его.

Ему не жаль. Пусть хоть всю заберет, что кровь, что силу… дед говорил, будто и Олега боги одарили, подождать лишь надобно. И чтобы потом, как деда не станет, Олег на могилку его наведался, принял силу. А он не приехал. Тетка не пустила.

А потом, когда уже мог сам, без тетки, то и…

Забыл?

Решил, что не важно?

Идиот… сейчас бы пригодилась та, ведьмаковская сила. Её отдать можно было бы, воде. С кровью вместе. А без силы крови одной мало. И…

…и снова звенит цепь, раскручивается. С гулким громким звуком падает ведро, как только не разбивается о здешнюю воду. И Олег налегает на ручку, давит, толкает. Мышцы гудят, что та цепь… а он полагал, будто в форме.

Точно идиот.

Там, в спортзале, другое. А тут жизнь надо… отдать? Он никогда-то не готов был отдать жизнь. Может, просто было не за кого.

А теперь?

Теперь, выходит… и ведь отдал бы. Если бы точно знал, что поможет. Только не знает. И целителям не позвонил. Пашке тоже… Пашка странный стал.

Когда?

Почему-то вся жизнь вдруг показалась пустой, будто… будто не было её. Коли Олег цел останется, что вряд ли, надо будет могилку дедову отыскать. Заглянуть. Просто… на жизнь пожаловаться и на собственную дурь. И покаяться, что ошибся дед.

Не вышло из Олега ведьмака. Впрочем, человека тоже, а это хуже… если сдохнет, то… больничку точно не построят. И этих уродов, которые дом спалили, не прижмут.

И…

Вода лилась. Густая. Черная. На воду-то не похожая, скорее уж нефть или деготь, или еще какая пакость, но лилась. Так медленно.

И губы его, Олега, женщины раскрылись, сделали глоток. Еще один и…

…а была бы сила, с силой бы…

Он стоял, глядя в темные её глаза. И пытаясь удержаться на грани. И почти получилось, когда вдруг повело, а земля скользнула из-под ног, норовя сбросить. Он хотел устоять.

Всегда ведь получалось.

Он крепкий.

А тут…

– Тише, бестолковый, – теплые пальцы тетки Ирины впились в руки. – Лежи… ишь ты… Василина, глянь, никак ведьмачок?

Его уложили на мокрую землю.

– И ты лежи, ишь, неугомонная, помирать вздумала. Батьку на кого бросила? Вот то-то…

– Я… что случилось, Ирина Владимировна?

– Это я у тебя спросить хотела, что с тобой случилось.

– Не знаю, – от звука этого голоса губы Олега сами собой в улыбке растянулись. И стало быть, не зря. И руки, и сила… и если помрет, то тоже не зря.

Может, ему за это и не дадут Алмазную звезду, так она на хрен Олегу сдалась. Главное… главное, что Ксения жить будет.

…а вот консерваторию он построить не успел.

Плохо.

Красноцветова в дом тащили вдвоем. Я взялась за ноги, а Ксения, мокрая, бледная, что тень, за плечи. И ведь только-только сама лежала, а теперь вот…

– Мой он, – сказала она тетке Василине, когда та вздумала приблизиться. И так сказала, что Линкина матушка только кивнула.

Отступила.

И сделала знак рукой, а какой – не понятно.

Ну да… после спросим. И у Ксении тоже. Я поглядела на подружку, убеждаясь, что умирать она если и собиралась, то точно не сейчас.

А Красноцветов оказался тяжелым. Я даже едва не уронила, но Ксюха нахмурилась и пришлось держать. Вот если спину потяну или надорвусь, то… прокляну.

Как есть.

Ведьма я или так?

Однако вот ничего, дотащили. И в кровать вперли, правда, я несколько сомневалась, что стоит оно того. Красноцветов вон, мокрый весь, грязный, то ли в земле, то ли в саже, то ли в крови. А может, во всем и сразу. Однако же Ксюха нежно погладила его по щеке небритой.

Вздохнула.

Посмотрела на меня растерянно и сказала:

– Он… хороший.

– Ага, – не стала спорить я. В конце концов, может, и вправду неплохой. Вон, и феникс его признал, а тварь это на диво склочная, из наших-то мужиков к нему редко кто подойти отваживается, да и баб не всех к себе подпускает, пусть с ними и помягче. А Красноцветов на руках его нес.

И огня не побоялся.

Игорек опять же его бы с Ксюхой не отпустил, когда б сомневался.

Игорек!

– Погодите, – Ирина Владимировна осадила меня. – Не лопочите, а то ишь…

И пальчиком сухоньким погрозила.

– Что с ним? – Ксюха лопотать не собиралась, косу свою огладила, и как у неё выходит? Раз и волосы сухие? С моих течет и капает на дорожки.

Совестно даже.

– А ничего, сила пробудилась. Ему еще когда дадена была, да только, видать, не принял. Может, не захотел, может… не знал. Она и жила подле, помогала, оберегала… гляди, Ксения, с ведьмаком просто не будет. Упертые они, ироды.

И ладонь сухую на лоб Красноцветова положила.

– Ничего, я как-нибудь… – Ксения вздохнула и обняла себя. Волосы волосами, а вот одежда на ней мокрая. И на мне. Этак застудиться недолго. – Родники…

– Потравили их, а чем – не понять. Но ничего, Игорек пошел.

– Как бы… – Ксения запнулась.

А я поняла: кто бы ни пакостил, он вряд ли глуп. И гостей будет ждать. И… и куда подевался дядька Свят? Он ведь должен был вернуться.

Должен.

А не вернулся.

…и Калина. Она ведь с нами к деревне бежала, а потом куда-то взяла и потерялась. Куда?

– Не переживай, детонька, – теплая ладонь легла на затылок. – Все-то сладится. На от лучше, вытрись.

Ирина Владимировна протянула Ксюхе полотенце.

А на меня глянула строго-строго.

– А ты иди-ка домой, не мешайся тут.

Я сразу и почувствовала себя лишней. И… и пошла. Домой. Правда, дома было пусто. И эта пустота несколько… нервировала.

Где тетка?

А Васятка?

А… я быстро стянула мокрую одежду, отправив её в корзину с грязным бельем. Завтра заряжу стиралку. Растершись до красна, я натянула сухие джинсы и майку, набросила ветровку и…

Где их искать?

Куда вообще идти? И что делать? Я сунула в рот краюху хлеба, потому что есть вдруг захотелось с неимоверной силой. Запила водой и…

…вода летела с ладоней да на черную гладь пруда. В ней не отражалось ни мое лицо, ни той женщины, за спиной которой я очутилась.

Я видела лишь воду.

Слышала её шепот.

И сквозь него – плач младенца… он лежал на вытянутых руках женщины, которая глядела на ребенка задумчиво и печально. Она все уже решила.

– Он близко, – сказала она шепотом.

Для меня.

И обернулась.

И бледное напудренное лицо её исказила злобной гримасой.

– Ненавижу!

Младенец заплакал громче. И звук этот расколол царившую вокруг тишину.

– Ненавижу, – она переложила ребенка на сгиб руки и повторила с удивлением. – Ненавижу, ненавижу, ненавижу…

Она шептала, раз за разом, пытаясь убедить себя, но не имея сил. А я смотрела. Просто смотрела, надеясь, что на сей раз пойму.

Плач стих.

И женщина прижала палец к губам. А на шее её огнем вспыхнули камни. Я сразу узнала ожерелье, и венец тоже, и перстень, который женщина стянула зубами, а потом, воровато оглянувшись, сунула под кружевное одеяльце.

– Ненавижу, – беззвучно повторяли губы. Она сорвала ожерелье, и венец вытащила, кажется, не слишком заботясь, что волосы зацепились за край его. Венец оказался слишком большим, чтобы спрятать его под одеяльцем, да и рубиновый ошейник норовил выскользнуть. И женщина, выругавшись сквозь зубы, просто бросила их в корзину.

А младенца положила сверху.

– Вот так… – её безумный взгляд вновь остановился на глади пруда. И женщина тихонько засмеялась, а у меня от этого смеха просто колени задрожали.

И не только колени.

Я отчаянно захотела проснуться, но тут же себя одернула: что бы ни происходило, оно… оно происходило не просто так.

Женщина же, подхватив корзину с младенцем, заспешила прочь.

– Госпожа! – донеслось от дома. – Госпожа…

Смех захлебнулся.

– Госпожа!

Уйти ей не позволили. Та, другая, то ли компаньонка, то ли надсмотрщица, выросла вдруг на тропинке.

– Что вы делаете, госпожа?

И я содрогнулась.

Одно дело читать о нежити в хрониках да рассматривать картинки, понимая, что все это – дела давние, а в современном просвещенном мире подобное невозможно.

…возможно.

– Всех сожрала? – весьма спокойным тоном поинтересовалась женщина, впрочем, не отпустив корзинку. – Что ж…

Та, другая.

Серое платье.

И кровь на губах. Платье чистое, а на губах вот кровь. И губы эти яркие, что клюква на снегу. Они растягиваются в улыбке, слегка виноватой.