Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 31 (всего у книги 36 страниц)

– И пока они доедут, тут трупы одни останутся, – мальчишка вздохнул и обнял себя. – Я… не знаю, что делать.

– И я, – сказала Оленька.

– Тогда пошли. Потом, глядишь, и придумается. Главного найти надо. Если убить главного, то остальные разбегутся. Должны. В кино так.

– Ну если в кино, – Оленька неожиданно для себя улыбнулась. И успокоилась. Мальчишка прав. Пока они бегать станут, живых здесь не останется.

Это она чувствовала ясно.

Как и то, что происходящее совершенно не нравилось храму. И он, храм, желал, чтобы Оленька… что? Остановила? Сотню профессиональных бойцов одной секирой?

Ладно, сотни здесь нет, но и того, что есть, хватит сполна.

А она не боец!

У нее даже по физкультуре отметка вымучена деканом, а не собственными Оленькиными заслугами. Она всхлипнула, до того жалко себя стало, да еще и перспектива героической гибели нарисовалась, не добавляющая душевного оптимизма.

Мальчишка погладил Оленьку по руке и сказал:

– Может… ты за помощью иди, а я воевать?

– Не хватало, – Оленька слезинку смахнула. Чтобы она, Оленька Верещагина, бегала, когда какой-то пацан деревенский… нет уж. Дюжина, сотня, но… у нее доспех.

Секира.

И острое желание кого-нибудь убить.

– Идем, – сказала Оленька и решительно зашагала вперед. Если что-то и будет происходить, то в жертвенном зале. А стало быть, им туда.

Глава 56 В которой приближается точка хаоса

Перед тем как ловить ртом снежинки, убедись, что все птицы улетели на юг.

Совет опытного романтика

На Ингу смотрели.

Кто-то огромный и… ласковый. Как мама. Конечно. Так мама смотрела, когда сидела на краю кровати. И еще волосы гладила. И уговаривала закрыть глаза. Инга и закрывала, но не до конца. Она за мамой подглядывала, а та…

…мамы больше нет.

Но есть бабушка.

И дочка.

Будет.

Если у Инги получится выжить. А ей очень хочется выжить. Чтобы уехать туда, где залитый солнцем луг, и белый камень, и пахнет летом, всегда летом, даже в самый разгар зимы. Где бабушка собирает колосья, чтобы перехватить их лентой.

Где…

Теплая ладонь коснулась волос.

– Мама, – шепнула Инга. – Мамочка… мамочка, я столько глупостей наделала, если бы ты знала.

Она знала, та, что смотрела на Ингу.

Та, которой быть не могло в подобном месте. Слишком много тьмы. Слишком много крови. Слишком…

…тьма не способна существовать без света, как и он утратит свою суть без тьмы. Основа основ.

Бабушкин голос.

Бабушкин гребень скользит по волосам, и от каждого прикосновения становится легче, будто крылья за спиной вырастают. А и вправду… только их никто-то, кроме Инги, не видит.

Пока.

Она открыла глаза, уже совершенно спокойная.

Знающая.

Пожалуй, именно это и отличало их с бабушкой от прочих людей. Да еще сила. Здесь… пусть будет… если тьмы без света не бывает, то тьмы изрядно собралось. Инга же не против побыть для неё светом.

Для всех.

А людей прибавлялось.

Сперва пещеру окружили автоматчики в черной форме, глядеть на которую было неприятно, и Инга не глядела. Только… все равно получалось. Вот тащат огромную тушу зверя… медведь?

– Папа! – всхлипнула Ксения, готовая сорваться с места, но Олег удержал.

И правильно.

Эти, с оружием, боятся. И злые от своего страха. Еще ударят девочку ни за что ни про что.

– Он живой, – сказала Инга. – Спит только.

…и та, другая медведица, что в пещере с ними обернулась. И еще оборотни… волки. То есть, весьма условные волки, ибо в природе не бывает зверей подобного размера.

– Они… тоже спят?

– Скорее уж парализованы, – это произнесла старуха, что держалась рядом. – Зелье какое-то… видишь, и обличье не сменили.

И головой покачала.

– Но живы? – успокоившись, уточнила Ксения.

– Живы, – Инга могла ей ответить.

…и остальные.

Людей добавлялось. И все они, в отличие от них, спали.

– Это же… Марусина тетя! – воскликнула Ксения и подалась вперед, но Красноцветов снова её удержал. – А Васятка? Васятка где…

– Это кто?

– Брат Маруси. Он… он ребенок совсем!

Детей не было. Инга покрутила головой и, убедившись, что никого-то из детей не видит, сказала:

– Наверное, не здесь.

И хорошо.

А еще хорошо, что тела складывают кучно.

– А эти почему не спят? – поинтересовался нехороший человечек в алом облачении.

– Так… смирные? – предположил автоматчик, вперившись в Ингу взглядом. И она поспешно закивала, сгорбилась, затряслась, всячески демонстрируя ужас.

Верно, получилось, если человечек махнул рукой:

– Ладно, с них и начнем… а потом подносите по одному. И тела убирайте. Постарайтесь не создавать заторов…

– С-скотина, – сказал в спину автоматчик, а Инга согласилась, что, возможно, он прав.

А еще подумала, что самому автоматчику категорически не нравится происходящее. Что он, конечно, привык подчиняться, но сейчас в душе его крепли сомнения.

И страх.

Он знал, что ни ему, ни кому-то еще не позволено будет покинуть пещеру. Как знал, что выбор стоит между смертью тихой и смертью болезненной.

Инга вздохнула.

Матушка всегда-то умела людей понимать. И принимать. А вот у Инги этого не было. Во всяком случае, жалости она не испытывала.

– Нам… надо ближе туда, – она указала на камень, что виднелся в отдалении.

Встав на четвереньки, Инга поползла. Пробираться приходилось по телам, что лежали плотно, иные вовсе кучей. За ней наблюдали.

Красноцветов, который точно не хотел ближе к алтарю. Чуял его, пусть и спящего.

Ксения.

Автоматчик… отвернувшийся в другую сторону. Что ж, пусть так. Спасибо.

Инга все-таки добралась до края тел, именно затем, чтобы увидеть.

Эта часть зала будто возвышалась над другой. Пять ступеней всего, а будто путь на отвесную стену обрыва.

Над обрывом клубится сила. Темная. Растревоженная. Будто рой подняли. Инге жутко от того, что она видит. Но только она? Остальные чувствуют.

Люди.

И ежатся. И…

Кого-то подняли, потащили к алтарному камню, что пил горячий свет факелов. Положили. Растянули. И барабаны застучали быстрее, нервозней.

Мамочки…

Беломир отключился.

В какой-то момент. Правда, не сказать, чтобы надолго. Когда он пришел в себя, то понял, что жив. И совсем даже не обрадовался. Ныли ребра. И почки, кажется, тоже отбили. И все тело по ощущениям было чужим, переломанным. Но руки шевелились. Ноги тоже.

Достаточно.

Его вздернули.

Потащили. Кинули спиной на камень. Он хотел было сказать, что действовать надо мягче, но потом подумал, что не стоит. Все одно уже недолго осталось.

Руки захлестнули цепи, что характерно, тоже новые, блестящие. Непользованные. Но крепкие. Он подергал одну так, порядка ради, ибо приличной жертве положено вырываться и взывать о помощи.

На худой конец – о справедливости.

– Ишь ты, – восхитился кто-то. – Крепкий мужик.

– Отходите, – велели ему, и над головой Беломира возникла тень. Он голову и задрал, решив, что теперь можно, на алтаре бить не должны, как-то оно неуважительно по отношению к тому, кому жертву приносят. Тень превратилась в знакомого типа.

Как его… Синюхин.

И ведь, главное, он сразу Беломиру не понравился. Прямо-таки до скрипа в зубах и острого желания набить морду. Беломир решил, что если выживет, то больше не будет отказывать себе в малых удовольствиях.

Синюхин затянул какое-то заклятье.

На редкость занудное заклятье, и читает он его… неправильно? А это Беломиру откуда известно? И главное, ведь язык смутно знаком, но ощущение неправильности… будто фальшивит, что ли? Точно фальшивит, засранец этакий.

Обидно.

Тут жертвоприношение века, а они не подготовились.

– Фальшивишь, – сказал Беломир, и Синюхин споткнулся.

– Господин, может, его… – вмешался в беседу кто-то третий.

– Не стоит, – махнул рукой Потемкин-старший, который и человеком-то не выглядел.

И не выглядел.

И не был.

Это открытие уже не удивило. Верно, Беломир окончательно потерял способность удивляться. Просто сделал в памяти отметку.

– Так фальшивит же! – громче возмутился Беломир.

– Замолчи! – в бок пихнули.

– Неуважительно, между прочим…

– Да я… – Синюхин задохнулся от возмущения. – Я годы практиковался в старом языке.

А, вот в чем дело. Старый язык… да он слово через два правильно произносит. Кто его вообще учил? И учил ли? Язык холмов в университете не преподают.

– Кажется, ваш черед, госпожа жрица, – сказал с насмешечкою старик, который… точно знал, что так будет.

Хитрый старый… не лис. Лисы – животные приличные. А на этого и слов-то нужных не подобрать.

– Да я… я…

– Отойди, – жрица поднялась к алтарю и, склонившись над ним, провела ладонями по лицу. От прикосновения её обдало жаром, и кровь будто вскипела.

Не только кровь.

Дышать стало тяжко, будто каменная плита упала на грудь. Но тяжесть будто исчезла. И жрица тихо произнесла:

– Верь нам.

Верит.

В конце концов, что еще делать остается? Цепи разорвать и в бой? С цепями Беломир справится. Силу свою он чуял, как и то, что рано…

Для чего?

Она же завела песню. И на сей раз слова ложились древним узором, восхваляя ту, что некогда ступила на эти земли, обагрив их кровью.

Она не сама пришла. Её привезли люди.

Когда?

Давно. Пусть не на заре мира, но во времена столь далекие, что и песен о них не осталось. Те люди бежали. Но и в беге этом не забывали о той, которая была им…

Богиней?

И матерью. Кровь от крови. Слово от слова. Сила от силы.

Взлетели тонкие руки, сжимая узкую полосу клинка. А ведь красиво. Настолько красиво, что глаз не отвесть. Беломир и не отводит. Умирать не страшно. Он знает. Он уже пробовал. Жалко только… не себя. Сестрицу. Загорюет. И племяшки.

Отец опять же.

Он, конечно, та еще сволочь, но ведь отец. И…

Клинок вонзился в грудь. Сделанный из черного камня, того, который плавили в первородном огне драконы, он был тонок и остр.

Кто-то выдохнул. Кто-то, кажется, всхлипнул. Зря. Умирать не страшно. Страшно бросать их вот так… кто защитит? И жрицу тоже. Молоденькая совсем. Клятву опять же дала. Понять можно. Гражданская. Кто бы не дал? Кто бы выбрал не своих близких, а какого-то сомнительного…

А она стоит, улыбается.

И кровь еще кипит в груди. Но не больно почему-то. Совершенно не больно. Только цепи мешают. Беломир их и стряхнул. Чтобы Бестужевы да в цепях умирали? Не бывать такому.

Он выпустил силу. И проклятое железо разлетелось на осколки.

Беломир сел.

И вдохнул. Неудобно. В груди что-то мешает, но…

– Не трогай, – сказала жрица.

Он и не стал. Нож? Пускай себе. И хорошо, и правильно. Только на краю так бывает, что сила раскрывается в полной мере. Так вот, наверное, чувствовал себя Сашка, выпуская ледяную бурю. Сашка справился. И у Беломира выйдет.

С раскрытых ладоней хлынула стужа.

Полетела.

Завыла.

Закружила. И кто-то потрясенный охнул… а кто-то, наверное, тоже потрясенный, нажал на спусковой крючок. Звук выстрела пробился сквозь вой ветра.

Плохо.

Гражданские тут. И жрица. Беломир дернул плечом, сосредоточился… металл не любит холода. Становится на диво хрупким. Вот так, пусть и превратится в лед.

А потом…

Он шагнул навстречу тому, кого собирался убить. И даже, что характерно, угрызений совести не испытывал. С совестью у Беломира давно уж свои отношения сложились.

А старик, осклабившись, шагнул навстречу.

– Силен.

Это Беломир прочитал по губам. И согласился. Он и вправду силен. А теперь вот силой делится. Ему, если подумать, силы не жаль. И когда вокруг старика заклубилась тьма, на пути её встала стена из полупрозрачного льда.

Только…

Тьмы было так много.

Она исходила из тощего тела, выплескивалась, сочилась, собиралась на полу темной лужей. И голос жрицы, которая продолжила читать заклятье, звенел сквозь вой рукотворного ветра.

Все стало понятно.

Жертва будет принесена, но… осталось решить, кто станет жертвой.

Беломир осклабился.

А старик ответил оскалом. Он точно знал, что сильнее. Что ж, это знание многих подводило.

Олег понял, что не зря не любил магов. Вот, если подумать, какому нормальному человеку придет в голову жертвоприношение устраивать?

Храм этот опять же.

Силы тянет. И страшно. Самому себе стоит признать – он, Олег Красноцветов, полагавший себя бесстрашным, ныне дрожит и готов зубами в руку вцепиться, чтобы от ужаса не заорать.

Ведьмак?

Ведьмаки ничто, а маги… одного вон в жертву принесли. Олег сам видел, как Калина в грудь его клинок вогнала. И еще подумал, что по-хорошему это ему на алтаре лежать надобно. Подумал. Содрогнулся. Порадовался, правда, недолго, потому как стало очевидно, что их всех тут ожидает. Ну а потом все пошло не так.

Неправильно.

Сперва жертва вместо того, чтобы умереть в мучениях, просто стряхнула цепи и поднялась. Причем с клинком в груди. Вспомнилось аккурат, что тетка поговаривала, будто ведьмакам во времена прежние головы отрезали перед тем, как хоронить. Ему это тогда глупостью казалось, байками, а выходит, что не зря отрезали.

Без головы с алтаря подняться куда как сложнее.

И главное, стоит маг, усмехается, покачивается слегка. А над ним сила клубится, белая, ледяная. Олег залюбовался бы, да сила выплеснулась, потянула стужей, накрыла льдом всю-то пещеру. И камень подернуло сединой изморози.

Стало холодно.

Так холодно, что зубы смерзлись. И не только ему. Что люди, что звери, лежащие, инеем покрылись.

Кто-то выстрелил.

В мага.

Идиот. Надо было сразу голову… мысль засела. Крепко так засела. И Олег пытался от неё отделаться, а не получалось. Не мысль – заноза. И вот как с ней быть?

Он обнял девчонок.

Прижал к себе.

И пополз к медведю. Тот большой. Горячий. И с шубой. В шубе, глядишь, не заледенеют. Снова хлопнул выстрел. А потом оружие рассыпалось серебряными искрами. Этого Олег видеть не мог, но все одно видел. Что тоже было донельзя странно.

Конечно.

Металл на холоде становится хрупким. Часы вот руку обожгли. Дорогущие, но металл… и Олег успел содрать, кажется, вместе с прилипшей к ним кожей. Но кожа – малая цена. Кто-то из автоматчиков вон оружие бросил, на колени упал и покатился с воем.

Да что тут вообще…

Не важно.

Главное, что магов Олег, выходит, не зря недолюбливал. Особенно дворян. Он добрался-таки до лежащего медведя, который не подавал признаков жизни, и поспешно затолкал куда-то под лапу Ксению. Она и пискнуть не успела. Инге тоже место нашлось, медведь-то был огромный. Только она, укрывшись, схватила Олега за руку.

– Он не справится!

Кто? А…

– Надо… помочь.

Взревел ветер.

Разве возможна буря в пещере? Выходит, что возможна. Стены вон белые, слюдяные стали. И пол. И, кажется, сам Олег. Лицо вон все закаменело. Он даже потрогал, убеждаясь, что кожу покрыл панцирь льда. Помочь…

– Надо… у меня сила есть. И у тебя… если не поможем…

…тьма пожрет бурю.

Тьмы вон много.

Тьма… она расползается гнилым пятном, портит такую красивую смертельную белизну.

– Как? – у Олега получилось перекричать рев ветра. И он захлебнулся кашлем. Кажется, даже если победит добро, хотя он не слишком понимал, что здесь можно считать добром, Олег не выживет.

И пускай.

Он согласен. Главное…

Он повернулся лицом к буре. И поднялся, опираясь на лобастую башку зверя. И… и руки вытянул. Сила? Жаль расставаться, но… глядишь, тот, другой, в жертву никого приносить не станет.

И вообще…

Олег сделал глубокий вдох. Не получилось из него ведьмака. И хрен бы с ним, да… выдох. Ветер воет. Тьма ползет. Буря… силу буре… вот так, вплетая по нитям, подкармливая с ладони. Ладони заледенели. И пальцы синюшные, смотреть страшно. Правда, еще страшнее смотреть туда, где тьма сражается со снегом. Так что… Олег просто покормит бурю.

На плечо легла узкая горячая ладонь.

– Ты… куда… вылезла…

Злости на этих баб не хватает. Сидела бы под медведем, глядишь…

– Не пыхти, Красноцветов, – ответила Инга. – Один не справишься. А вместе… она поможет. Ей… не нравится, когда вот так.

Кто?

А какая разница, главное, что в Олега хлынул поток горячей силы, текучей и… вода и пламень? Получается лавовый поток.

– Концентрируй и направляй!

Легко сказать. Он бы и готов, да не умеет. Его, между прочим, не учили и… сила собиралась внутри, под сердцем, огненным клубком, новорожденною бурей, которой надо дать окрепнуть. А получится ли? Получится, если Олег потерпит.

Он и терпит. Стиснул зубы. Держится. Не позволяет огню вырваться на волю. Вдох и выдох. Вдох… хрустит лед, а тьма подбирается ближе. И тот, уродливого вида старик, хохочет. Так заливисто, так…

Хрена ему…

Огненная буря раскрывает крылья, и Олег только и успевает, что крикнуть:

– Ложись.

А потом буря обретает собственную жизнь.

Глава 57 Где наступает время подвига

Детство – та чудесная пора, когда бежишь в кровать из туалета и радуешься, что тебя никто не съел.

Из автобиографии одного весьма солидного мага

Оленька едва успевала за мальчишкой. Нет уж, у нее собственных детей не будет. Они… непослушные. Юркие. Наглые. И еще с вечными соплями. И теперь вот, остановившись, Васятка прильнул к стене, уставился в дыру. И дыхание-то задержал.

А за стеной что-то происходило.

Что-то до крайности нехорошее. Оленька чувствовала. Она, может, и не слишком умная, зато вот чувствовала все распрекрасно! И то, нехорошее, оно угрожало храму.

Месту.

Оленька сделала глубокий вдох, чувствуя, как поднимается что-то изнутри, такое непонятное, дурное и даже пугающее. А потом сказала:

– Отойди-ка!

Может, секира изначально была предназначена совсем для иного, но стены она крушила преотличнейшим образом. Стоило ударить, и вот уже стена осыпалась. В лицо пахнуло сперва холодом, потом жаром, а потом…

Потом Оленька ощутила, как на плечи падает неимоверная тяжесть, и еще удивилась: потолок-то она не крушила. Потолок-то остался.

А следом за тяжестью вдруг стало спокойно.

Правильно.

И она легким танцующим шагом двинулась туда, где должна была быть – в эпицентр бури.

Я любила кино.

Боевики там. Все взрывается, падает, кипит. Огонь и лава. И… и ничего не понятно, что происходит. Вот и тут полное ощущение, что в боевик попала. Причем не лучшего качества.

Тьма.

И лед. Буря, что кипит вокруг нас, грозя поглотить. А потом утихает, теряя силы, чтобы уступить место иной, которая горячая. И вот уже заледеневшее лицо мое горит. А я… я просто стою.

Смотрю.

И ничего не понимаю.

Надо что-то делать. Помочь как-то… кому и как?

Я сунула руку в карман. Из-за него все! Из-за кровавого камушка, который… который способен… тьма в нем стучится, просится на волю. И сердце отвечает на этот стук. Оно то алым становится, то гаснет, то снова… ну же!

Я твоя хозяйка!

Я… приказываю…

Камень стал нагреваться. Я… приказываю! Я не умею приказывать. Да и по какому праву… кто я? Прапраправнучка Петра? Смешно, даже если так, то той крови во мне капля. Она уже давно размылась другой. И… и тогда мне только остается, что умереть.

Спокойно, Маруся.

Это… это не мои мысли.

Страхи мои, а мысли – нет. И давит на разум, рождает сомнения. Кто?

– Ты? – я поднесла камень к глазам. Он полыхал алым и черным, и, кажется, серым тоже. Он злился. Требовал свободы.

Её же мне обещал.

А еще власть. Невероятную власть над всем сущим. Ибо не было под солнцем мира яви твари такой, чья воля бы устояла перед тьмой первозданной.

Вот, в чем дело.

Он и вправду был жрецом, тот, кто сделал этот камень. Жрецом и отступником, который посмел взять то, что ему не принадлежит. Зачем он так поступил? Понятия не имею. Но теперь я видела истинную тьму, ту, что неподвластна воле человеческой.

Кровь?

Кровь ничто, а тьма вечна. Она была и будет. И не хватит у меня силы воли обуздать «Средоточие тьмы». Но вот…

– Помоги мне, – попросила я шепотом.

И Николаев не стал задавать вопросов. Просто вновь распахнулись за спиной крылья, и ледяные иглы ветра пронзили их, чтобы отступить.

Даже ветер чует родню.

А я… мне… надо только добраться до алтаря. Недалеко ведь, дюжина шагов, если не меньше…

Раз и два.

Старик оборачивается. Его лицо искажает гримаса гнева, напрочь стирая все-то человеческое, что было в этом лице.

Три.

Тьма, потрепанная льдом, встречает вал огня. И факелы слепнут, потому что в пещере становится светло, как днем.

Четыре.

Старик вытягивает руку. Кожа с лица его оползает, плавится жаром, а одежда вспыхивает. Защитные чары не способны устоять перед бурей.

Пять и шесть. Он не чувствует боли. Или превозмогает её? Не знаю… главное, что с плавящихся пальцев его стекает волна силы. И эта волна разрезает что свет, что лед, сплетшиеся в каком-то противоестественном союзе.

Семь.

Он идет ко мне.

Он тянет эти руки. И губы шевелятся. Я даже знаю, что он говорит:

– Дай…

Я держу камень обеими руками.

– Он не твой.

Меня не слышат. Или не понимают. Второе вернее. Но алтарь уже близко. И кровь на нем горит, такая яркая. Кровь не бывает настолько яркой. И мне даже кажется, что меня обманули.

‍​‌‌​​‌‌‌​​‌​‌‌​‌​​​‌​‌‌‌​‌‌​​​‌‌​​‌‌​‌​‌​​​‌​‌‌‍ Восемь.

Николай встает за моей спиной, преграждая путь старику. Только… тот сильнее. Много сильнее. И мне бы поспешить, но ноги, что ватные… я иду сквозь воду.

Сквозь силу, которая воде подобна.

Я…

Калина тянет руки навстречу. И в глазах её я вижу слезы. Что за… она никогда-то не плакала. А теперь вот-вот разрыдается. Это неправильно.

Девять.

Осыпается стена. Совершенно беззвучно. Или я просто утратила способность слышать? Возможно. Главное, что я вижу, как стена осыпается, а в пролом выходит… существо.

Еще одно.

Десять.

Оно движется легко, будто танцуя, и вот взлетает секира, катится по полу чья-то голова. Чья? Того существа, которое служило старику.

Не одно.

Воин танцует. И я любуюсь этим танцем. Красиво… и снова не понятно. Идти. Еще пара шагов. Алтарь совсем рядом. Он чистый. Всегда чистый, сколько бы крови не пролилось.

А чужая тьма догоняет.

Она бросается, грозя накрыть темным валом, окутать, опутать, выпить досуха. И мне страшно. Настолько страшно, что я спотыкаюсь. И падаю.

И упала бы, но…

– Васятка?!

Откуда он взялся.

– Вставай, Марусь. Тут битва, а ты валяешься… – сказал Васятка пресерьезно и поднял руки, а потом хлопнул. От хлопка этого задрожали стены, и мне подумалось, что если нас всех тут вдруг засыплет, то это будет вполне даже логично.

Но я встала.

И… я некромант? Если так, то… надо позволить тьме меня защитить. Она слабее, но нам только и нужно, что время… алтарь чуть дальше, чем мне представлялось. Но я иду.

Мы идем.

И под ногами кружится пепел мертвых душ. Поднимайтесь! Волей моей… я не претендую на власть, но я не дойду. Просто-напросто не дойду.

Далеко ведь.

Еще шага три. А за спиной… мне страшно оборачиваться.

– Ну же, Марусь… – Васятка держит, не позволяя мне упасть. А треклятый артефакт пьет силы. И… и пускай. – Ты же сможешь! Мамка огорчится, если не сможешь…

И не только она.

И… я опять споткнулась. Упала. И падая уперлась ладонями в алтарь. Звякнул камень, вырвавшись из руки. А я растянула губы и сказала:

– Тебе, Мора…

С губы сорвалась красная капля и, коснувшись камня, ушла в него. А я… я все-таки потеряла сознание.

Николай понял, что умрет.

Понимание было ясным. А перспектива чудесного спасения весьма отдаленной. Но… это еще не значит, что он сдастся так легко.

Николай сделал вдох, отрешаясь от творящегося вокруг хаоса. Все-таки следовало признать, что некромантия куда более спокойный дар и такого разрушения, как стихии, не причиняет.

Сила откликнулась.

Потекла, формируясь в темный щит, которым Николай прикрыл Марусю. Что бы она ни задумала… не важно, главное, удержать.

Щит и держал.

Ледяной ветер.

И жар.

И тьму, изрядно истерзанную стихиями, но живую, а, главное, покорную воле твари, которая давно перестала быть человеком. Как этого никто не увидел? Или… видели? Но сочли перемены не столь уж серьезными, а самого Потемкина – полезным? Дед будет доволен. Никогда-то он Потемкиных не любил, а тут такое…

…если узнает.

– Ты… – щит содрогнулся и почти разлетелся на части. – Что ты…

Старик оскалился. Он выглядел по-настоящему жутко. Это в иных романах личей представляют глубоко интеллигентными, непонятыми костным обществом созданиями. А ныне Николай видел перед собой весьма древнюю хитрую тварь.

И сильную.

Тварь клацнула зубами, которые вытянулись и пожелтели. Глаза её запали глубоко в глазницы. Нос облез, оставив на лице темный провал. На щеке появилась язва.

– Вы… поплатитесь.

Когтистые руки зацепили разлитую силу, сплетая из неё по-настоящему смертельное заклятье. Николай ударил, стараясь не ослабить щита.

Его сила разлетелась на капли, чтобы стать частью другой.

– Что, некромант, такому не учат? – лич осклабился еще больше. И захихикал, мерзенько так. – А такому?

Шею захлестнула темная петля.

И сдавила, лишая способности дышать.

– Эй ты… смотри, что я с ним сделаю…

Голос лича потонул в вое ветра. И хорошо. Маруся не услышала. Она шла. Упорно. Медленно. С трудом переставляя ноги, но шла. И Николай надеялся, что дойдет, потому как чудес не случается, но люди без них на многое способны.

Например, удержаться.

Вцепиться руками в чужое проклятье. Дернуть. Дернуться… и оказаться рядом с тварью.

– Подойдешь… внучок-то мой…

За спиной Потемкина вырос его внук. С безумными глазами, с ножом в руке, но… старик выбросил руку, сдавив горло. Он подтянул слабо сопротивляющегося парня к себе и впился губами в губы.

Николай дернулся.

И ударил.

Что было сил, ударил, надеясь если не причинить нелюди вред, то хотя бы заставить её отступить. И получилось. Лич бросил жертву, и та сползла на пол.

А он оскалился, потянул за хлыст из тьмы, заставив Николая сделать шаг.

И еще один.

…а Маруся почти дошла. И хорошо. Стало быть, надо держаться. Героически. Глупо. Но держаться. Цепляться за остатки воздуха в легких, за…

– Поиграем? – предложила нежить.

А в следующее мгновенье за спиной её возникла тень. Один клинок вошел в спину, второй – перехватил горло. Для человека раны были смертельны.

Для человека.

Тварь обернулась, правда, ослабив хватку. И Николай сумел сделать вдох. А после и вовсе разорвать петлю на шее. Он упал на одно колено, почти пропустив момент.

– Игнат, – сказала тварь с пониманием. – Дитя холмов…

Странно.

Люди не могут говорить с перерезанным горлом. А нелюди могут? До недавнего времени считалось, что речь – явный признак человека, и только личи способны воспроизводить некоторые звуки.

Личи.

Или… немертвые твари.

Николай тряхнул головой и заставил себя распрямиться. И дышать. Тварь… тварь жила. Существовала, поскольку жизнью назвать состояние её язык не поворачивался. Но…

Она двигалась.

Почти столь же стремительно, как и тот, кто решился выйти против неё. Теперь он тоже мало походил на человека…

Николай огляделся.

Ледяная буря отгремела. Огонь тоже сполз к стенам, не тронув живых. В стенах древнего храма звучали отголоски силы. И сила эта пела. Низкий вибрирующий звук, зародившийся где-то там, в глубинах, пробивался выше, к людям. Он пронизывал тело, заставляя сжимать зубы крепче. И кто-то, кто еще держался на ногах, упал, зажимая ладонями уши.

От звука этого мутило.

Выворачивало.

Николай держался.

И лич.

И тот, кто стоял напротив лича… тварь, окончательно утратившая всякое сходство с человеком, выбросила руки, вцепившись в Игната. Когти её пронзили плоть.

Смех ненадолго перекрыл гудение.

И хрип.

И… и когда из вихря силы выступила фигура в древнем доспехе, Николай не удивился. Сил на удивление не осталось. Но фигура взмахнула секирой, весьма древней секирой и, судя по сиянию, её охватившему, непростой.

Взмахнула.

И сама покачнулась, ибо секира гляделась тяжелой. А может, это существо тоже устало, как устал сам Николай. Главное, что лич тоже покачнулся, а потом голова его взяла и скатилась на пол. Полетела, кувыркаясь, сперва к ступеням, потом со ступеней.

К людям.

И тот, который стоял на четвереньках, ткнул в голову пальцем, чтобы спросить:

– Вот что за хрень тут творится-то? Чтобы я еще раз да в провинцию…

Николай подумал и согласился: как есть, хрень.

И в провинции.

Провинция, оказывается, куда более опасна, чем дикие степи. Да… а дед и не догадывался. Отчего-то при мысли о том сделалось смешно. И Николай расхохотался. Смеялся он долго. Наверное. Очнулся от пощечины.

– Не раскисай, племянничек, – сказал дядюшка, закашлявшись. И кашлял, что характерно, кровью. Николай успел подхватить его.

– На алтарь неси! – велела Марусина подруга.

– Может… не надо?

– Неси, – рявкнула она. И Николай подчинился.

Подчинился бы, если бы силы остались. Но сил только и хватало, чтобы держать. Тотчас с другой стороны возник Игнат, который дядюшку перехватил. На Николая глянул, кивнул, мол, все идет, как должно. А Николай что? Он спорить не станет.

Но рук не разжал.

Так и потянули.

Уложили. Почему-то особенно долго ноги не укладывались, все норовили сползти. А со сползшими ногами на алтаре – как-то неуважительно. И Николай раз за разом укладывал их, а они падали. Он укладывал… пока руку не перехватили.

– Не мешай ей, – его обняли и к нему прижались, дрожа всем телом. И он тоже обнял. Замер. Так и стоял, слушая гул, который был уже не гулом, а… будто песней.

Николай закрыл глаза.

А ведь красиво… слушал бы и слушал. Он и слушал. Он сам не знал, как долго, но… кто-то зашевелился, поднялся. И рядом раздалось:

– Выбираться-то отсюда будем? А то людишки вон нервничают. Как бы дурить не начали.

Рядом с ним стоял окровавленный мрачного вида тип с лысой головой и неровным черепом. Будто кто-то этот череп взялся лепить, но потом передумал, бросил, оставив таким, как есть – во вмятинах.

 – Будем, – ответил Николай. – А людишкам…

Он обвел пещеру.

Люди… весьма условно люди… лежали на полу. Не шевелились. Надо будить, но сил все еще нет. Пусть и дышится легче. Другие держались у стен, которые в форме. Этих уцелело немного, кого-то поглотила буря, кого-то тьма… и правильно, было бы сложнее.

– Скажи, что если жить хотят, то пусть думают… лучше пойти свидетелями, чем обвиняемыми, – Николай отер лицо и сделал глубокий вдох.

Место было… правильным.

Для некроманта.

Хорошо, что он некромант. Потрепанная тьма зализывала раны, и он потянул к себе остатки той, другой, что расплескалась и ныне таяла, лишившись хозяина. Тьма – капризный питомец, но она поползла, потекла к Николаю, наполняя тело силой.

Хорошо.

– Простите… – тонким голосом произнес воин в доспехах. – А… может… кто-то объяснит, что тут вообще произошло?

Воин выронил секиру, и та упала с оглушительным звоном.

Огляделся.

И зажал обеими руками рот.

– Это… это не я! – сказала Оленька Верещагина, избавляясь от шлема. – Это… это ведь… невозможно!

– Маруся! Видела?! Видела?! Как она рубила! – из-за спины воина высунулась вихрастая голова.

– Васятка!

– Ага! А меня вот… украли. А потом нашли. И я дядьку Свята тоже нашел. И… всех нашел! А Оленька их зарубила…

Вот не стоило ему этого говорить. Все-таки Оленька Верещагина была особой с тонкой душевной организацией, а потому мысль, что она кого-то там зарубила, оказалась излишне шокирующей.

И Оленьку стошнило.