Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 22 (всего у книги 36 страниц)

– Так будет лучше. Свидетели ни к чему.

– Что ж господину-то ничего не оставила?

– Он… найдет себе пищу.

– Меня?

– Отдать свою кровь – великая честь.

– Только никто не поинтересовался, хочу ли я этакой чести.

– Куда вы несете дитя, госпожа? – она будто не услышала.

– Прочь. Разве не понятно? Сначала я думала утопить его. Это ведь выход, неправда ли? И его, и себя… он бы так разозлился!

– Нельзя, госпожа.

– Потом… потом я поняла, что и вправду нельзя. Не смогу. Я надеялась, что одолею ту глупую клятву. Чего бояться последствий, если все одно умру? Но он… ты… вы все… вы позаботились, чтобы я не смогла причинить ему вред. Или себе.

– Господин любит вас.

– О да, – она нервно хохотнула. – Любит… пускай. И я подумала, что если так, то пусть это дитя вырастет человеком.

– В нем кровь господина.

– Ничего, бывало и хуже. Та ведьма, которая думает, будто знает тебя, она ведь должна зайти? Она всегда приходит.

– У ведьмы сильная кровь.

– Конечно… но ты её еще не убила. Ведьма – не та, кого позволено убивать. Думаю, твой хозяин не понял бы. Что ж… я не хотела, чтобы так, но… с другой стороны, почему бы и нет?

Рука женщины скользнула за корсаж и вытащила тонкую булавку, на конце которой горел алым цветом камень. Он был огромным и… живым?

Он бился.

И даже сквозь полог времени я ощущала бездну силы, сокрытую в нем.

– Госпожа, – теперь это слово вырвалось рычанием из глотки нежити.

– Именно. Он взял клятву крови, что я не причиню себе вреда. Или ребенку. Пускай. Вреда не будет. Одна сплошная польза.

Она пробила кончиком булавки палец.

И рычание нежити стало глухим тяжелым.

– Возьми, – а вот голос женщины изменился. – Силой, данной мне, повелеваю… возьми это дитя. И… денег положить не забудь. Деньги у тебя ведь есть? Есть, не сомневаюсь.

Нежить была категорически не согласна. Но… зацепившись взглядом за камень, она уже не могла отвернуться. Её губы приоткрылись, а выражение лица сделалось таким… зачарованным?

– И деньги отдай. Скажи, чтобы уходили.

– Г-господин…

– С господином я тоже встречусь. Не сомневайся, – и женщина гордо задрала подбородок. – А теперь иди…

Глава 38 Которая рассказывает, что порой живым приходится нелегко

Да здравствует раздвоение личности – кратчайший путь к душевному равновесию.

Одно частное мнение, с которым категорически не согласилась традиционная медицина

Беломир очнулся от воды. Вода текла на лицо, вода… собралась под ним. Вода прибывала, и он лежал то ли в луже, то ли в озере. Было мокро, холодно и надо было бы встать, но он просто лежал.

– Живой? – поинтересовалась женщина с белым лицом.

– Не уверен, – он облизал пересохшие губы и попытался ухватить хоть каплю.

– Раз болтаешь, значит, живой.

Его подхватили под затылок, потянули.

– Оторвешь…

– Если твоя голова слабо держится, то это не моя проблема. Садись.

Он был бы рад.

Он попытался, но тело вдруг скрутило судорогой, и его, кажется, снова вырвало. Стало стыдно. И за слабость в том числе.

– На вот, – ему все-таки помогли сесть и даже сунули в руки флягу. – Пей. Не спеши.

– От-рава? – уточнил Беломир с надеждой.

– Обойдешься. Тебе жить и жить…

– Не было печали.

– Пей, – женщина устала ждать и прижала флягу к губам.

Отвар.

Травяной. Горький до невозможности. И эта горечь проваливается внутрь, выжигая то, что не выжгла еще иная, божественная сила.

Мстительные.

Он ведь не специально без подарка. Просто… так получилось… без подарка.

– Вот так… еще глоток… за маму… за папу…

– За папу не буду, – попытался возмутиться Беломир, но ему не позволили.

– Надо… пей до дна… вот так… и хорошо.

Кому-то, может, и хорошо, но не ему.

– А… вода?

– Что-то произошло, – жрица флягу убрала и протянула платок. – Так не должно было быть. Но если вода, то случилось.

Логично.

Вода прибывала. Около алтаря образовалось уже небольшое озерцо. Мхи пропитались влагой, впрочем, как сам Беломир и эта вот, темноволосая, которая хоть бы добила бы, что ли, чтобы не так погано.

Он попытался встать, но вышло лишь на четвереньки.

– Давай помогу? – то ли спросила, то ли предложила жрица и, не дождавшись ответа, подставила узкое острое плечо.

А Беломир подумал и не стал отказываться.

Чем раньше он выберется с этой поляны, тем раньше разберется, какая бездна тут вообще происходит. И… и горечь отступала, а с нею уходила боль. Не то чтобы она была всегда, скорее… появлялось то странное, давно утерянное ощущение правильности тела.

Чистоты его.

Как будто…

– Она… что сделала?

– А я откуда знаю, – Калина тянула его за собой. – Ты не болтай, а иди. Если живой, стало быть, так надо. И богиня не обрадуется, если ты вдруг утонешь.

– Ага…

– Не думай, у неё хватит сил вернуть, но… подозреваю, тогда не обрадуется не только она.

– Угу…

Им удалось добраться до края поляны. И там уже, опираясь обеими руками в матерое дерево, Беломир просто стоял. Силы… возвращались. Медленно.

Но возвращались же.

А стало быть, скоро он сможет отпустить ствол.

– Ты бы одежду снял, – сказала Калина, сама скидывая сарафан. И… он, может, и болен, но не настолько же. – Мокрая. Застудишься.

– Как-нибудь, – Беломир отвернулся. Почему-то было неловко, словно обычная его циничность взяла и куда-то подевалась вместе… с прочим.

– Как-нибудь, как-нибудь… что? Холодно. Не хочется воспаление подхватить.

– Ага…

– И ты раздевайся.

– Сейчас.

Чувство неловкости не проходило.

– Когда-то давно… очень давно, когда мир был совсем другим, люди не испытывали страха перед наготой.

– Я не боюсь! Но… как-то оно… вдруг кто увидит.

– И?

– Твоя репутация…

Она рассмеялась.

– Я жрица. Поверь, одного голого мужика недостаточно, чтобы повлиять на мою репутацию.

– А… скольких надо?

– Чего?

– Мужиков. Голых. Чтобы на репутацию повлиять.

Калина задумалась и…

…и что-то в кустах изменилось. Будто кто-то там был… кто? Беломир хотел глянуть, но для этого пришлось бы расстаться со стволом. А он не чувствовал пока себя готовым к подобному подвигу.

– Не знаю… сколько бы ни было, но местные поймут.

– А не местные?

– Плевать, – отмахнулась Калина. – Ну? Сам разденешься или помочь?

– Сам!

Она отошла.

Не к тем кустам, где точно кто-то был, а к другим. И исчезла в лесу, впрочем, ненадолго. Вернулась уже с охапкой цветов, которые протянула Беломиру. И взглядом еще окинула таким, оценивающим.

– Я… между прочим больше как-то вот… к мужчинам.

– Ага, я заметила.

Сказала и отвернулась.

Вот ведь… зар-раза.

– Пожуй, – велела.

– Что?

– Сперва тот, который с синими цветами. И цветы, и листья…

– Ты… уверена? – Беломир оторвал цветочек и сунул за щеку. Нет, место, конечно, странное и сама ситуация, но вот… почему-то не отпускало ощущение, что градус бредовости растет.

– Уверена. Тебе силы нужны, а земля поможет. И давай, некогда мне тут с тобой нянчиться. Там случилось что-то…

И ножкой топнула.

Изящной ножкой… в общем, Беломир уставился на букет, который был не то чтобы велик. Он узнал мать-и-мачеху, клевер и, кажется, донник. Но насчет последнего Беломир уверен не был. Впрочем, какая разница? На вкус цветы были… не так, чтобы совсем плохи. Но вот стебли в зубах застревали.

Хотя и вправду…

Полегчало.

Он даже дерево отпустил. И разделся. Промокшая одежда липла к коже, отчего эта кожа леденела. Да и потряхивать стало, то ли от божественной благодати, то ли от холода.

– Идем, – велела жрица, ничуть не сомневаясь, что просьба эта, больше на приказ похожая, будет исполнена.

Беломир хмыкнул.

И пошел.

Следом.

Вот как раз следом, стараясь именно по следу и ступать. Опыт подсказывал, что на тропах, особенно таких вот, начарованных, которые сами под ноги лезут, всякое произойти может. А потому… потому с каждым шагом сил прибавлялось.

Ледяных.

Бестужевских. А он уж и забыл, каково это… нет, что-то там оставалось, но скорее уж как воды на дне треснувшего кувшина. Вроде и есть, а не напьешься. И Беломир привык, притерпелся, решив, что эта беда – и не беда вовсе, так, невеликая неприятность.

А теперь…

Сила текла.

Вьюгою зимней, поземкой кралась, ластилась, покусывая босые ступни, и вот уже вода, что под ними хлюпала, побелела, затвердела, легла на землю льдистым кружевом. А Беломир вдохнул полной грудью и, не способный сдержаться, запрокинул голову и закричал.

Жрица остановилась и головой покачала этак, укоризненно.

Пускай себе. Он… он, может, и ненадолго – никогда нельзя быть уверенным в милости богов, но вновь ощутил себя живым.

С дерева Оленька слезла не сразу. Эти двое… один бросил что-то на поляну, поднявшееся мглистым то ли облаком, то ли туманом. Второй знак сотворил, от которого прокатилась волна силы.

Следы заметают.

И…

И надо сидеть тихо-тихо. Вон, сорока скачет, стрекочет, аж захлебывается, будто спешит внимание от Оленьки отвлечь, что, конечно, совершеннейшая глупость, ибо не может быть у птицы осознанной мыслительной деятельности.

Но…

Сперва ушел толстячок. Просто подошел к кустам и будто бы в них растворился. Тот, второй, постоял еще минут пять.

– Тоже мне… – сказал он под нос. – Умник…

А потом достал из кармана телефон, тот самый копеечный аппарат, которого, как поняла Ольга, не жаль будет. Симку вставил. Поднес к носу. Нахмурился.

Связи, стало быть, и у него нет.

– Чтоб вас всех… – он убрал телефон в карман куртки. – Как же меня тут все достало…

И потом уже ушел. А Оленька осталась сидеть да глядеть, как расползается по поляне сизое облако, как путается оно в травах. И от вида его, от понимания, что она, Оленька, влезла куда-то совсем уж не туда, становилось дурно.

А потом… потом налетел ветер и разорвал, разметал серое облако. Над головой загудели сосны, будто обсуждая услышанное, а сорока вновь оказалась перед Оленькиным носом. И теперь в птичьих круглых глазах ей примерещилась насмешка.

– Я… не боюсь, – шепотом сказала Оленька, поглядывая вниз. – Я… так… вот… потихонечку… сейчас слезу и пойду… куда-нибудь. К людям.

Язык присох к нёбу.

И пить захотелось.

Есть тоже, но пить куда сильнее. Оленька… себя стало неимоверно жаль. Она ведь… она хорошая! И не заслужила вот так, чтобы заблудиться. И надо подождать, тогда её найдут.

Сорока подпрыгнула ближе и вдруг клюнула в руку.

– Ай! – сказала Оленька, руку одернув. Было не столько больно, сколько обидно. – Кыш! Кыш пошла!

Она замахала на сороку руками, но та отозвалась нервным клекотом. А вот ветка, слишком уж тонкая, чтобы быть надежною опорой, закачалась.

– Я… я же свалюсь! Расшибусь! И… вообще! – Оленька кое-как села, стараясь не терять склочную птицу из виду. – Я… между прочим… не просто так! Знаешь, какой шум поднимется, если со мной что-нибудь произойдет?

Сказала и подумала, что никакого.

Что после разговора с матушкой та лишь обрадуется, если Оленька вдруг возьмет и сгинет. Она, может, всю Оленькину жизнь на то надеялась, ведь сгинувшую Оленьку можно будет использовать, в отличие от живой. И деньги свои она не потребует.

И не будет род позорить бездельем да общей к жизни неприспособленностью.

Стало обидно. А еще… еще Оленька не позволит им вот так… возьмет и слезет! Сама! Ведь если залезла, то и назад можно.

Получилось.

Оленька пыхтела, ругалась, в том числе и на себя, ободрала все руки, изгваздалась изрядно, но ведь слезла же! И…

– Видишь, я могу! – сказала она сороке, что наблюдала за Оленькиными потугами, сидя на ветке. Птица отвернулась, сделав вид, что куда больше её занимает чистота собственных перьев. И только круглый глаз поблескивал.

– Вот так всегда, – проворчала Оленька. – Как в ошибку, так всяко носом ткнуть надо, а если что хорошее, то можно и не заметить.

Руки она вытерла о джинсы, здраво рассудив, что те в достаточной степени грязны, чтобы пара пятен не сделала погоды. А ладони, глядишь, чутка чище станут.

Она огляделась.

Вздохнула.

И сказала себе:

– Идти куда-то надо…

Но куда? В лесу если не темень, то почти. Солнца не видать. И ничего-то вокруг не видать. И… и сколько Оленька на дереве провела, если вдруг ночь наступила?

А главное, почему её не ищут?

– Если допустить, что солнце садится на западе, то с противоположной стороны будет восток. Тогда… справа север? Или слева? – Оленька растопырила руки, пытаясь добиться понимания, но потом вынуждена была признать, что с ориентированием на местности у неё дела обстоят ничуть не лучше, чем с наукой в принципе. – Да и что нам это даст? Ничего.

Она протянула руку и ничуть не удивилась, когда давешняя сорока спорхнула с дерева. Цепкие птичьи лапы сжали запястье. И Оленьке подумалось, что сорока только выглядит милой нарядной птицей. Вон, здоровая какая. И клюв огромный. Если таким в глаз долбануть, то без глаза остаться можно.

Впрочем, кажется, ни о чем таком сорока и не думала. Живо перебирая лапами, она поднялась выше, устроившись на Оленькином плече.

– Может, подскажешь, куда идти? – поинтересовалась Оленька.

– Скажешь, – веско заметила сорока.

И вспомнилось, что дед говорил, будто вороны – птицы умные. Но вороны. И еще галки. И… кто там к врановым относится? Оленька ведь учила, да только…

– Мама говорит, что голова у меня такая… в одно ухо влетело, в другое вылетело, – сказала Оленька сороке, которая слушала внимательно. Вот впервые, пожалуй, кто-то, кроме деда, так внимательно Оленьку слушал. И она осторожно, не желая спугнуть гостью, коснулась перьев. Те были гладкими и неожиданно теплыми. – Так что… не знаю, родственница тебе ворона или нет, но я была бы весьма благодарна, если бы ты меня куда-нибудь вывела.

Сорока щелкнула клювом, а потом спорхнула с плеча на ветку. И вновь на Оленьку уставилась.

– Туда идти? – уточнила Оленька. – Ладно…

Нет, следовало бы все-таки остаться на месте или… или на помощь позвать. Или вообще пойти на запад в надежде, что, если двигаться строго по прямой, то не сильно с пути свернешь. А она, Оленька, за вороной вот отправилась.

С кем не бывает?

Глава 39 Где случайная встреча многое меняет

Один своевременный подзатыльник способен заменить несколько часов воспитательной беседы.

Из личного опыта многодетного отца

Так уж вышло, что Инга добралась до деревушки за полночь. Наверное, это было не слишком разумно, стоило бы отложить поездку до утра, но…

…позвонил отец.

– Где твой идиот шляется? – спросил он тем раздраженным тоном, от которого Инга прежде совершенно терялась. – Смотреть надо за женихом.

– Папа?

– Сама дура полная, вся в мамашу, и жениха нашла такого…

Инга прикусила губу, сдерживаясь. Не хватало ответить, что жениха ей как раз отец подыскал.

…может, стоило бы его отравить? Не сейчас, еще раньше, может, когда даже мама жива была. К слову, почему она не стала-то? Побоялась, что расследование начнется?

И что у неё мотив.

Или…

Главное, если бы его не стало, то… то Инге жилось бы куда легче. Да и не только ей.

– Что-то случилось? – спросила она как можно мягче. Вот чего отец терпеть не мог, так это слез и слабости. Инга не сразу это поняла.

Не сразу научилась жить.

Не сразу.

– Случилась. Ты газеты читаешь?

– Прости, но… не успела.

– И чем ты таким занималась? Опять какую-то ерунду придумывала… баба… все вы одним миром мазаны. Твой Олежка за своей шлюшкой подался. И ладно бы тишком, но теперь все об этом знают. Передай уроду, что он мне крепко задолжал. И что если не найдет, как дело поправить, то я с него шкуру спущу.

И трубку бросил.

Инга прижала телефон к груди, застыла, пытаясь унять тревожный стук сердца. Так и сидела несколько минут, может, даже целую вечность. Руки дрожали. По спине ползли капли пота, а эхо такого ненавистного голоса продолжало звучать в ушах.

Она заставила себя сделать глубокий вдох.

Стиснула кулаки.

И выдохнула.

Ничего. Ждать недолго. И… и нужно поговорить с Красноцветовым. В конце концов, Инге есть что ему предложить. А ему кое-что нужно от Инги. Чем не повод договориться?

Статья, так взбесившая папеньку, отыскалась легко.

Инга хмыкнула.

И вправду… раздражающе. Наверное, воспринимай она этот брак немного иначе, она бы разозлилась. Или оскорбилась. Женщину всегда оскорбляет, когда её мужчина смотрит с подобным вот восторгом на другую женщину.

«Новая любовь олигарха? Красноцветов и вправду променял барышню на крестьянку?»

Барышней чувствовать себя было отрадно, но вот девушка на крестьянку… в общем, может, и подходила бы. Крупная. Статная. Широкая в кости. Подобный образ нынче не в моде, как и старое платье в цветочек.

…мама носила платья в цветочек, еще когда они жили у бабушки. И шляпки соломенные, которые сама Инга украшала цветами, стараясь напихать их побольше под ленту. Тогда она еще ничего не знала о стиле и дизайне, и была счастлива.

А у Олега лицо глупое, как эта вот статейка.

Сколько пафоса, однако. И про невесту брошенную упомянули, которая глотает слезы.

Инга фыркнула. Не дождетесь. Свои слезы она давно уже проглотила, и теперь предпочитала, чтобы плакали другие. Она долистала страницу, поморщилась от избытка рекламы, раздражавшего едва ли не больше, чем все эти накрученные эмоции.

Комментарии и смотреть не стала: нервы дороже.

Отец… о да, отец взбесился. Не из-за того, что у Красноцветова то ли новая любовь, то ли новая любовница и сей факт может обидеть Ингу. Плевать отцу на обиды Инги. Он себя чувствует оскорбленным. Как же, старый приятель взял и потоптался по чувствую достоинства.

Плевать.

Надо не о них. Надо… Инга погладила плоский живот. Еще пару недель ни один целитель не подтвердит беременность. Стало быть…

Говорить?

Промолчать? У Красноцветова нет детей, и ребенок может стать тем аргументом, который все вернет на круги своя. Вот только… надо ли это самой Инге?

Она задумалась.

…отец беременности точно не обрадуется. Нет, если бы сперва свадьба, а потом беременность, тогда да. А вот наоборот… орать станет. И не только. Руки он распускать любит, хотя в последние годы отрывается больше на своих подружках. Инга давно уже научилась держаться на расстоянии.

…уехать?

Договориться с Красноцветовым и уехать? Выторговать… что он там хотел? Свободы? А заодно уж про Белова скинуть информацию, пусть разбираются. Пусть все они разбираются друг с другом, но…

…а если Белов расскажет? Не про беременность, но про отраву?

Инга поморщилась.

Нехорошо получится. С другой стороны… она вполне сама способна рассказать. И предупредить. Не очень хорошо, но намерения – это совсем иная статья, нежели действия. И скандала Олег не захочет. Тогда…

Она завела машину.

Темнело.

Позади остался городишко, в котором можно было бы найти если не приличную гостиницу, то хотя бы какую-нибудь. Впереди лежала дорога, широкая, гладкая, по которой машина катилась с легкостью. В голове же теснились мысли.

А все-таки влюбленные мужчины глупеют.

И глупеют резко.

Наверное, радоваться надо, что ей, Инге, так и не случилось влюбиться. Только радоваться не выходило.

В какой-то момент она то ли задремала, то ли внимание просто поплыло, но дорога вдруг выскользнула из-под колес, и машину повело. Крутанулся руль, норовя ударить по пальцам. Всхлипнули колеса, зарываясь в грязь, и Ингу бросило вперед. Тут же с тихим хлопком сработала подушка безопасности, вдавив в кресло.

– Твою ж… – сказала Инга, добавив пару слов покрепче. – Надо было успокоиться. Надо было…

Подушка сдулась.

Ремень отстегнулся. И дверь открылась. Наверное, будь скорость выше, все сложилось бы не так благостно, но выбравшись из авто, Инга вынуждена была признать: ей повезло. Поворот в этом месте был резким, а вот знаков, о нем предупреждающих, ей не попалось. То ли сперли, то ли просто не сочли нужным поставить. Дорога-то одна, а стало быть, хорошо известная.

Всем.

Кроме приезжих.

Благо, что поворачивала она на ровном поле, что опять же было совершенно не понятно: к чему было создавать вот этот острый угол, если дальше, преломляясь, дорогая вновь уходила куда-то в поля. Машина, съехав с обочины, застряла. Это Инга поняла сразу, как и то, что сама же застряла с этой вот машиной.

Колеса закопались во влажную землю, и та просела, позволяя автомобилю зарыться мордой в заросли кукурузы. Та поднималась достаточно высоко и в лунном свете казалась вовсе непролазною.

Вспомнился вдруг старый-старый фильм.

По спине побежали мурашки. И пришлось сделать над собой усилие, чтобы не завизжать от страха и злости. И… и почему все вот так?

Инга обошла машину кругом.

Туфли вязли в грязи, и это тоже было ненормально. Лето выдалось на редкость засушливым, откуда вода? Почему её так много-то?

Инга вытащила телефон.

Придется звонить. И… кому?

Олегу?

Не обрадуется. Да и хотелось бы сюрпризом, а если Инга позвонит, то какой сюрприз. Он точно видел статью и придумает опровержение. Или еще что-нибудь. Мужчины – те еще хитрые засранцы. А Инге оно надо? Инга хочет честных переговоров. И стало быть…

– Привет, – Белов поднял трубку сразу, будто только и ждал, что звонка Инги. И она разом успокоилась. В конце концов, Инга ведь не в кино, где в кукурузе прячутся безумные дети. Она… она просто попала в небольшую аварию.

Случается.

Никто ведь не пострадал, включая машину. Она бы, может, и попыталась выбраться, но уж больно земля мягкая. Стало быть, нужна помощь.

– Я тут… думала приехать, но, представляешь… – говорила Инга нарочито бодро. – И теперь стою на обочине дура дурой… думаю, тут движение не такое, чтобы кто-то на буксир взял.

– Не пострадала? – сухо уточнил Белов.

– Нет, все замечательно.

– Точно?

– Точнее некуда.

И обидно стало, что беспокойство это вовсе не за Ингу, но за капиталы, которые должны будут отойти её ребенку. А ведь… ведь еще слишком рано о чем-то говорить. И эта беременность… на ранних сроках многое случиться может.

– Хорошо. Где ты стоишь? Хотя нет, лучше координаты скинь, будет точнее. Садись в машину и жди. Я скоро.

Вот и все. Инга убрала телефон в сумочку и осмотрелась.

Поля.

Слева поля. Справа поля. И дорога между ними петляет. Это странно, но… чего в мире не случается. Над полями луна, которая уже на убыль пошла, хотя все одно полная еще, желтовато-масляная. Звезд россыпи. И хорошо. Воздух свежий, теплый, дурманит.

Ветер гуляет по полям.

Шелестит.

И шелест этот убаюкивает, обещая, что ничего-то дурного не случится, что все-то будет хорошо. Инга закрыла глаза, подставляя лицо ветру.

Она доберется до Лопушков.

Она поговорит с Олегом.

Хочет жениться на этой крестьянке? Пускай себе. Только пусть сделает так, чтобы собственный Инги отец куда-нибудь да подевался. Лучше бы в бездну к демонам, но можно просто так, чтобы он напрочь забыл о существовании дочери.

А она вернется домой.

К бабушке.

И там родит доченьку. И они будут жить втроем, тихо и спокойно. Инга улыбнулась этакой мечте, чтобы тотчас спрятать её в глубины разума: не стоит давать посторонним и намека на то, что у тебя мечты имеются. Это Инга уже усвоила.

Она так и стояла. Сама не знала, долго ли, когда услышала плач.

Тихий такой.

Надрывный.

И совсем рядом.

– Есть тут кто? – спросила Инга громко. По спине пополз озноб, да и в принципе как-то стало вдруг… неуютно. Следовало бы вернуться в машину.

Запереться.

Но плакали рядом. И женщина… женщины часто плачут. У самой Инги тоже слезы под горло подступили. Беременность, не иначе, действует. Может, целители её и не заметят, но гормональная перестройка организма уже началась.

Определенно.

– Эй, вы тут?

Плакали в кукурузе.

– Нет, это категорически неразумно… недопустимо… – Инга включила фонарик и попыталась высветить хоть что-то. Высветились толстенные стебли с широкими листьями. Кукуруза росла плотно, густо, и пробраться через неё будет нелегко.

Да и не собиралась Инга пробираться.

– Помоги… – донеслось со стороны поля.

– Кто вы?

– Помоги…

И кукуруза закачалась, зашелестела, хотя ветра не было.

– Я… сейчас… – Инга сделала шаг и едва не растянулась в грязи. Воды будто бы больше стало, и она, мешаясь с рыхлой черной землей, превращала ту в жижу. Каблуки туфель мигом ушли вниз, да и сами туфли увязли.

Пришлось снимать.

Грязь была холодной, и… и надо Белова дождаться. Он, конечно, еще тот защитник, но вдвоем всяко не так страшно.

– Помоги…

Голос раздавался совсем рядом.

И Инга, обругав себя за малодушие, решительно направилась к нему. Луч фонаря скользил по стеблям, выхватывая то один, то другой. А главное, что с каждым шагом становились они будто бы больше.

– Да что тут… эй, вы где?!

– Помоги… – голос раздался за спиной. Инга обернулась. Скользнуло белое пятно фонаря, задержавшись на узком лице женщины, которая явно не была человеком.

– Добрый вечер… точнее ночь.

Инге случалось иметь дело… да с кем только не случалось ей иметь дела, особенно когда отец решил, что вполне способен обойтись и без услуг специальных агентств. Инга же есть.

Не зря её учили.

Вот пусть и занимается домом. Приемами. И прочей чисто бабской хренью. Она занялась. И, наверное, действительно научилась многому, если теперь не отступила, не отшатнулась.

Женщина пугала.

Она была бледной, но не прозрачной, как призрак, скорее уж это была стеклянная бледность замерзающей воды.

Точно из водяного народа. Узкое лицо с резкими чертами. Длинные волосы, которые рассыпались по плечам, и пряди казались спутанными, грязными, будто… будто тянули черноту от земли.

– Инга, – сказала Инга, прижав обе руки к груди. И поклонилась. – Чем я могу помочь.

– Помоги, – шепнула женщина.

Глаза её тоже казались черными. И наверняка происходившее нельзя было назвать нормальным, но…

– Чем?

– Привязали, – женщина, кажется, тоже успокоилась. – Поймали, привязали… заставили… я домой хочу!

И она заплакала. Крупные слезы катились из глаз, падали на землю, а следом тихо падали высокие стебли кукурузы.

– Тише, – сказала Инга, прижав палец к губам. – Просто скажите, что сделать. Позвонить кому-то?

…кому?

…министерство по делам малых народов? Милицию? Прокуратуру? Особый отдел? И… и что она скажет? Что стоит посеред поля с водяницей.

Та покачала головой и слезы смахнула, а потом подняла руку и поманила Ингу за собой. Вот точно идти будет неразумно, но… Инга пошла.

Босые ноги проваливались в ледяную воду.

Этак она заболеет. А ей нельзя, она…

…посреди поля медленно пробивалось озеро. Оно было пока небольшим, метра три в поперечнике. Но черная вода его медленно наползала, отвоевывая пространство у кукурузы. Стоило воде коснуться стеблей, и те падали, скрываясь в черной глади.

– Там, – указала водяница на озеро. – Камень. Привязали. Забрать надо.

– И-извините, но… понимаете, я плавать не умею. Совершенно.

Нырять в озеро Инге не хотелось. И плавать она действительно не умела.

Водяница несмело улыбнулась и сказала:

– Я сама. Ты… домой увези, хорошо?

– Домой – это куда?

– Найди Берендея. Отдай…

– Где найти?

Все-таки инструкции были на диво расплывчатыми.

– В Лопушках, – все-таки сочла нужным уточнить водяница. – Не бойся. Он грозный, но хороший. Передай, что мне жаль. Я и вправду надеялась, будто у нас получится.

– Передам.

Инга протянула руку и коснулась ледяных пальцев. Надо же… настоящие. Чуть влажные. И она красивая, водяница. Куда красивей самой Инги. Только эта красота не вызывает ни ревности, ни зависти.

Только сожаление.

Раз и она несчастлива, то… то радоваться надо, что любовь обошла Ингу стороной. Да как-то не выходит. Почему-то. Неразумно это… и все из-за беременности. У беременных часто эмоции прыгают.

Водяница же нахмурилась.

Шагнула к Инге.

И… и вспомнились истории об утопленниках, которые и плавать умели, и тонуть не собирались. И о водяном народе, что договор вроде бы и чтит, как и уголовный кодекс, да только поди-ка докажи, что случаются нарушения.

– Не бойся, – рука, вдруг разом потеплевшая, легла на живот Инги. И водяница, прислушавшись, улыбнулась легко-легко, радостно даже. А потом наклонилась и дунула. Показалось, что всю-то Ингу насквозь стужей пронзило, а после та сменилась южным ветром, что стужу отогнал и согрел.

– Подарок. Ей. Береги.

Стало быть, и вправду девочка… жаль. Девочкам жить сложно, но… если с бабушкой и в доме том, который пахнет свежею смолой, а еще там солнце заглядывает по утрам. Если… вдали от мужчин с их глупыми войнами да не менее глупыми претензиями.

– Сберегу, – пообещала Инга. – Но камень твой? Как мне его добыть?

Водяница кивнула.

Отступила.

И исчезла, рассыпавшись сонмом водяных искр.

Правда, удивиться Инга не успела. Вода в черном озерце забурлила, закипела, поднялась темным столбом. Он, широкий у основания, вытягивался иглой, выше и выше, будто вода желала добраться до самых небес. А потом вдруг передумала и вернулась к земле, вновь обернувшись зеркальной гладью рукотворного озерца. На берегу вновь показалась водяница, правда, на сей раз она была вовсе прозрачной.

И хрупкой.

И…

– Помоги, – шевельнулись губы, а в сложенных лодочкой ладонях блеснул камень. Темно-синий, гладкий и… сапфир?

Или просто кажется? Наверняка, кажется. Темный крупный, то ли сердце, то ли оплавленный кусок стекла.

Он упал в руки Инги.

И опалил холодом. Правда там, внутри, на заключенную в камне силу, отозвалась другая. И тошнота прошла, и… и появилось желание оставить камень себе.

Водяница же отступила.

Шаг.

И еще.

И… и она спряталась в воде. Просто… сроднилась с нею. И стало пусто. Тихо. Только треклятая кукуруза шелестит на ветру.

– Эй, – окликнула Инга. – А мне бы назад как-нибудь вернуться…

Тишина.

Только сила бьется в камне, а он… надо спрятать. Но куда? Инга сунула в карман жакета, прижав для верности ладонью.

Как ни странно, к машине она вышла, хотя могла бы поклясться, что дороги совершенно не помнит. А вот поди ж ты…

У машины же нервно приплясывал Белов.

– Где ты ходишь? – он сорвался на визг, и Инга поморщилась, подумав, что не следовало вовсе вовлекать его в серьезные дела. Слишком уж нервный.

Взвинченный.

И понять бы, в чем дело, явно не в этой недоаварии.

– Да… вот… понадобилось, – сказала Инга, играя в смущение.

– Я тут полчаса стою.

– Заблудилась немного… прости, пожалуйста, – прикасаться к Белову не хотелось совершенно. И Инга вздохнула, накрыла ладонью живот. – Иногда… бывает. Крутит так. И еще изжога. Представляешь? С самого утра. Есть не могу, тошнит сразу…

…вот чего мужчины напрочь не выносят, так это рассказов о женской немощности. И Белов не исключение. Правда, смягчился.

– Садись за руль, попробую вытащить. И все-таки зря ты… хотя, может, и к лучшему. Олежку, кажись, на пожаре то ли придавило, то ли угорел. Я так и не понял, в чем проблема. Но лежит пластом. Самое время, если что… но меня к нему не пустили. А вот ты…

Глаза Белова блеснули предвкушением. И по спине побежал холодок. Показалось вдруг, что она, Инга, ошиблась, неправильно оценила этого вот человека.