Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 32 (всего у книги 36 страниц)

Потом еще раз.

Васятка вздохнул и заметил:

– Как-то оно… не героически, что ли?

Глава 58 О чудесах, которые порой случаются

Самое умное растение – это хрен. Он все знает.

Альтернативная ботаника

Беломир чувствовал, как уходят силы. Все-таки нож в сердце – еще тот аргумент против бытия. И то странно, что он, Беломир, так долго продержался. С ножом в сердце, как правило, отходят быстро.

Он чувствовал, как его уложили на алтарь.

И даже глаза закрыл, смиряясь с неизбежным. Но на грудь легла горячая рука, и невозможная женщина, наклонившись к самому уху, поинтересовалась:

– Замуж возьмешь?

Беломир открыл один глаз. Он все-таки умирает.

– Если жив останусь.

– Куда ты денешься, – сказала женщина и второй рукой обхватила рукоять ножа. А потом потянула, медленно так. Беломир чувствовал, как клинок выходит из тела. И, проклятье, это чувство было самым гадостным в жизни его.

Но сердце, было остановившееся, застучало.

Легкие расширились, вдыхая застоявшийся воздух, щедро приправленный ароматами крови и дерьма. А где-то под лопаткою закололо. Нехорошо так закололо. Предчувствием скорой счастливой семейной жизни.

Беломир глаза закрыл.

Может, все-таки помрет? Но в ушах будто бы смех раздался. Звонкий такой. Веселый. Богиня… все они бабы… нет, он нисколько не хотел оскорбить.

И, наверное, даже благодарен.

За то, что избавила от могильной тьмы. За сны, которые вернутся и, коль повезет, когда-нибудь не кошмарами. За возможность исправить те глупости, которые он сотворил.

За все благодарен.

Но жениться…

– Из меня выйдет на редкость дерьмовый муж, – счел нужным предупредить Беломир.

– Ничего, – его погладили по волосам, ласково так. Непривычно. – Думаю, мы поладим…

Сказано это было с какой-то обреченностью, от которой возникло нехорошее чувство, что поладить-таки придется. Богиням не перечат.

– Я… могу встать? – поинтересовался Беломир.

Мало ли, вдруг чудесные воскрешения требуют последующей госпитализации.

– Если хочешь.

– Не знаю.

В целом лежалось неплохо даже. А что, камень теплый, нагретый. И лежать спокойно. Беломир руки на животе сцепил, но открыл второй глаз. Гудит… как-то странно гудит.

Внутри.

Внизу.

– Ты знала, что так будет? – спросил он во поддержание беседы. А жрица присела на алтарь, отерла нож о платье – кровь на клинке, что характерно, была.

– Догадывалась. То, что я принесу жертву, еще не значило, что жертва эта будет принята. Они…

– Меня заставили! – раздался тонкий писк, прерывая такую хорошую беседу. – Меня… шантажировали! Вы должны понять…

Понять не получалось.

И Беломир поморщился. Впрочем, тому, орущему, сказали:

– Заткнись, пока я тебе шею не свернул.

Доходчиво.

И главное, действенно, ибо человечек заткнулся.

– Они воспринимали храм, как какой-то механизм. Вроде тех автоматов, что чипсы продают. Или там воду. Кидаешь монетку, получаешь бутылку. Или пакет. Или что-нибудь. А это место так не работает.

Жрица подала руку, и Беломир осторожно взялся за тонкие белые пальцы. Поцарапалась где-то. И сама бледная… надо будет её на море отправить.

Женщинам море нравится.

– Богиня, она ведь видит. Всех. И тех, кто приходит просить, и тех, кем просят… и она свое слово сказала еще там, наверху…

Голова слегка кружилась. Оно, конечно, понятно… живы? Николай стоит, обнимает свою ведьму, в которой что-то крепко переменилось, а что именно – не понять. Главное, живы.

Оба.

Хорошо.

Беломир покрутил головой, прислушиваясь к тому, как приятно потрескивают позвонки.

…рядом с Николаем… надо же, вылитый Сашка… точно… и скрыть не выйдет. Хотя… может, и не надо. Хороший мальчишка.

Светленький.

Около него стоит, покачиваясь, придерживаемая Игнатом Оленька Верещагина. Она бледна и страшна до того, что глаз не отвесть. Волосы всклочены, покрыты чем-то бурым, кажется, кровью. И секира в крови. И… и не стоит злить женщин.

Определенно.

Страшные создания. Даже без секиры.

…а этот бритоголовый не знаком, но оглядывается спокойно, стало быть, крепкие у мужика нервы. Руку вон подал, помогая выбраться из-под медведя женщине в помятом брючном костюме. А вторая, в сарафане, сама вылезла.

– Ксюха! – воскликнула его, Беломира, невеста – надо привыкать к этой мысли, хотя бы потихоньку – и бросилась той навстречу. Обняла, прижала к себе. – Красноцветов, и без тебя не обошлось…

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Знакомая фамилия.

И… быть того не может! Или может? Хотя… Беломир прикрыл глаза, сделал глубокий вдох и сказал:

– Детки, надо бы отсюда линять, пока есть возможность…

Почему-то спорить никто не решился.

…Алексашку Потемкина Беломир сам поднял. Тот дышал. Ровно. Спокойно. Улыбался даже, словно во сне. Хотя сон этот скорее на кому походил. Ничего, на Базе откачают.

Что-то подсказывало, что без базы не обойтись.

А на верху горел рассвет. Пылал алым и золотым. И золотом этим хотелось дышать. Беломир и дышал полной грудью. Просто стоял над спуском и дышал.

Дышал, не способный надышаться.

И даже появление людей в форме – где их раньше носило-то – ничего не изменило. Почти ничего.

Мы сидели в палате.

В городской больничке, куда нас всех отправили вертолетом. И Васятка, вцепившись мне в руку, поскуливал от переполнявших его эмоций. Я же глядела, как уходит вниз земля, и темный лес, такой знакомый, превращается в лоскутное покрывало.

Глядела и думала.

Обо всем и сразу. Правда, думалось как-то через силу, поэтому и думать-то я бросила, просто смотрела.

Вертолеты… вертолетов было много. И людей с оружием, которые, правда, держались крайне вежливо, но все одно напрягали одним своим присутствием.

Эти люди забрали Синюхина. И того, который был моим братом. И еще других людей, что пришли с чудовищем. Те не сопротивлялись, не столько от осознания бесполезности сопротивления, сколько потому, что потерялись.

Растерялись.

Их ведь тоже коснулась тьма, и пусть не успела сожрать до конца, но обглодала изрядно. Сложно им будет вернуться. Если позволят.

Нет, лучше и вправду было глядеть на землю. Поля-лоскутки, облака… город вот, сонный, почти погасший. Больничка.

Крыло, которое очистили, и мне было от этого неудобно, будто бы я виновата, что людей выселяют из палат. В конце концов, в этом и нужды нет. Я здорова.

Цела.

И Ксюха тоже. И Калина, которая казалась непривычно задумчивой. Впрочем, Васятка тоже вот растерял былой бодрости. А Верещагина – её доставили с нами – свернулась калачиком на кровати и тихо плакала. То есть, может, просто лежала, но мне почему-то казалось, что плакала.

Горько так.

Безнадежно.

И я не выдержала. Села рядом, погладила закованную в броню спину, и сказала:

– Ты нас спасла.

Верещагина застыла. Вряд ли она ощутила прикосновение. Но дыхание сбилось.

– Если бы не ты, нас бы убили. Всех. А ты спасла.

– Я… я теперь все помню! – сказала она шепотом. – Не помнила сначала, а потом вспомнила… как… каждого… и радовалась еще. Мне нравилось убивать!

Она не повернулась к нам.

– Бывает, – философски заметила Калина.

– Я… – Верещагина шмыгнула носом. – Я не хочу! А если мне вот так… понравилось? И потом захочется? Ну… в нормальной жизни?

Проблема. Доспех, секира и шлем, которые положили подле кровати, аккуратненько так, с опаскою явной, в нормальную жизнь не вписывались.

– Я сойду с ума! И меня запрут в психушке! – она все-таки позволила страху выплеснуться.

И села.

Вытерла расцарапанными руками глаза.

– Не сойдешь, – Линка тоже подошла и велела: – Подвинься.

Верещагина и подвинулась.

И вовсе она теперь не красивая. Сама бледна, щеки горят болезненным румянцем. Волосы сбились, ссохлись, слиплись чем-то бурым, уродливого вида. И думать не хочется, чем именно.

– Это просто одержимость, – сказала Линка.

– Что?

Почему-то показалось, что услышанное Верещагину ничуть не успокоило.

– Одержимость. Считай, что ты избрана богиней как одно из её воплощений.

Глаза распахнулись.

– Я?

– Ты.

– Богиней?

– У нее много имен. Морриган. Мора. Мара. Туманная дева. Хозяйка мечей…

– Секир?

– И секир. Когда-то давным-давно… Ксюха, иди к нам, – Линка забралась на кровать с ногами. А Ксюха подчинилась, села рядышком и взяла меня за руку. – Так вот, когда-то давным-давно случилась большая война. Между людьми и богами. И дети Богини потерпели поражение. Они вынуждены были бежать. Кто-то ушел в мир иной, лежащий по-за вратами яви, и перестал быть человеком.

– Не совсем, – этот голос заставил меня подпрыгнуть. Вошедший человек – а выглядел он вполне человеком, поклонился. – Прошу простить меня, прекрасные девы, но мой долг быть подле вас…

– Зачем? – Васятка, который сел прямо на пол, нахмурился.

И секиру к себе прибрал.

Защитник…

…а тетку тоже нашли. Николай сказал. Без неё я бы не согласилась улететь, но он сказал, что нашли. И тоже в больницу доставят. Доставили уже. Её и Василису. Их накачали блокираторами и сонным зельем, а потому они знать не знали, что случилось.

И хорошо.

Вот проснутся и узнают.

Ругаться станут… наверное. Пускай ругаются. Главное, чтобы проснулись.

– Дабы беречь вас, ибо такова воля господина. Но если позволите, я поведаю то, что помнит мой народ.

– А вы… – Верещагина поспешно отерла слезы и даже попыталась улыбнуться, потом, верно, вспомнила, что улыбка не очень положение спасет, и вздохнула.

– Д’харэ, – сказал человек. – На половину. Когда-то моя мать встретила человека, которого сочла достойным, чтобы разделить с ним ложе. А когда появился я, она решила, что так тому и быть, ибо, волею Богини, дети у д’харэ случаются редко.

Васятка секиру поглаживал нежно. И мечтательное выражение его лица настораживало.

Не хватало, чтобы ему в голову какая-то глупость взбрела!

– Но кровь мира яви мешала мне. Там, под Холмами, все немного иное. И я не смог принять тот мир, как и он не принял меня. Тогда мать моя отправила меня к отцу.

– Бестужеву? – уточнила я зачем-то, хотя, казалось бы, какая разница?

Человек склонил голову.

Странно все-таки. Он и вправду совсем-совсем не отличим от человека. Разве что черты лица кажутся несколько резковатыми. И разрез глаз неправильный. Да и сами глаза черные, без разделения на зрачок и радужку. Пугает.

– Мой отец готов был признать меня по законам людей. И, если я пожелаю, признает.

– Но ты не желаешь?

– Не желал. До недавнего времени. Мне довольно было служить. Но…

– Что-то изменилось? – спросила Линка, почему-то покосившись на Верещагину. А та всхлипнула и обняла себя.

– Изменилось. И я говорил с отцом. Он позволит мне жить своим домом.

Наверное, это важно.

И… и все равно он на Николая не похож, хотя приходится ему… да, дядькой. Странно-то как… хотя вполне вписывается в то, что происходит.

– Только построив свой дом, мужчина может взыскивать расположения женщины, – сказал он, не сводя взгляда с Верещагиной.

А та зарделась.

Так запунцовела, что мне прямо неудобно стало рядом сидеть. И Линка закашлялась. А потом деловито поинтересовалась:

– И все-таки что там, с историей?

– С историей? – он улыбнулся. – Ничего… но неправильно называть детей Дану нелюдьми. Все-таки человеческого в них осталось куда больше, чем они сами желают признать. И я это вижу. Теперь.

– Раньше не видел? – уточнил Васятка.

– Нет. Но права та, которой дозволено говорить с Держащей копья. Кто-то ушел под холмы, кто-то решил, что земли-за-морем годны, чтобы найти новый дом там. Те, кто ушел вниз, берегли кровь, не смешивая её с кровью иных народов. Им казалось, что так они сохранят благословение великой Матери, но…

– Не получилось?

– Средь д’харэ давно не рождались те, кто способен слышать. Они не утратили силы, которую столь бережно хранили, но и новой не обрели.

– Они?

– Я решил, что все же я скорее человек, нежели д’харэ, – спокойно ответил Игнат. – Те, кто ушел за море, смешали свою кровь с кровью живущих там. И стали частью нового мира, однако притом утратили память о корнях своих.

Он замолчал.

Ксюха же вздохнула и поглядела на дверь. Кого она ждет? Хотя… догадываюсь. И не скажу, что догадка мне по вкусу.

– Храм был построен в незапамятные времена. И не столько храмом он был, сколько убежищем в мире новом, незнакомом. Ибо путь к нему был тяжек, и из сотен кораблей, что отошли от Зеленых холмов, уцелела едва ли третья часть.

– Откуда ты знаешь?

– Кровь моего отца несла ту память. Возможно, кто-то из предков его принадлежал к детям Дану, что, собственно, и сделало возможным само мое появление на свет, – спокойно ответил тот, кто не был человеком, но и не являлся д’харэ. – В архивах же рода многое можно отыскать. В них сохранились и баллады, написанные на старом языке. Точнее, переписанные, причем человеком, который язык этот знал. И почти не допускал ошибок. В этих балладах повествовалось о тяжком пути. О штормах. Фоморах, не желавших упускать добычу. Еще о новых землях, которые сперва показались безлюдными, но вскоре дети Дану поняли, что это не так. О войнах, горевших в незапамятные времена. О многом. Я отправил списки этих баллад матери. И она поднесла их Благой госпоже, дабы та включила историю в книгу памяти Дану. Правда, как пример утраченной силы. Им не понять, что, поделившись кровью, дети Дану получили взамен немало.

Что-то я совсем перестала понимать.

Но слушаю.

Сказки слушать легко. Отвлекают от реальности, которая далеко не так проста, как эти истории.

– Дети Дану заключили мир. И помогли Госпоже обрести новое место силы. Потом прошли годы, многое забылось. Еще больше было утрачено безвозвратно, но храм…

– Остался, – тихо произнесла Линка. – Мама приводила меня туда. Давно. Но я тоже забыла об этом, а когда оказалась внутри, то вспомнила. Мама тоже рассказывала… истории. А еще, что именно здесь я могу выбрать путь. Только выбора, если подумать, особо и нет.

Д’харэ смотрел на неё молча.

И Линка дернула плечом.

– Там, наверху, тоже алтарь… в какой-то момент все смешалось, и в древний храм мы спускаемся только по особым случаям. Он спит. Правда, теперь… не уверена, что получится сохранить его покой.

– Господин…

– Почему ты не называешь его отцом? – перебила Верещагина, нахмурившись. И глаза её нехорошо блеснули. Я даже отодвинулась. На всякий случай. Теперь она злится, так мало ли, вдруг да о секире вспомнит.

– Не привык, наверное. Изначально было проще. У д’харэ иные обычаи. Младшие служат старшим. Это долг. И великая награда, – он прижал ладонь к груди. – Мой… отец никогда не требовал служения, но моя суть мешала воспринимать его иначе.

– Ага… – огонь в глазах Верещагиной погас. – Ты и дальше…

– Нет. Мы говорили. Мой долг исполнен. Я не чувствую его больше. А привычка осталась… у д’харэ привычки возникают так же легко, как и у людей, – мне показалось, он усмехнулся. – Отец… сказал, что старый договор еще действует. Император помнит о нем. И храм… его захотят изучить, но дозволять ли изучение – решать хранителям.

– Мама дозволит, – Линка почесала нос. – Да и восстанавливать бы надо. Там все стены переломаны.

– Я не специально! – воскликнула Верещагина. – Я… я вообще плохо себя помню. То есть, помню-то все преотлично, но… это не я!

– В тебе живет дух Бадб неистовой. Дитя битвы…

– Да какое из меня дитя битвы! – Верещагина возмутилась. – Господи… я маме никогда возразить не умела! А тут же… хотя…

Она поглядела на меня искоса, вздохнула и сказала:

– Извини. Я… я должна была отказаться участвовать во всем этом. Но мама… ты не знакома с моей мамой. К счастью.

Она вздохнула еще более тяжко.

А я подумала, что если так, то хорошо, что я не знакома с мамой Верещагиной.

– Если хочешь, я помогу составить апелляцию. И признаюсь в подлоге… пусть будет скандал.

– Будет, – согласилась Линка. – И признаешься, как миленькая… ты уже ведь все решила, верно? До того, как в храм попала.

– Ну… не совсем. Я решила уехать. Надоело все… вечно я не такая, как надо! – она опять нахмурилась и сделала глубокий вдох. А потом поинтересовалась: – И что? Теперь вот так всегда будет? Мне ведь реально хочется за секиру взяться!

– Не берись, – сказала Линка.

– Не буду, но нервы лечить пора. С вами точно… – она тряхнула головой. – Думаешь, поэтому она… или потому, что больше некого взять было?

– Думаю, если покопаться в твоей родословной, кто-то из детей Дану в ней отыщется.

Верещагина открыла рот. Подумала. И закрыла.

– И… – осторожно поинтересовалась она. – Что теперь? Мне остаток жизни с секирой ходить? Притом думая, как бы не прибить кого ненароком?

Меня, к слову, этот вопрос тоже заинтересовал несказанно. Почему-то появилось такое вот нехорошее ощущение, что прибить Верещагиной захочется прежде всего меня.

– Вы суть воплощенная ярость богини, – спокойно произнес Игнат. – А стало быть, неподвластны суду человеческому.

Взгляд Верещагиной сделался еще более задумчивым. А мне поплохело. Выходит, если я, конечно, правильно поняла, что, если Верещагина кого-нибудь да прибьет, ей за это ничего не будет?!

Где справедливость, спрашиваю?!

– Только не вздумай с этим играть, – сказала Линка, словно мысли мои подслушавши. – С богиней не шутят.

Верещагина кивнула.

И доспех погладила.

– А он ничего… тепленький… маме вот позвонить надо, – последнее она произнесла тихо-тихо. Очевидно, что против родной матушки воплощенная ярость богини Морриган помочь не могла. – Я…

Верещагина поднялась, пошатнулась и с благодарностью оперлась на предложенную руку.

А я подумала, что, наверное, эти двое нашли друг друга.

Хорошо это?

Не знаю.

Главное, из палаты она выходила, ступая медленно и без обычного своего пафоса. А мужчина, что поддерживал Верещагину, смотрел на неё… в общем, наедине с матушкой ли, с яростью ли богини, но её точно не бросят.

А меня?

Вопрос застрял где-то в горле, и я обняла Ксюху. Так легче. А Ксюха меня. И всех нас обняла Линка.

– Ой, девоньки, – сказала она. – Мамка, как в себя придет… точно за ремень возьмется.

– Все же хорошо? – Ксюха нахмурилась.

– Да… как сказать… этот храм – место силы, и можно туда только посвященным. Я же не посвященная. Была. А теперь как?

– Теперь посвященная.

– А вы?

– И мы… и еще куча народу, – подозреваю, что договор там или нет, но храм этот изучат до самого распоследнего камушка. Скажут, мол, для реконструкции надобно.

– Никто ведь не пострадал… почти, – Ксюха погладила косу. – Олег говорит, что есть раненые, много, но тяжелых всего два человека, да и те не из наших. Оборотней выведут из комы…

И дядька Свят разозлится, не столько потому, что все вот так вышло, сколько от того, что защитить не сумел. Он всегда-то гордился тем, что оборотни деревню берегут.

А тут… не уберегли.

– Да ладно вам, – подал голос Васятка, до того сидевший настолько тихо, что я про него и забыть успела. Он же сунул вихрастую голову между мной и Ксюхой. – Добро победило! Теперь пожениться надо.

– Кому? – поинтересовалась Ксюха.

– Зачем? – уточнила Линка.

– Всем. Ну, чтоб как в сказке, – Васятка зевнул во всю ширь рта. – Марусь… я усталый, утро уже, а не спал, почитай. Хватит вам языками молоть, отдыхайте.

И на кровать повалился.

Вот ведь… иродище.

Глава 59 Где дела идут своим чередом

Женское счастье – это когда все дома и все спят.

Из неподслушанного разговора

Представитель Службы безопасности Его Императорского величества оказался человечком невысоким, пухлым и вида совершенно безвредного. Он скорее походил на немолодого бухгалтера, которого за некою высшею государственной надобностью запихнули в мундир.

И оттого в мундире он чувствовал себя до крайности неловко.

Сперва.

Он и с Николаем-то говорил, старательно отводя взгляд, вздыхая и извиняясь, словно испытывая крайнюю степень неловкости, что случается меж людьми. Однако стоило опуститься в храм, и человек этот разом преобразился. Движения его сделались скупы, а взгляд – внимателен.

– Интересно, – сказал он, обошедши пещеру. Правда, к алтарю приближаться не стал, проявив редкостное для человека благоразумие. Впрочем, вытянув шею, он разглядел и алтарь.

Снимок сделал.

Попытался, ибо массивный незнакомой модели аппарат его отказался работать.

– Вот даже как… что ж… прошу прощения, – сказал он и поклонился, низко, уважительно. Еще и руку к груди прижал. – Я здесь по велению долга и в мыслях не имею оскорбить.

– Она не оскорбилась, – сказал дядюшка, все еще мятый, взъерошенный и бледный, но для покойника выглядящий на редкость бодро. – Это остаточный фон.

– Учтем.

Гость одарил Беломира долгим взглядом, потом кивнул и бросил:

– Жду отчет.

– Как только, так сразу… вы покойников вынесете?

– Вынесут. Все вынесут, и покойников, и…

Он запнулся, явно сообразив, что не след дразнить богиню в её храме.

– …все лишнее, чему тут не место. А завтра пришлем бригаду стены восстанавливать. Вот, Беломир, скажи, ты же вроде взрослый человек. Понимать должен, что нельзя древние храмы рушить! Это, между прочим, историческая ценность. Ковальский узнает…

По дядюшкиному лицу будто судорога прошла.

– …он тебе выскажет все, что думает по этому-то поводу…

Неведомый Ковальский сразу представился человеком взрослым. Впрочем, весьма скоро гость прервал беседу, чтобы вновь одарить высочайшим вниманием Николая.

– Стало быть… вы утверждаете, что Потемкин-старший превратился…

– В лича, – подсказал Николай.

– В лича, – это слово гость произнес так, что было видно: в существование личей он, как и официальная наука, не верит.

– Сперва я полагал его просто немертвым, – пояснил Николай, ибо шкурой чувствовал, что от него ждали пояснений.

А он бы поспал.

И поел.

Переоделся бы. А еще заглянул бы в больничку, чтобы убедиться, что все-то в порядке. Но кто ж позволит? Там, сверху, у скрытого входа уже разбили лагерь. И военные суетились, что твои муравьи. Они деловито растянулись, оцепив и храм, и верхний алтарь, и усадьбу. Возле опустевшего бочага выросли башенки силовых установок незнакомой конструкции. Подобные же появились и в лагере, впрочем, ненадолго. То ли не работали, то ли…

– Однако потом понял, что он, как человек, умер, однако нечеловеческая сущность не пожелала смиряться с… неудачей, – Николай запнулся, не зная, как еще назвать смерть. – Думаю… исключительно предположения…

Николая удостоили кивка, подбадривая.

– Так вот, некогда Потемкин был просто человеком. Некромантом немалых способностей. И… человеческих тоже, иначе никогда бы не занял положения столь высокого.

…а уж нежить к императору и подавно не подпустили бы.

– И получив власть, он…

– Несколько увлекся? – подсказал господин, имени своего так и не назвавший.

– Именно.

– Он болел. Он… был хорошим наставником. И военным. Но службу оставил, чтобы быть подле Его императорского Величества, когда тот предложил стать Потемкину наставником тогда еще Его императорского Высочества. Именно тогда Потемкин и обратился к целителям за помощью.

– Но ему не помогли?

– Отчего же. Они сделали все, что возможно, однако во время службы он подхватил редкое проклятие. Действие его удалось замедлить, но не обратить полностью. Ему предрекали сперва десять лет жизни, после… больше. Он удалился от двора, благо, Его императорское Высочество выросли и более не нуждались в наставниках… ежедневно не нуждались. Но Потемкин сумел сохранить весьма близкие отношения…

И это прозвучало угрозой.

– Ты мне племянника не пугай. А ты, Николаша, привыкай. Там у каждого второго с каждым первым близкие отношения.

– Там – это где?

– В свете, – буркнул дядюшка. – И главное, эти близкие отношения никому-то не мешают гадости творить. Так-то…

Он развел руками.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ – Его императорское Величество огорчены.

– Проклятье многое объясняет. Желание жить. Поиск… способа. Тьма способна помочь там, где не справились целители, – Николай задумался. – Изначально… полагаю, он просто пытался отсрочить смерть. Тем более что и вправду не видел подходящего наследника. Но игры с тьмой ничем хорошим не заканчиваются. У Потемкиных, к слову, вполне вероятно имеются некоторые артефакты из… особого списка.

– А то, – ответил дядюшка. – Тут проще сказать, у кого их нет.

Укоризненный взгляд особиста он проигнорировал.

– Возможно, Потемкин использовал их, чем и… ускорил процесс преображения.

– В последние годы он избегал появляться в Петербурге, – задумчиво произнес господин. – Возможно…

…опасался, что отыщется кто-то излишне внимательный в ближайшем окружении.

– Без сомнений, что все началось не один десяток лет тому. Он выпил собственного сына, взялся за внука. Не пощадил бы и внучку, – Николай потер плечо.

Тьма затягивала раны.

Она излечится куда быстрее человека.

– Что ж… печально слышать… мы проведем дознание…

– Ага, – сказал дядюшка в сторону. – Верю… особенно артефакты ищите. А то мало ли.

– Поищем.

И Николай поверил, что и поищут, и найдут.

Изымут. И вряд ли уничтожат. Все-таки подобные вещи своего рода предметы искусства, да и… мало ли, что в государственном хозяйстве пригодится.

– Насколько реально было… – особист щелкнул пальцами. – Воплощение его задумки? Эту… вещь в принципе возможно переподчинить?

– Реально, – на этот вопрос Николай готов был ответить. – Вполне. Он собирался принести в жертву людей и людей одаренных. Чем ярче дар, тем выше выброс силы. У него хватило бы умения сконцентрировать энергию и наполнить артефакт, разрывая привязку, особенно с учетом того, что Маруся не стала бы цепляться.

– Маруся… – особист это произнес престранным тоном. И тут же поднял руки. – Простите, никто не собирается предъявлять девушке претензий.

– Каких?

– Никаких… более того, могу сказать, что проведенный анализ крови, – теперь он глядел на дядюшку и с немалым упреком. Правда, к чужим упрекам дядюшка оказался на диво безразличен. – Позволяет сделать однозначный вывод о принадлежности вашей Маруси к… императорской фамилии.

Николай почему-то не обрадовался.

Вот совершенно.

И кажется, что-то такое отразилось на лице его, если господин в очочках – все-таки мог бы приличия ради и представиться – замахал руками.

– Тема весьма… неоднозначная… как понимаете, подтвердить родословную будет непросто, если, конечно, вы зададитесь целью…

– Нет, – ответил дядюшка.

– Вот и отлично… со своей стороны могу сказать, что есть явное совпадение по ряду маркеров с Потемкиными…

– Тоже обойдемся.

– В таком случае, корона обязана возместить ущерб. И вознаградить за самоотверженность. Опять же, компенсация…

– Да не тяни кота за… – дядюшка покосился и добавил чуть тише. – Хвост. Что предлагаете?

– Титул. Скажем, потерянное дитя какого-нибудь старого угасшего рода. Благо, таких хватает. Его императорское Величество указ подпишет. Выделит из фондов компенсацию… возможно, какие-нибудь земли.

– Не какие-нибудь… а вона, пусть Потемкины усадьбу отпишут.

Господин кивнул. Стало быть, отпишут.

– И леса окрестного кусок.

– Не наглей. Тут заповедник.

– Вот на условиях сохранности заповедника. Еще освобождение от налогов, род-то молодой…

– А ничего не треснет? – вполне искренне возмутился особист.

Николай отошел.

Надо будет поговорить с Марусей. Рассказать… хотя она и так знает. Но, может, ей хочется, чтобы не просто титул, а… все-таки родственница императору, пусть и дальняя. С другой стороны, столь дальних родственников у императора и без Маруси хватает.

Николай обошел алтарь.

Красиво получилось.

Белый камень. Красный камень. Как капля крови, что застыла навек… и артефакт живет, пульсирует тьмой. А ведь у Потемкина могло бы получиться. Что уж проще? Храм взорвать, заметая следы, а после свалить все на недобросовестных застройщиков, которые обманули честного Советника. И спровоцировали выброс темной силы.

Выброс он бы и сам сотворил, если бы вдруг оказалось, что взрыва недостаточно.

Николай обеими руками коснулся алтаря.

Закрыл глаза.

Спасибо.

Если кому и говорить… в голове раздался легкий смех. И на плечи будто пуховое покрывало опустилось.

И за это тоже… и за Марусю.

А еще Николай знает, в какой храм понесет свое дитя. То, которое когда-нибудь обязательно появится на свет. Богиня ведь не откажет присмотреть?

 Кому еще присматривать за детьми некромантов, как не ей?

 Инга чувствовала себя… да глупо.

Сидит, укутанная в какое-то одеяло, а вокруг медсестры суетятся. Над ними молчаливым утесом вздымается Красноцветов. А на другой кровати, в такое же одеяло завернутая, сидит Ксения. И смотрит печально-печально.

Жалобно даже.

От этого становится совершенно не по себе. И еще жарко.

– Хватит, – сказала Инга, отмахнувшись от очередного стакана то ли с водой, то ли с зельем. – Я в полном порядке. Она тоже. И нам надо поговорить.

Медсестры остановились и все, как одна, уставились на Красноцветова. И что этот гад успел им пообещать? По дому в частное владение?

С него станется.

Но вот Красноцветов кивнул, и палата опустела. Тоже талант, если подумать.

– Я… я не буду мешать, – сказала Ксения, попытавшись сползти с кровати. Но Красноцветов не позволил. Хоть на что-то у него мозгов хватило.

Усадил.

Буркнул:

– Ты не мешаешь.

Еще бы наорал на девочку, дубинища… Инга нахмурилась и повторила, куда как мягче:

– Ты и вправду не мешаешь. Более того, без тебя и разговора-то толком не получится.

Все вздохнули.

Синхронно.

– Для начала повторюсь. Замуж за тебя я не выйду, – Инга ткнула пальцем в Красноцветова, чтобы не осталось сомнений, за кого именно она не выйдет замуж. – Я вообще замуж не собираюсь. Ни за кого.

Хватит с неё мужиков.

И глупостей тоже.

Без того ошибок вон натворила.

– Сейчас я хочу выбраться из этих… Лопушков.

– Это не Лопушки, – пискнула Ксения.

– Знаю. Не важно. Лопушки внутри, – Инга постучала пальцем по голове. – Так вот, я хочу выбраться и уехать. Мне есть куда… у меня… бабушка. Отец не слишком любит вспоминать о ней и уехать не позволит.

– Разберусь, – сказал Красноцветов мрачно. И глядит-то так, исподлобья. – Как у тебя вообще вышло…

– Я же говорю, бабушка моя жрицей была, и матушка тоже благословение получила. Правда, ей не помогло… отец… он тянул из неё силы. Я уже говорила? Говорила… пока все не вытянул. Жрицы Лалы, они… в этом суть. Делиться. Силой. Радостью. Здоровьем. Он все себе забирал. Ну и… как не стало, в общем, ничего хорошего.

Ксения покачала головой.

– Он и ко мне приглядывался, да все твердили, что силы у меня нет.

– А она…

– Ведьминой и вправду нет, но… что-то да передалось. К счастью, он не понял, а вот теперь скрыть не получится, – Инга положила руку на живот. – Отпустить меня он, может, и отпустит, но потом вернется, чтобы забрать ребенка.

– Хрен ему, – сказал Красноцветов.

– Ты… не знаешь, на что он способен. Он не самый лучший человек, и…

– А конкретное есть что? – Красноцветов все-таки сел. Рядом с Ксенией. И за руку взял. Выходит, не такой он и бестолковый, как казалось. – Может, данные какие…