Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 36 страниц)

Глава 27 В которой наносятся визиты и задаются вопросы

Детей интересует вопрос: откуда всё берётся? Взрослых – куда всё девается?

Жизненный парадокс

Я проснулась от стука в окошко. И не только я, потому как Васятка тоже вскинулся было, но я шикнула:

– Спи давай.

– А ты? – Васяткины глаза в потьмах блеснули желтизной.

– А я тоже, – я подавила зевок. – Сейчас… приду.

Выбираться из-под одеяла желания не было, вот совершенно, но я себя заставила. Наглаженный солнцем пол пощекотал ступни, беззвучно отворилась дверь, впуская тяжелый аромат ночи. И я почесала нос, чтобы не чихнуть.

– Идешь? – мрачно поинтересовалась Линка, которая все-таки чихнула и так оглушительно, что нетопырь сорвался с крыши и полетел нервным дерганым полетом.

К дождю никак.

– Куда? – я старательно перебирала в голове все обещания, данные когда-либо. Но вроде как никуда-то мы сегодня не собирались.

– Надо… в лес сходить. Поговорить за Ксюху.

– Сегодня?

Линка потерла переносицу.

– Ночь хорошая ныне.

– А… волос нет. По крови если?

– И по крови, и вообще… она богиня. Так найдет.

Что ж, если так, то, конечно, надо. В конце концов, завтра отосплюсь, опыт уже имеется и куст для сна подходящий.

– Погодь, я только тетку гляну…

– Там она, – Линка махнула рукой в темноту, – с мамой говорили. Сейчас возвернется.

– Тогда погодим.

Не то чтобы я боялась уйти без спроса, тут тетка ругать не станет, но вот Васятку бросать не хотелось категорически. Оно, конечно, Васятка про бочаг больше не заговаривал, но…

– Правильно, – ответила Линка, когда я ей сказала. И добавила. – К бочагу тоже заглянем.

– Там… эти.

И Верещагина.

Синюхин. Некромант опять же, который что-то там задумал.

– Ничего, мы тихонечко. Иди, обувайся, а то ноги поколешь.

Васятка тихо сопел в подушку и гляделся обманчиво мирным. Но я не поверила ни мирности этой, ни сопению.

– Притворяться не умеешь, – сказала я, натягивая матерчатый тапок.

– Умею, – возмутился Васятка. – А ты… куда?

– По делу. Ты и вправду спи…

Нет, можно было бы и наговором, тогда б он в сон провалился, сам того не понявши. Только мне это показалось каким-то бесчестным, что ли.

И я просто погладила встопорщенные Васяткины вихры.

– Спи, это и вправду наши дела… один человек Ксюху обидел.

– И вы его проклянете? – радостным шепотом поинтересовался Васятка.

– Проклинать кого-то запрещено законом. Но просто попросим богиню.

– А богиню просить законом не запрещено?

– Ну… – я подумала, что все-таки в суть некоторых вещей Васятке рано вникать. – Это смотря как просить…

А тетка вернулась и ничего не сказала, кивнула лишь, после же протянула круглую ковригу хлеба.

– Негоже с пустыми руками.

И мне стало очевидно, что все-то она знает. И про Ксюху, и про нас с Линкой, стало быть, знает не только она. А раз знает и не отговаривает, то… мы все делаем правильно?

Или нет?

Или каждый сам в ответе за деяния свои?

– Тетя, – я вдруг поняла, что боюсь. Никогда-то, даже в ту ночь, когда мы к алтарю ходили и кровь свою лили, не было страшно. А теперь прямо сердце ледяною рукой сдавило. – А… а она ведь должна знать? Про маму и… и если… спросить.

– Спросить можно, – в темноте было не разглядеть выражения теткиного лица. – Однако не жди, что ответят. И…

…и негоже к богине с пустыми руками идти. Хлеб у меня есть, но он теткин, её руками сотворенный. Этого хватит, чтобы уважение оказать, но вот если я хочу спросить.

Или…

Оказавшись во дворе, я махнула Линке рукой: мол, сейчас. Не знаю, что вело меня, то ли страх, то ли дурь, то ли дикая надежда, причем понятия не имею на что, однако я вытащила ту самую шкатулку.

Её возьму.

А там… там видно будет.

Шли мы молча. И я слышала неровное Линкино дыхание. Сама она скользила тенью, и ни травинки не шелохнулось под ногой её. Лес встретил торжественной тишиной. Вздымались в небеса сосны. И лунный свет, пробиваясь сквозь сплетения ветвей, красил мхи белым цветом.

Заплакал козодой.

И замолчал.

А чаща расступилась.

Поднялись ввысь кусты ежевики, подобрали колючие ветви, что юбки. Затрясли стеклянною листвой осинки. Стало холодно.

Вот, что я запомнила с того раза: холод. Пронизывающий. Выматывающий. Долгий. Этот холод не ушел даже после того, как мы выбрались с заповедной поляны. Он, этот холод, тянул обратно.

Нашептывал, что только здесь, в этих зеленых мхах, я обрету покой.

И когда я почти уже согласилась, холод сменился жаром.

Я поежилась и потерла плечи, разгоняя кровь. Посмотрела на Линку. Бледное, куда бледнее обычного, лицо её выражало решимость. А вот пальцы, которыми Линка сжимала мешок, подрагивали.

– Давай, помогу… – я положила пакет с хлебом на траву.

– Не надо. Я должна сама. Должна…

– Ты… решила?

– Решила.

– Но… может… – я не знала, что еще сказать. Отговаривать? Но не здесь же, не в месте силы, этак и богиню разгневать недолго. Да и как отговорить, если Линка с малых лет, почитай, знала, что её ждет?

И не только её.

Жутко от этого.

– Не может, Марусь, – она покачала головой и сделала глубокий вдох. – На самом деле все не так и плохо. Ты знаешь, они ведь не мучаются… они… не понимают, что происходит. Те, на кого снисходит милость богини.

– А если не снисходит?

– Тогда… понимают. И мама говорит, такие долго мучаются, но на то тоже Её воля. Сперва хлеб.

– А… мне можно?

– Можно. Она ведь не злая. На самом деле не злая.

Только несет смерть и разрушения. Но что поделаешь, даже у богини есть своя судьба. Вслух я ничего не сказала, но вытащила из пакета хлеб. По поляне поплыл сытный запах его.

– Когда-то Морриган почитали, как ту, кто в одной руке держит меч, а в другой – серп. И под ноги её равно ложатся что сжатые колосья, что жизни, – голос Линки звучал тихо, но меж тем заполнял всю поляну. И от слов её зашевелились мхи, и расползлись рваными ранами, выпуская белесые нити костей.

Их я тоже видела.

Да что там видела, мы втроем собирали их, пытаясь сложить всамделишный скелет, но ничего-то не вышло. Надо же… я ведь была здесь. И не только я. Линку помню в цветастом сарафанчике, который она задрала и засунула в трусы, чтобы подол не мешался. А еще Ксюху с шортиками в клубнички. Очень они мне нравились. Особенно блестящая подвеска-клубничка…

И помню, как сидели на этих мхах.

Болтали.

Украшали чей-то череп венком из полевых цветов… и когда это было?

Голову пронзило острой болью, будто кто-то незримый предупредил, что не все воспоминания так уж безопасны.

– Я… поняла, – я облизала губы и подошла к длинному камню, который на алтарь не походил. – Спасибо… как бы оно ни было раньше, спасибо. Я понимаю, что если не помню, то так надо. И мне было хорошо здесь. Это-то я помню.

Хлеб лег на мхи.

– Это не я пекла. Я… не знала, что приду. Потом, в другой раз, я принесу что-нибудь, хотя хлеб у меня не очень получается, зато профитроли выходят великолепными. Вы… вы не уверена, что знаете, что такое…

Я осознавала, какую чушь несу. И, наверное, было бы проще почитать молитву, ведь они специально для того и созданы, чтобы людям было удобнее разговаривать с богами. Но нужных Море молитв не существовало.

А я…

Я погладила камень.

И прижала ладонь.

Сказала:

– Моя кровь даром… и не только кровь, – я поставила шкатулку на камень. – Я не знаю, какова будет цена, но это то, что у меня есть…

Камень полыхнул. И руку обожгло быстрой болью, впрочем, она схлынула, что морская волна, оставив странное чувство онемения. И это онемение захватило руку до самого плеча.

А если она вот так, руку возьмет?

Случалось ведь… и руку, и разум, и саму жизнь.

Но…

Камень отпустил меня.

– Прости. Мне, кажется, не хватает веры. Что в богов, что в людей. Я… если будет таково решение, то приму его, – я склонила голову. – Но я… мне надо знать.

Что?

То, что случилось много лет тому? Или то, что произошло вовсе не так уж давно? Или… еще что-то?

– Думаю, одно связано с другим. И… кто и зачем убил мою маму?

Камень остывал, но то, иное присутствие, не оставляло.

– Она… даст ответ позже, – тихо произнесла Линка, касаясь моего плеча. И я смогла дышать, пусть судорожно, тяжко, но смогла.

А еще отступить.

Упасть на мягкие мхи, пусть сквозь перины их ощущались кости, но… костей я не боялась.

Линка же подошла к камню и поклонилась. Молча развязала мешок, вытряхнув из него угольно-черного петуха. Я такого в деревне не видела. Линка провела по камню ладонью, а после прижала её, уже кровящую, к петушиной груди. И встрепенувшаяся было птица замерла.

Стало быть, богиня дарует свою милость не только людям.

Наверное, следовало бы отвернуться. Ей и без того непросто. Но я смотрела.

На Линку, черты которой поплыли, показывая иные, куда более прекрасные.

Ужасные.

На нож в руках её.

На кровь.

Камень.

И…

И потом, позже, мы сидели на берегу реки. До рассвета оставалась пара часов, не так и много, но и не сказать, чтобы мало. Хватит, чтобы помолчать. Мы молчали.

И, кажется, по лицу Линки текли слезы. А я не находила слов утешения, да и сама, кажется, лишилась способности говорить. И только когда небо прорезалось золотом, Линка вздохнула, судорожно, разом высвобождаясь от боли.

– Он… ничего-то не почувствовал.

– Это хорошо.

Петуха было жаль.

– И его все равно бы в суп отправили.

– Конечно… петухи, они вообще долго не живут… и… – я просто обняла Линку, а она положила голову на мое плечо.

– Когда мама привела меня сюда в первый раз, мне было года два, наверное, но я помню. Помню, как мне было хорошо, как не хотелось уходить, как я плакала, вырывалась, а потом просилась, просилась… и мама приводила. Мне было пять, когда я положила на алтарь отрезанную косу. Помнишь?

– Помню.

Лысая Линка – еще то событие. И да, следом я свою косу отрезала. Да как косу, так, мышиный хвост… а потом еще, помню, побила Николашку, который вздумал обзываться. И Ксюха его тоже побила… ну а чего он, мы же не вшивые, мы для Линки.

Раз уж её обрезали.

– Через год я… принесла хлеб. И ягоды. Потом… много чего было потом.

– А ты…

– Приходилось. И знаешь, раньше как-то не казалось это чем-то из ряда вон… не людей, нет, – спешно уточнила Линка, хотя я и не спрашивала.

О некоторых вещах лучше бы и не спрашивать.

– Сперва были куры. И вот еще козы… козел… козлы, к слову, почти не поддаются внушению. С коровами легче. И с быками даже.

– Быками? – вот это было, мягко говоря, странно.

Зачем богине быки? А с другой стороны, зачем ей петух? Или вот козлы? Неужто там, где она существует, живности не хватает?

– Это один человек… с просьбой обратился. К матушке. Я лишь помогала. Мне тогда было четырнадцать, и я твердо знала, кем буду.

– А потом?

– Потом повзрослела и перестала знать. Теперь опять вот все поменялось. Наверное… мама ведь не отговаривала, когда я сказала, что поеду учиться, – Линка пошевелила босыми пальцами. – Я видела, что она огорчилась, что не хотела отпускать, но не отговаривала ведь. И даже знаю, почему.

– Почему?

– Потому что теперь я понимаю, что нельзя убивать просто так. Это не работа… и даже курицу. Или петуха вот. Не говоря уже о людях. А ведь они бывают. Дважды в год точно, согласно договору… привозят.

Я сглотнула.

Не уверена, что мне можно знать о таком.

– В этом нет тайны, – успокоила Линка. – Договор древний, но всякий раз новый император его подтверждает. И его указом сюда отправляют… в общем, многие и добровольно идут.

– Добровольно?! – вот уж… не представляю, что должно быть в голове человека, чтобы он добровольно положил свою жизнь на алтарь Мары.

– На самом деле все несколько сложнее. В договоре… я его наизусть знаю, каждое слово. Причем писанное еще на том, мертвом языке, – призналась Линка. – Так вот, если говорить просто, то жертва – это всегда шанс встретиться с Нею.

– С…

– Да.

– И зачем?

– Она смотрит. Она судит. Мама говорит, что некоторые раскаиваются в содеянном и тогда получают прощение. А другие считают себя невиновными, но такие редко встречаются. На её памяти лишь однажды богиня отказалась от жертвы.

– И…

– Этот человек ушел. Просто взял и ушел. Его не останавливали. И потом уже вышел высочайший указ о помиловании. И даже вроде бы второе расследование было, которое доказало, что он и вправду не виновен.

Надо же, оказывается, и так бывает.

А небо на востоке вовсю полыхало. И стало быть, пора прервать этот разговор, пока я не узнала слишком уж много. И пока Линка не пожалела о рассказанном.

– Они знают, что алтарь – это шанс. Крохотный, но шанс. А потому добровольцев хватает. Ну и… есть и свободные, те, кто желают что-то получить в обмен на жизнь.

– Что?

– А что мы хотели получить? – Линка посмотрела на меня, и я… я смутилась.

И вправду, что?

Мести? Справедливости? Чтобы богиня покарала того человека, который обидел Ксюху? Но ведь, наверное, можно было бы и иначе. С другой стороны, и жизнь взамен мы предложили лишь петушиную.

– Я рассказала ей обо всем. И попросила… помочь советом. Но она промолчала. И тут не угадаешь, то ли совета не будет, то ли что-то иное. Но иногда не в силах человеческих дотянуться до горла своего врага.

Линка облизала сухие губы.

– Иногда… мама рассказывала, что, когда она еще была молодой, как я, и ходила под рукой своей матери, тогда появился человек, который потребовал отвести его к алтарю. А уже там сам вскрыл горло. И богиня приняла его жертву. Он умер во мгновение ока, улыбаясь столь счастливо, что впервые матушка испугалась. Мхи поглотили его тело, но она видела, что на лбу этого человека проступил знак подковы. Стало быть, богиня взяла его в свою свиту…

Линка выдохнула и встала, подав мне руку.

– В день же Зимней охоты случилось несчастье с родом… не помню, с каким родом.

Солгала.

Знает.

И, наверное, знает куда больше, чем говорит. Но не скажет. А я не стану спрашивать, ибо такова цена нашей дружбы. Она же дороже этого вот по сути ненужного знания.

– Его не стало. Был особняк. Родовой. Защищенный. Охраняемый. Были хозяева, полагавшие себя сильными магами. Был праздник. В какой-то газетенке тогда написали, будто слышали волчий вой да крики, но потом выдали опровержение. Охрана уцелела, только… они не помнили той ночи. Как и прислуга. И все-то, кто был в доме, и остался жив. Богиня справедлива. Она забрала жизни магов, и их жен, и тех детей, чей возраст превысил четырнадцать лет.

– Почему?

– Договор старый. И нормы возрастные тогда несколько иными были, но… это редкость, Маруся. О таком записывают в книгах.

– А… в чем еще записывают в ваших книгах?

– Обо всем.

Мы шли по тропе, по росным травам, и я сняла кроссовки, чтобы не промочить. Да и не нужна сейчас обувь. Земля просыпается, поет, и сила колобродит по рассветному лугу. И в этой силе живой искупаться бы. Я зачерпнула рос, протянув их Линке.

– Умойся.

И сорвала бессмертник, как только пророс он на этом лугу? А к нему подмаренника цепкую веточку, и еще клевера, белый и луговой. Незабудок хрупких. Венок складывался сам собою. Это даже не ведьмовство, это так, чтобы призраки отступили, и печали, и тоска сердечная.

– Спасибо.

– В основном пишут, кого и когда приносили в жертву. Какие получали просьбы. И были ли ответы на эти просьбы, – Линка остановилась и жалобно спросила: – А можно я с тобой пойду?

– Куда?

– Да… к этим твоим. Могу картошку чистить. Что-то… просто не хочется домой. Понимаешь?

Я кивнула.

Понимаю.

– Можно. Картошка – дело серьезное.

Линка поправила венок и, раскинув руки, крутанулась.

– Хорошо-то как… только петуха жаль. С другой стороны, матушка говорит, что плоха та жрица, которая не понимает истинной ценности приносимого дара.

Лица коснулся теплый ветер.

Потянул за ленту в растрепавшейся косе.

– Но вообще пишут много чего… тебе что-то конкретное нужно?

– Да, – согласилась я. – Если… твоя матушка позволит.

Вот мнится мне, что выброс темной силы и многодневная буря, оставившая после себя кучу мертвой живности, событие в достаточной мере серьезное, чтобы в хрониках жриц нашлось для него место.

Глава 28 Про идеальный шторм и неидеальных людей

Будь гением, делай все через жопу!

Призыв к молодым и талантливым

Беломир Бестужев стоял над бочагом, вытянув руки. Глаза его были закрыты. На лбу прорезались складки. А по вискам ползли крупные капли пота.

Николай ждал.

Со стороны, говоря по правде, дорогой дядюшка выглядел презабавно, но веселиться желания не было. Что бы он там ни делал, артефакту это не нравилось. Сеть дрожала от испытываемого напряжения, грозя вот-вот обвалиться. И цифры на мониторе выскакивали вовсе уж невозможные.

Но Николай фиксировал.

А заодно прислушивался к собственным ощущениям. Нет, прав был многоуважаемый профессор Ройшах, когда говорил, что хороший некромант сам себе лучший анализатор. И что не стоит слишком уж на приборы полагаться. Из-за взглядов этих профессора считали изрядным ретроградом, посмеивались и пророчили скорый уход на давно заслуженный отдых.

Он и вправду ушел.

Правда, не на отдых, а в Особый отдел императорской службы безопасности, что несколько поубавило смешливости.

Плевать.

Дело не в приборах.

Демонстрируемый ими рост напряжения совершенно не чувствуется. Как и дичайшие скачки, которые должны были бы привести как минимум к стихийному выбросу третьего класса. Но не приводили. А вот эта яма, возникшая спонтанно, будто энергия взяла и самоликвидировалась?

Нет её.

А есть некие едва ощутимые флуктуации, центром которых и является проклятый бочаг. Ощущение такое, что между Николаем и артефактом стоит серьезная преграда.

Вода?

Естественный растворитель, а еще универсальный поглотитель энергии.

– Хватит, – сказал Николай, когда стрелки описали идеальный полукруг, чего вновь же быть не могло, даже на модулированных лабораторных системах.

И дядя отступил.

Руки упали. Он покачнулся, но устоял, наклонился только, упершись руками в колени. Несколько мгновений так и стоял, дыша ртом, и по лицу текли уже не капли, но ручьи пота. Майка промокла насквозь, приклеившись к хребту.

– Не знаю, – просипел он, когда вернулась способность говорить. – Что там за дрянь, но… надо уводить этих твоих.

– Что ты чувствовал?

– Я? Тьму, дорогой племянничек… тьму высшей пробы, с которой сталкиваться у меня нет ни малейшего желания, – он разогнулся и смахнул ладонью пот. – Так и скажи… нет, я сам скажу… ты… пока мал и глуп.

– О да, мне повезло, что есть ты, который стар и мудр, – не удержался Николай, глядя на танец стрелок. Воздействие на бочаг прекратилось, а они все-то никак не успокоятся.

И главное, нутро его говорит об обратном.

Артефакт, растревоженный чужою силой, вновь замыкался, а стрелки плясали.

– Еще как, – дядюшка осклабился во весь рот. – Еще как…

Он похлопал себя по штанам.

– Закурить есть?

– Не знал, что ты куришь.

– Обычно нет, но… состояние больно поганое. Прогуляемся?

– А сумеешь?

– Сумею. Меня так просто не возьмешь, дорогой племянник… я еще… Потемкиных тряхнуть надо. Они точно знают, что там хранится. Правда, не совсем понятно, почему только сейчас зашевелились.

Сигарет у Николая не было, но зато нашелся чупа-чупс, который тоже был принят весьма благосклонно. Дядюшка зубами разорвал обертку и сунул леденец за щеку.

– Ты, дорогой племянничек, только если девице своей конфеты дарить решишь, потрудись купить нормальных, не позорься.

– Я…

– И помалкивай. Главное – помалкивай.

– Где?

– Везде. В принципе. По жизни. Молчание и вправду золото, особенно когда имеешь дело с близкими людьми, – кажется, упражнения привели дядюшку в довольно меланхолическое расположение духа. Он потянулся, старчески покряхтывая, и сказал:

– Это, в конце концов, твое личное дело, но, поверь, чем меньше людей знают о твоих симпатиях, тем легче будет этим симпатиям жить.

И нельзя сказать, чтобы в сказанном не было толики правды.

Но Николай промолчал, а дорогой дядюшка к великой радости не стал развивать неудобную тему.

Шли недалеко, до ограды. И теперь Николай четко ощутил ту невидимую линию, что отделяла усадьбу от внешнего мира.

– Погань… – Беломир вдохнул полной грудью.

– Где?

– Да везде… но конкретно там, в колодце…

– Это колодец?

– По ощущениям если, то эта хрень неизвестная, в которой вообще дна, как такового, не ощущается. Но такое ведь невозможно?

– Невозможно, – подтвердил Николай и добавил. – С точки зрения физики и материального мира.

– Ага, – произнес это Беломир как-то так, что стало очевидно: не слишком-то он доверяет законам физики и этого самого материального мира.

– Еще что?

– Еще… в том и дело, что ничего… это я у тебя спрашивать должен, что там, точнее, что там быть может, поскольку сам знаешь, моя сила иного плана. Если же говорить о воде, то сродство с ней не исчезло полностью, однако сама эта вода настолько пропитана тьмой, что почти не поддается воздействию. Отклик слабый. И… пить её я бы не советовал. Купаться, впрочем, тоже.

– Заслон?

– Думаешь, не ставил?

– И я ставил, – признался Николай. – Только продержались они недолго.

– И мои. Главное, не могу понять, что произошло. Структура была стабильной. На редкость стабильной. Отток энергии на нижней границе нормы, рассеивание в своих пределах.

– Но потом структура схлопнулась?

– Именно, что схлопнулась, – согласился дядюшка. – Хорошее словечко… Потемкина надо трясти.

– Надо.

– Но правды он не скажет. Точнее, всей правды… подозреваю, что всей он и не знает. А вот со старым побеседовать бы, да… пока не дотянемся.

– Ты вообще кто? – поинтересовался Николай.

– Я? Племянничек, у тебя любовью мозги отшибло? Я твой дядюшка, единственный и любимый.

– Ты понял.

– Да… скажем так, когда Сашка пошел в армию, то я подумал, что вариант-то неплохой. У отца, конечно, руки длинные, но не настолько. Армия – достаточно закрытая организация, в которой свои правила.

А ведь сторожевые контуры дрожат, пытаясь восстановить плетение. Прорехи в нем достаточно велики, однако и плетение высокого уровня, такие способны к регенерации. Любопытно было бы проследить за процессом, но что-то подсказывало, что не выйдет.

– И вот я наивно решил, что там будет лучше.

– Не было?

– Да… не знаю. У меня характер иной. Сашка, он ведь всегда серьезный и ответственный. А я… я оказался вроде и к месту, но и занозой в заднице. Веришь, сам не хотел, но вечно в какие-то истории влипал. В общем, не сладилось. Точнее, не ладилось, пока не сделали мне прелюбопытное предложение.

Дядюшка замолчал ненадолго.

– Особый отдел… спецоперации, которые требуют и силы, и умения, и еще толики той дури, которая мешает людям ровно сидеть на заднице. Отцу, конечно, никто ничего говорить не стал. По официальной версии я в очередной раз влип в неприятности, за что и был выслан на Севера, полярных медведей гонять.

– А… по реальной?

– На Северах тоже бывал. И в степях. И где только ни бывал. Сперва учеба. Углубленного, так сказать, профиля. Потом задания… потом… и свою пятерку набрать позволили.

Он сделал судорожный вдох.

После и выдохнул.

– Похоронил всех. Тогда же… тот прорыв, он ведь… его ведь предсказывали. Такие умники, вроде тебя. Сидят в особом отделе. Аналитики, чтоб их. И предсказывают, в каком месте жопа мира приключится. Только все полагали, что есть еще время. Флуктуации эти… – он повел рукой в воздухе, рисуя волну. – Вроде бы подкритического уровня. Все, что я с отчета запомнил, так это подкритический уровень. Должны были испытать новую технологию гашения.

– И она…

– Погасила. Частично. Станцию как раз разворачивали. Мы в прикрытии. Степь, она ведь не только курганами опасна. Восток вообще дело тонкое, и многие там не рады имперской руке. Свои обычаи, свои традиции, многие из которых нам, мягко говоря, не понятны, не говоря уже о том, что частенько вступают в противоречие с законами империи. Не суть важно… главное, что порой случаются конфликты, о которых пресса не пишет. Не положено ей.

Он поднял с земли желудь, который сдавил в пальцах. И тот раскололся, а после вовсе осыпался ледяным крошевом.

– Мы стояли с другой стороны, наветренной, да и сам лагерь укреплен был, пусть и говорили, что пустое, что наше присутствие – скорее формальность, ибо даже среди умников необученных раз-два и обчелся. Но я в кои-то веки решил по правилам чтобы… неспокойно было. А понять, с чего неспокойно, не мог.

– Инстинкты.

– Ага… будешь умничать, в лоб дам.

– Вы грубы, дорогой дядюшка.

– А то… так вот, в тот день… помню, как сейчас… хороший был денек. Солнышко светит, небо ясное. Наши умники матюкаются, мол, день горячий, а кому охота по степи в самую жарень прыгать? Я периметр проверил, потом… вышли. Эти-то еще когда вешки свои поставили. Про систему не скажу, видел лишь черные ящики запечатанные, но силой от них несло. Мои вот тоже чувствовали. И старались держаться в стороночке. Вышли на позиции. Эти только-только расставлять начали, как земля содрогнулась. Сперва-то я решил, что оно просто землетрясение, бывает, конечно, хотя и… а потом откат пошел. Тогда-то и сообразил, что где-то рвануло.

– Рвануло?

– Копать курган долго, да и многие тоже под заговорами стоят, чтобы ворам, если полезут, икалось долго и со вкусом. И местные знают, они-то как раз лезть стерегутся, а вещицы курганные и в руки не возьмут. Те же, которые охотники, спешат, ибо если кто из степных прознает про копателей, то велик шанс, что похоронят их в том же кургане, который они вскрыть пытаются. Вот и придумали взрывчаткою верхний слой снимать вместе со всеми заговорами, а там уж дальше быстро и по обстоятельствам.

Какая дикость несусветная. И в голове-то не укладывается, что вот так можно. Курганы – это же не просто древние могильники, это…

– Да и местные, коль поймут, что ворота открыты, то не полезут. Местные, они там дольше нашего, и знают больше, пусть даже умники вроде тебя полагают это знание байками.

– Уже не полагают.

– Уже… так-то да… в тот раз… в общем, я велел нашим в лагерь возвращаться, они вроде сперва согласились, а потом один закричал и в глаза себе вцепился. Повалился на землю, катался в припадке. Тогда-то Веленский, он за старшего был, и велел разворачивать глушилку немедля.

– Он же погиб при взрыве в лаборатории. Я читал его работы. Хотел познакомиться. А он погиб.

– Ага… можно и так сказать. Та еще лаборатория… под открытым небом, – Беломир добавил еще несколько слов и закрыл глаза.

Так и стоял, дыша, пытаясь избавиться от тьмы, которую теперь Николай видел. И даже удивительно было, как он не замечал её, столь явную, прежде.

Эта тьма поселилась в груди, расползлась, впиталась в кости.

Вспомнилось вдруг, что кости до крайности удобный материал с высокой степенью сродства к энергии. Впитывают отлично, хранят и того лучше. И потому так часто используются в артефакторике.

…особенно запретной.

– Он отказался уводить своих, – дядюшка смахнул с шеи комара. – Да и они… пусть умники, но отличные ребята, если подумать. Мы помогали разворачивать эту штуку.

– Взрыв…

– Взрыв. Идиоты решили взять легкую добычу. Потом уже нашли… то, что осталось, ну и прочих. На место-то выезжают копатели, но они далеко не сами по себе. Суд был. Закрытый. Тем, кто причастен, вышку дали…

– За незаконные раскопки?

– За терроризм. Пусть ничего такого они не умышляли, но… людей ведь множество полегло.

– Значит тот выброс, это просто… дурость чья-то?

– А то, – Беломир сорвал белый цветок на тонюсеньком стебелечке. – Дурость как она есть. Было бы проще все свалить на злой умысел, но правда в том, что… понимаешь, дурость опаснее любого умысла. Заговор, если он есть, можно как-то отследить, предотвратить, а дурость… дурость страшна своей непредсказуемостью. Тогда именно Веленский закричал, чтобы сигнал подавали. Что будет выброс. Темный шторм. Идеальный шторм. Так он сказал, что бы за хрень это ни была, но верю, идеальнее некуда.

– Ты… выжил?

– Я? Я сперва даже не понял, в какое дерьмо мы угодили. Но инструкция… что в армии хорошо, так это инструкции на все случаи жизни. Я подал сигнал, незадолго до того, как, собственно, началось все. Пару мгновений, и связь накрылась. Я тогда начал осознавать глубину жопы, но все еще надеялся на лучшее…

…люди всегда продолжают надеяться на лучшее. Это Беломир уже успел усвоить, как и то, что сам ничем-то от других не отличается, что тогда, что теперь. Он поднял голову, отметивши, что луна пошла на убыль. То-то волки попритихли, небось, в разум возвращаются.

…оборотней в отряд не брали, отчасти именно из-за этой их циклической неустойчивости, а еще из-за плохой восприимчивости к зельям, которыми накачивали прочих.

Контролируемая модификация, чтоб её.

Запрещенная всемирной конвенцией, как и многое иное, правда, почему-то запреты эти существовали где-то далеко, вне закрытого мира маленькой Базы. У нее ни номера не было, ни названия.

Плевать.

Он подписал согласие. Добровольно подписал. С полным, как тогда казалось, осознанием последствий. Их ему растолковывали долго и муторно. Само собой, под кровную клятву, но почему-то чем больше растолковывали, тем сильнее хотелось поучаствовать в этом вот… эксперименте.

Херня.

Не было эксперимента. Была уже хорошо обкатанная технология, которая позволяла вывести одаренных на новый уровень.

Только вот цена… цена тогда казалась приемлемой.

Бестолочь.

Правильно Сашка говорил. Жаль, некому было слушать. Сам ведь себе Беломир казался по-настоящему крутым, впервые круче старшего брата.

– Я успел достучаться и до Сашки…

…кровная связь, которая скорее легенда, ибо к чему использовать древние методы, когда сотовая связь имеется. Или вот спутниковая даже. Спутники – это надежно.

Не в преддверии темного шторма.

– Успел предупредить. Передать… расчеты Веленский делал на коленке.

Даже не расчеты.

Он замер, застыл, белый с потемневшими разом глазами. И вытянул руки, растопырил пальцы. А потом сказал:

– Ветер погонит эту дрянь на Екатеринодар. Надо уводить людей… и поспешим.

И никто-то из дюжины лабораторных крыс, которых и сам Мир, и люди его втихую презирали, не отступил.

– Сашка ответил, что прикроет. Велел возвращаться, но мы знали, что не сможем.

– На что оно похоже? – тихо спросил племянник. – Видео я не нашел.

– Откуда ему взяться? Электроника вся на первой волне вылетела, на той, которая даже еще не темная. Просто свободная энергия.

…он читал отчеты.

Тогда, когда пытался все понять, осознать… только не получалось. Ни понять. Ни осознавать.

– Наши пришли к выводу, что в кургане лежали спящие артефакты, скорее всего, очень мощные и на кровь завязанные. Но вполне активные. Лежали и…

– Подпитывались энергией.

– Точно. И напитались под завязку. А потом взрыв. Нарушил защитные контуры.

– Возможно, произошло наложение энергетических потоков.

– Вот… то же самое говорили. Короче, этот, как его…

– Силовой резонанс.

– Он самый, – Беломир кивнул. А племянник таки шарит. Хороший мальчишка и… не надо, чтобы повторил Беломировы ошибки. Как и Сашкины. С него собственных хватит. – Следом за первым взрывом по округе шибануло этой вот, чистой энергией, а уже потом начала подниматься тьма. На что похоже… на пыльную бурю, только пыль черная.