Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 15 (всего у книги 36 страниц)

Глава 25 О разговорах застольных и телефонных

Интуиция – поразительное чутье, подсказывающее женщине, что она права, независимо от того, права она или нет.

…из статьи в журнале «Популярная психоаналитика, или Познай себя»

Пойти в кафе предложила ведьма. Потом. Когда продуктовая гора – а Николай не представлял, сколько всего, оказывается, нужно для того, чтобы прокормить четырех человек – перекочевала из тележки в багажник авто.

– Тут кафе есть, – сказала ведьма, сдунув прядку, что выбилась из косы. – Неплохо готовят. И недорого. А вам бы поесть нормально надо. Пока ведь доедем, пока разгрузимся…

И Николай поспешно согласился. Вдруг да передумает.

Потом стало немного совестно: это ему бы предложить, а он, как обычно, задумался, замечтался, пропустил все. Кафе оказалось небольшим, но вполне симпатичным. Лишенное обычного для столицы пафоса, оно отличалось каким-то совсем уж местечковым почти домашним уютом. В нем нашлось место и клетчатым скатертям, и льняным салфеткам с вышивкой, шторкам, прихваченным широкими полосками.

Соломенным циновкам.

И детским акварелям на стенах.

– Я сюда подумывала устроиться, когда вернулась, – ведьма заняла столик у окошка. Вид открывался на парковку, но и это не раздражало. – Правда, не вышло. Оно семейное, и повар со стороны не нужен. Советую рагу в горшочках с грибами. Хорошо травы подбирают.

– Тогда… доверюсь вашему вкусу.

Ведьма глянула исподлобья.

– Твоему, – поспешил исправиться Николай. – Ты закажи, а я… позвоню одному человеку.

– Тогда рагу?

– И рагу. И… мяса побольше. Мясо я люблю.

– А что еще?

– Все люблю, – Николай улыбнулся. – Кроме, пожалуй, фаршированных перцев. Кошмар моего детства.

Ведьма кивнула с пресерьезным видом.

– Тогда обойдемся без перцев.

Старый приятель ответил сразу, будто только и ждал, когда Николай о нем вспомнит. И выслушал внимательно, впрочем, он всегда-то был внимателен.

– Кому-то еще говорил? – уточнил Род, когда Николай закончил излагать проблему.

– Нет.

– Хорошо. А… по месту работы?

– Тоже нет.

– Отлично… – Род замолчал ненадолго, явно обдумывая ситуацию. – Вот что… пока молчи. Сеть свернул?

– Да.

– Верни на место, только перенастрой. На низкопотоковую энергию. Сможешь?

– Смогу. Но… это может быть небезопасно, – счел нужным предупредить Николай.

– Может, – согласился Род. – Но… дело такое… игра идет крупная, а потому действовать нужно крайне осторожно. Есть информация, что кое-кто желает изменить текущее положение.

Николай передернул плечами. Вот только интриг с заговорами ему не хватало.

– Слушай… а как ты со своим дядей? Ладишь?

– А он при чем?

– При деле.

– То есть, он приехал потому что…

– Приехал? – Род явно обрадовался. – Вот и чудесно. Изложи ему, что знаешь. А я после попытаюсь покопаться в этой истории… и как, говоришь, ведьму звать?

– А она при чем? – впутывать Марусю в дела государственные не хотелось совершенно. Более того, казавшаяся еще недавно до крайности привлекательной идея обратиться к Роду на глазах утрачивала всякую привлекательность.

– Возможно, что и ни при чем, – согласился Род. – Однако… если она и вправду наследница, а артефакт старый, то…

…в другие руки он не пойдет.

По спине поползли холодные ручейки пота.

– Успокойся, – Род заговорил жестко. – Никто не станет рисковать людьми. И если получится обойтись без неё, то обойдемся.

– А если нет?

– Тогда постараемся сделать все быстро. Поднимете это дерьмо, потом перенастроите привязку. Если твоя девочка и вправду, как ты говоришь, не настроена на владение, то согласится.

– Я должен буду предупредить её.

– Должен, должен… предупреждай, – Род вздохнул и, помолчав, поинтересовался. – Стало быть, в универе надоело?

– С чего ты взял?

– С того, что мне звонишь, а не по протоколу докладываешь. Ты ведь понимаешь…

– Понимаю, – Николай оперся на стену и закрыл глаза. А потом признался. – Тошно тут. Душно. Чувствую себя идиотом полным. Обещали одно, вроде никто не отказывается, но…

– И исполнить обещанное никто не спешит. А на тебя навешивают всякую фигню, вроде кураторства или отчетности.

– Еще немного, и я поверю, что это твоих рук дело.

Род хмыкнул.

– Нет. Это не мы. Но ты прав, оно не само собою.

– Дед?

Можно было и не спрашивать. Николай сжал кулак. И разжал. Драться со стариком? Это даже не смешно. Тем паче, что он не был уверен, что выйдет из этой драки победителем.

– Поговори с Беломиром.

– О чем?

– Обо всем… заодно передай, что хватит дурака валять. Ждут его. Многие. Скажи, что помирать можно и с пользой для государства.

Это было совсем даже не понятно, но уточнять, кто именно и где ждет, Николай не стал. От многих знаний многие печали, но вот… темы для беседы с дядюшкой у него появились.

И не только с дядюшкой.

Как ни странно, готовили в кафе очень даже неплохо. Может, меню не хватало утонченности с изысканностью вкупе, но вот еда радовала.

Так и ели.

Молча.

Некоторое время. Потом Николай все-таки решился.

– Возможно… – он облизал вилку, потом вспомнил, что делать этак не следует, во всяком случае прилюдно, и слегка смутился. Потом опять же вспомнил, что матушки, которая бы заметила этакий конфуз, рядом нет, и успокоился. – Возможно, понадобится ваша… твоя помощь.

– В чем?

– В том, что касается артефакта, – он и локти на стол поставил, потому как так сидеть было удобнее, особенно, если наклониться. И ведьма вот тоже наклонилась.

Еще немного и они столкнуться головами.

– Дело в том… – Николай перешел на шепот. Нет, артефакт защитный он еще когда вернулся активировал, и теперь столик их от прочих всех отделяла незримая силовая завеса. Так что, если кто и захочет подслушать, то вряд ли выйдет. – Что древние артефакты в большинстве своем создавались с привязкой на кровь. То есть, если не под конкретного человека, то под род. Делалось это, чтобы соперник, если и удастся ему завладеть артефактом, не мог им воспользоваться.

– Я читала, – также шепотом ответила ведьма. И от шепота её по спине побежали мурашки.

– Это хорошо… часто… особенно на очень редких и дорогих вещах, кроме привязки устанавливали защиту. Допустим, попытается кто-то артефакт активировать, а тот активируется, но этого вот самого, который пытается, уничтожит.

Ведьма зябко дернула плечами.

– И вы думаете…

– Думаю, что в данном случае наследство – это совсем не… в аллегорическом понимании, а в конкретной отсылке. Если вещь принадлежала той женщине, кем бы она ни была…

– Племянницей Потемкина?

– Весьма сомневаюсь, – покачал головой Николай. – Судьба всех Потемкиных вполне себе известна, то есть никаких таинственных исчезновений. Более того, и сам великий фаворит тоже упокоился при вполне ясных обстоятельствах.

– Значит…

– Ничего не значит, – он решился коснуться её руки, ну, то есть так получилось, что коснулся. Холодное стекло блюда и горячая кожа.

Контраст.

– Эта женщина имела какое-то отношение к Потемкиным, иначе не вернулась бы сюда хозяйкой. Да, ваша… прабабка могла ошибиться, но не сильно. Дом не пустил бы совсем уж чужака. Я видел контуры. Они тоже настроены были на кровь. Даже сейчас дом не позволит себя изучать. Когда же он был более, скажем так, целым, то и защищал бы себя с большей эффективностью.

Ведьма задумалась.

– То есть… скорее всего она там жила?

– Скорее всего.

– И… и потом вернулась? Но если жила, то не прислугой… на прислугу внешний контур не настраивали бы. Стало быть, она из хозяев, но… а если не Потемкины? – в глазах ведьмы блеснула искра интереса. – Он ведь, сам помещик если, он тоже был из дворян… и про его-то родню ничего не известно! И если так, то… то, может, она была кем-то его крови? Поэтому и известно мало. Своих племянниц Потемкин пристроил, а вот её…

– Вполне возможно, – наверное, стоило бы сказать, что теории – это всего-навсего теории, строить их куда проще, чем искать подтверждение, но Николай промолчал.

– А еще… тот, кто за ней приехал. Если не Потемкин… он был бы тоже из числа тех людей, пропажа которых не останется незамеченной. Следовательно… следовательно нужно искать кого-то видного, приближенного к императрице, иначе он бы не имел возможности получить артефакт, однако в то же время не настолько нужного, чтобы искать его.

Ведьма посмотрела и смутилась.

И руку забрала.

– Это невозможно, да?

– Не знаю, – честно ответил Николай, постаравшись скрыть огорчение. – Но… мы попробуем.

– Попробуем.

– И еще, – мысль пришла в голову внезапно и показалась на диво привлекательной. – Если вы… то есть, если ты не откажешься сдать кровь, то я попробую провести сравнение.

– Сравнение?

– Генеалогическое, по ДНК-маркерам. Это исследование… не сказать, чтобы очень секретное, скорее просто не принято говорить о нем вслух, но ведется уже лет пять как. Его императорское Величество создал специальный комитет с тем, чтобы составить полное генеалогическое древо российских родов. И карты… но…

– Далеко не все готовы участвовать?

– Именно. Однако если учесть, как долго высший свет роднился меж собой, особенно Высокие рода, то… все они в какой-то мере друг другу родственники. Возможно, кровь подскажет, где искать отца. А если повезет… митохондриальное ДНК^{2} только начинают исследовать, но кое-какие образцы есть.

– Это то, которое по материнской линии?

– Именно, – Николай улыбнулся. Было приятно, что она знает о таком.

– Тогда… наверное… кровь – это логично, так ведь?

– Так.

– Тогда… стоит согласиться?

Он покачал головой:

– Это не мне решать. И… в принципе, даже если сдашь, это еще не значит, что анализ даст результат. Или… что этот результат можно будет использовать. Да и…

– Потенциальные родственники вряд ли обрадуются, да?

Николай склонил голову.

Именно.

А если и обрадуются, то… от иных родственников стоит держаться подальше.

Выпроводить Белова получилось не сразу.

Он вздыхал. Мучительно заламывал руки, а лицо его при том приобретало выражение на редкость несчастное, растерянное. Нижняя губа отвисала, нос будто бы делался больше. Четче обрисовывались носогубные складки и становилось очевидно, что мужчина этот вновь мается сомнениями.

Для того и приехал, чтобы Инга их разрешила.

Чтобы утешила. Успокоила.

Сказала, что ему вовсе не обязательно делать это своими руками. Что за ночь у Инги чудесным образом отыскался исполнитель, и вообще она передумала, а все пойдет своим чередом.

Красноцветов вернется.

Сыграет свадьбу. И тихо скончается в положенный срок, дабы не затруднять хороших людей своим убийством. Инга же, поплакав, примет предложение руки и сердца, а после скромно отойдет в тень, оставивши свое наследство Белову.

Обойдется.

Она размяла пальцами переносицу. И закрыла глаза, расслабилась, ощущая, как напряжение покидает тело. А ведь она в положении, волноваться нельзя… и может, действительно погодить?

Всего один звонок, и Белов вернется.

С радостью.

Ляжет на коврике у двери верным ревнивым псом. Красноцветов же…

…беременность на сроках столь ранних – огромный риск. Её ныне не всякий целитель установит, не говоря уже о том, что прерваться она способна в любой момент.

Инга накрыла живот ладонью.

Матушка, конечно, утверждала, что это не касается их рода, однако… сомнения, сомнения и одни лишь сомнения. Ей бы времени. Немного. Всего пару недель. Но что-то подсказывало, что нет у Инги этих недель, что спешить нужно, пока Красноцветов не совершил какую-нибудь глупость, которая возьмет и поломает Инге все планы.

Она прислушалась к себе.

Все… в порядке. Пока.

Склянка с зельем была на месте. Инга не без труда вытащила пробку, принюхалась и скривилась. Вот почему эта дрянь, мало что на вкус противна, так еще и воняет?

Запах показался резче обычного.

Нет, для токсикоза тоже рановато, но, кажется, изменения в теле её начались, и это хорошо.

Три капли в стакан.

И залить минеральной водой. Цвет та меняла медленно, и наблюдая за этими переменами, Инга успокаивалась. Мужчины… с ними сложно… но пока мир принадлежит им, приходится подстраиваться.

Она выпила зелье одним глотком и зажмурилась, пережидая волну то ли холода, то ли жара.

Надо.

Терпение.

Потом вытащила из нижнего ящика стола жестянку монпансье. Хоть как-то да перебьет гадостный вкус во рту. И затем только подвинула к себе старинный черный аппарат.

Глянцевые бока его сияли, оправленный в серебро рог возлежал на подставке, а диск из мамонтовой кости поворачивался с характерным треском. В детстве Инге очень нравилось слушать его. И теперь она окончательно успокоилась.

Трубку на той стороне взяли не сразу. Инга успела сосчитать до десяти. И от десяти.

– Бабушка, – сказала она с легкою улыбкой, представляя ту, которую была действительно рада слышать. – Я соскучилась…

– Я тоже, дорогая, – бабушкин голос был мягким, теплым, и Инга зажмурилась.

…ах, почему отец не позволил ей остаться? Выдернул, вырвал… будто бы она ему нужна была. Нужна, конечно, чтобы маму наказать. Он и наказал. Всех.

Ничего.

Инга сочтется. За все.

– Как ты?

– Получается, – Инга погладила бок аппарата, который многие полагали не более, чем забавной игрушкой. И отец в том числе… конечно, он ведь оплачивал тот счет с аукциона.

Антикварный телефонный аппарат.

Очередной каприз подросшей дочери, которая, впрочем, готова исполнить свой дочерний долг. Так почему бы не пойти навстречу?

– Не совсем так, как я планировала, но… получается. Только… я устала, – пожаловалась Инга.

– Тогда приезжай.

– Но…

– Дорогая, – показалось, бабушка здесь, стоит за спиной, и теплые её ладони вновь лежат на плечах Инги, обещая защитить от всего и сразу. – Месть, конечно, твое право, но она дорого тебе обойдется.

– Им дороже.

– Возможно, однако ты не думала, что можно отступить?

– Нет.

Не думала. И сейчас подобной мысли не допускает. Отступить и… оставить все, как есть? Позволить им… ему… жить дальше? Менять жен и любовниц? Купаться в роскоши? Считать себя во всем главным, во всем правым?

Ненависть ослепила.

Лишила дыхания.

– Тише, – сказала бабушка. – Тише, дорогая… я рада тебя слышать. Но знай, если ты вдруг передумаешь, если захочешь вернуться, я всегда буду ждать тебя.

– Я… хочу!

– Тогда приезжай.

– Он не позволит, – Инга покачала головой. – Ты ведь знаешь… он не позволит. Он увез меня тогда. Он убил маму. Он… и тебя убьет, если только заподозрит, что мы разговаривали. Что… я тебя не забыла. Нет, бабушка, я не хочу так… не хочу скрываться всю жизнь. Прятаться. Дрожать… и оглядываться тоже не хочу. Не хочу бояться за тебя или за себя. Ждать, простит ли он или явится, отнимет моих детей…

Рука сжалась в кулак.

– Я не хочу, как мама, умереть от тоски… и поэтому… я вернусь, бабушка, обязательно вернусь. Когда уничтожу его.

– Хорошо, – бабушкин голос прозвучал печально. – Я буду ждать, дорогая… когда бы ты ни решилась, я буду жать.

И там, на другом конце провода, которого не существовало, ибо время проводов ушло в прошлое, наступила тишина. Инга не сразу заставила себя разжать руки. Потом долго сидела, глядя на артефакт, который вовсе не ощущался артефактом.

Сидела и улыбалась.

Слегка покачивалась. Потом робко, нерешительно, обняла себя.

Она справится. Она… должна.

Ради своей дочери.

Глава 26 Где родовая честь сталкивается с деревенской непосредственностью

Нельзя доверять женщине, которая не скрывает свой возраст. Такая женщина не постесняется сказать всё что угодно.

Жизненное наблюдение

На заросшей грязью машине, которую-таки удалось выдернуть из болота, сидел петух. Тот самый голосистый, донельзя доставший Красноцветова. И теперь петух устроился на крыше его «Мерса», откуда поглядывал окрест с чувством собственного превосходства.

– Поцарапаешь – шею сверну, – доверительно сказал Красноцветов.

Петух встрепенулся, раззявил клюв и огласил окрестности громким кукареканьем. Затем отряхнулся, распушивши какое-то совсем уж неестественного окрасу оперение. Вот сколько Красноцветов ни пытался, не мог припомнить, чтобы в нормальной деревне были этакие, красно-желтые петухи.

Он обошел машину, пытаясь понять, она вообще подлежит реставрации или проще новую купить? Грязь уже успела обсохнуть на солнышке, и теперь бока «Мерса» покрывала толстая корка серой коросты. Из неё торчали веточки и листья, куски мха и чего-то еще, вовсе уж неопределимого.

– Помыть надо, – задумчиво произнесла Ксения, – а то потом схватится, так вовсе тяжко будет.

Мыть стали тут же.

Правда, пришлось воду тащить из колодца, ибо шланг-то имелся, да вот напряжение в нем было слабым, и вода лилась, но по капельке.

– Лето, – сказала Калина, будто это что-то да объясняла. А видя, что Олег не понимает, добавила. – Люди поливают огороды. Сушь уже который день стоит. Ксюха, долго еще продержится?

Ксения, устроившаяся на заборе, – вот такой женщине не забор надобен, а кресло мягкое, чтоб с высокой спинкой, как трон царице. Кому другому он бы сказал.

И кресло купил бы.

И еще украшений всяких, а тут… глянул, и слова в горле застряли будто бы.

– Пока дождя не чую, – сказала Ксения. – Может, через недельку?

– Клубника горит, да и огурцы тоже. Мамка сказала, что цвет весь осыпается, хотя поливаем, – вздохнула Калина, и печаль в голосе её была непритворною. – Поливать вообще намаешься…

Честно говоря, слабо представлял себе Олег эту женщину, огурцы поливающей. Тем более что воду и вправду пришлось поднимать из колодца.

– Станция тут старая, и башня водонапорная, наверное, лет шестьдесят уж как стоит. Вот и давление никакое. Не хватает её на всех, – Калина опустила ведро в колодец, а потом налегла на ручку всем своим весом. Вот… бестолочь.

– Дай, – ручку Олег перехватил.

Нечего тут.

Проворачивалась та с протяжным скрипом. Цепь дрожала от натуги, а ведро медленно ползло вверх. Из дыры колодца тянуло прохладой, и слышно было, как плещется там, глубоко внизу, вода.

– А вы жаловаться пробовали? – поинтересовался он для поддержания беседы. – Или петицию писать, чтобы станцию обновили.

– Пробовали, – ответила Ксения, которая на заборе сидела, ножкой покачивая. И ножка эта донельзя мешала на деле сосредоточиться.

Ответственном.

Если он ведро упустит, смеху не оберется. Всю жизнь потом…

– А петиции каждый год шлем, только ответ один, мол, денег в бюджете нет, ремонт запланирован и непременно состоится, но вот когда, не известно.

– Понятно.

Нет, Красноцветову не должно бы быть дела ни до станции этой, ни вовсе до Лопушков с их проблемами. Он… он, если подумать, сделал, что хотел.

Приехал вот.

Встретился с Калиной.

Поговорил и даже выяснил все, что хотел. Самое время вернуться. Распрощаться с деревенькою этой, дать напоследок пинка петуху, да пожелать им всем тут счастья.

Вместо этого Олег ухватился за скользкую ручку. От воды пахло свежестью, и он не удержался, приник, отхлебнул, сколько мог.

Леденющая.

– Осторожно! – Калина покачала головой. – Там же родники подземные, она и в жару стылые. Застудишься, лечи тебя потом.

– Не застудится, – сказала Ксения и подошла к ведру.

К Олегу.

Подошла и остановилась, в самые глаза заглянув.

– Умойся, – велела.

И Олег зачерпнул этой ледяной воды, от которой пальцы немели. А потом еще и еще. Она стекала по лицу, по волосам, пробивалась тонкими струйками за шиворот. Она лизала спину, опаляла живот и грудь, но он продолжал умываться.

Отмываться.

Буквально чувствуя, как стирается слой за слоем… что?

Он остановился, лишь когда ведро опустело.

– Что? – Ксения повела плечом. – Тоже грязь. Старая, заскорузлая. Надо было убрать, пока намертво не пристала.

И на Калину поглядела так, со скрытым смыслом.

– А теперь? – поинтересовалась Калина.

– Теперь… отошла. Почти вся. Но как дальше, тут пусть сам думает, – глаза Ксении сделались темны, что два колодца. И глядеться в них было страшно, большею частью от того, что он точно знал – теперь его видят.

Видят таким, каков он, Олег, есть.

Со всеми мыслями и желаниями, с грехами, грешками и той самой грязью, о которой он волею собственной забыл, а она не забылась.

Не исчезла.

И… было стыдно.

– Чего замер? – Калина ткнула кулаком в плечо. – Воду доставай. Или машину мыть передумал?

Олег мотнул головой.

Не передумывал, и ведро вновь скользнуло в колодец. Зазвенела цепь, закрутилась ручка, получив свободу. И заорал во весь дурной свой голос петух.

– Тише ты, оглашенный, – шикнула Ксения. – Ишь… верно, скоро заполыхает.

– Ага, – Калина кивнула. – Как пить дать… надо тетку упредить, а то будет, как в прошлый раз. Помнишь? Курятник начисто отстраивать пришлось.

Верещагина поймала меня под вечер, аккурат после ужина. Я только и успела, что посуду собрать да замочить в тазу. Еще подумала, что надо бы как-то вопрос с водой решить, поскольку бочка, из которой я её, собственно, и брала, практически опустела. А таскать воду самой… сомневаюсь, что входит это в мои обязанности.

Да и до речки далековато. Если с грузом.

Вот над этим важным вопросом я и раздумывала, точнее, над тем, как бы озвучить проблему, чтобы не выглядело это совсем уж наглостью, когда появилась Оленька. Она заглянула под тент, натянутый над полевою кухней, и, увидевши меня, скрестила руки на груди. Нахмурилась. И ножкой топнула.

– Ты! – сказала она.

– Я, – честно призналась я, подхвативши сковородку. На ней я лук жарила, а потому была сковородка несколько жирною, а еще приятно увесистой. Я-то, конечно, нападать не собиралась, но что-то вот подсказывало, что разговор у нас пойдет совсем даже не мирный.

– Как ты мне надоела! – Верещагина закатила глаза.

И я тоже посмотрела.

Тент. Обыкновенный. Поставили его остов от палатки, правда, неполный, а потому тент поднимался с одной стороны, оставляя три других открытыми. Привязывали его хорошо, да и остов крепили с душой, но все одно конструкция в целом получилась донельзя хлипкою.

Говоря по правде, без этакой защиты я себя спокойнее чувствовала.

– Ты, – Верещагина, осознав, что зритель ныне пошел на диво неблагодарный и к тонким намекам не восприимчивый, вытянула руку и пальцем в меня тыкнула. А еще дворянка, называется! – Убирайся!

– Сейчас посуду помою и уберусь, – я решила быть миролюбивой.

– Немедленно!

– Сама посуду помоешь?

Она ножкой топнула.

– Насовсем!

– То есть, ты передумала и готовить тоже сама будешь? – почему-то происходящее начало доставлять мне удовольствие. Ишь, вспыхнула. А я, между прочим, серьезно. Уйти-то не сложно, но кто всех завтраком кормить станет?

Это я и спросила.

– Найдется кому! – на щеках Оленьки вспыхнули алые пятна. – А ты… ты…

– Я?

Она сделала шаг и едва не упала, споткнувшись о котел. Котел, к слову, явно предназначался для экспедиций куда больших, чем нынешняя, ибо вмещал в себя литров этак двадцать. Но притом внешний вид его свидетельствовал о жизни непростой, полной испытаний и невзгод. Я понятия не имею, зачем его Важен приволок. А поймать треклятого ирбиса, чтобы уволок обратно, не выходило.

На ужине он присутствовал, а после взял и исчез, будто не бывало.

Оленька брезгливо скривилась и отступила. А после тряхнула копной светлых волос и иным, куда более спокойным, тоном произнесла:

– Ты ведь не такая дура… Маруся, верно? На редкость плебейское имя, но тебе подходит… Маруся из деревни Лопушки…

А вот это уже обидно.

– С другой стороны, конечно, печально осознавать, что у тебя-то и выбора не было. Не мы решаем, где и кем родиться. Знать, крепко нагрешила душа твоя, – губы Оленьки дрогнули. – Но ты ведь знаешь, что судьбу свою следует принимать со смирением. Кому-то блистать, кому-то…

Взгляд её скользнул по кухне.

– …котлы чистить. Или надеешься, что будет, как в сказке?

– В какой? – что-то веселья поубавилось. Я покрепче стиснула рукоять сковородки.

– В любой… прекрасный принц женится на простушке и делает её принцессой. Но сказки, дорогая, это лишь сказки. Даже если на тебе вдруг принц женится, то принцессой тебе не быть. Ты так и останешься Марусей из деревни Лопушки.

– И? – вот она всерьез думает, что меня этим обидеть можно?

Нет, раньше я бы, безусловно, обиделась. И рыдала бы потом в подушку. И до утра искала бы слова, чтобы ответить, чтобы резко и хлестко. Теперь же, как ни странно, ощутила полное спокойствие.

Абсолютно несвойственное мне спокойствие.

– И… что тут скажешь… он не женится. Да, Николай тебе симпатизирует, это видно невооруженным глазом, но он взрослый человек и понимает, что там, где есть долг, нет места симпатиям.

Она вздохнула с притворной печалью.

– Так что, дорогая моя Маруся, все, что тебя ждет, – милый романчик и разбитое сердце, а еще пустые надежды. Подумай, надо ли оно тебе?

– А тебе?

– Мне? Мне позволили приглядеться к будущему супругу. Оценить его, так сказать, в естественной среде обитания.

– И как?

– Неплох, но со вкусом беда. Ничего, это мы потом поправим…

Будущему супругу, стало быть. Конечно. У Оленьки Верещагиной не может быть просто романов. Только серьезные. С прицелом на будущее и договорным обеспечением между родами. А я… я… Маруся из Лопушков. На мою долю если что и придется…

– Шла бы ты, – сказала я, пытаясь подавить клокочущую внутри ярость. – А то ведь кухня место такое…

– Какое?

– Опасное, – я сунула сковородку к грязной посуде. – Мало ли что приключиться может.

– Ты мне угрожаешь? – а вот теперь Оленька вполне искренне удивилась. В её чудесном мире никто и никогда ей не угрожал.

– Просто… предупреждаю. Кухня – не место для высоких особ. И высоких отношений. Тут ведь все по-простому…

Желание сделать пакость крепло.

– …по-деревенски.

Но я его подавила.

Это… слишком по-детски. Да и вообще не знаю, с чего она взяла, будто у меня роман. С того, что мы в кафе обедали? Но…

Не важно.

Что бы она там себе ни придумала, переубедить Верещагину не выйдет. Да и не хочу я переубеждать. И вообще… да пошла она лесом!

Пожелала искренне, от души, и стало даже как-то легче.

– Что ж, – я вытерла руки полотенцем. – А и вправду, знаешь… деревенская я, городским премудростям не обученная. Красть вот не умею…

Верещагина полыхнула алым цветом.

– …наверное, потому как умение это – ну очень родовое. Небось, изрядно славы прибавило…

Она открыла рот.

Зашипела.

– Даже интересно стало, наследное или так, приобретенное?

– Ты… ты… ничего не докажешь, – она вдруг оказалась рядом. – Слышишь? А вздумаешь болтать…

– Не вздумаю, успокойся. Куда мне, деревенской, против городских-то адвокатов? Но ведь дело даже не в этом, – я глядела на Верещагину и думала, что вот было же время, когда я ей завидовала. Искренне так. И тому, до чего хороша она собой. И тому, как легко ей все давалось.

И…

А теперь не завидую. Поумнела, что ли?

– Но ведь дело не в том, что и как думают остальные… хотя и они-то… слышала народную мудрость? На чужой роток не накинешь платок…

Из горла Верещагиной донесся клекот.

– Поэтому будь уверена, обсуждают. И тебя, и семейку твою, и… и будут обсуждать долго. А главное, что ты сама знаешь правду. От себя-то не спрячешься.

Она отшатнулась.

Попятилась.

– Ведьма!

– Ага, и справка имеется, – согласилась я. На душе вдруг стало спокойно-спокойно. И даже благостно. В конце концов, я-то дурного не делала.

А что до других, то пусть эти другие сами за себя думают.

– Ты… ты еще пожалеешь! – Верещагина сжала кулачки, и подумалось, что вот-вот она бросится, но нет, то ли умнее оказалась, то ли трусливее. – Пожалеешь… да я… я тебя сгною! Я сделаю так, что тебе и в коровнике работы не найдется… ты…

– Знаешь, а и вправду измельчали рода, – я плюхнула в ведро моющего средства. – Боярская дочь с кухаркой воюет… вот предки-то радуются.

Сдавленно пискнув, Верещагина попятилась, а после вовсе бросилась прочь. Надо же, какие они, городские, нежные…