Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"
Автор книги: Екатерина Лесина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 36 страниц)
Глава 30 О старых обидах и новых решениях
Есть люди, в которых живёт Бог; есть люди, в которых живёт Дьявол; а есть люди, в которых живут только глисты.
Из наблюдений одного опытного хирурга
Оленька не собиралась уходить глубоко в лес. Помилуйте, она вовсе была сугубо городским человеком, который к лесу относился с немалым подозрением. Она… она просто решила прогуляться.
До ограды.
Успокоиться. Да, определенно, ей следовало успокоиться. Но кто бы мог подумать, что эта вот тварь настолько выведет Оленьку из себя. И главное, главное… сама-то… она еще во время учебы раздражала несказанно. Вся такая провинциальная, удивленная, с вечно растерянным выражением лица и отвисшей нижней губкой, отчего складывалась ощущение, что девица того и гляди расплачется. Нет, здесь и выражение лица было иным, и ощущение… заговорила.
Пожалеет еще!
Оленька топнула ножкой. В конце концов… в конце концов, к чему все эти танцы с обольщением? В высшем свете иные правила.
Маменька отправит Бестужевым предложение, и… и они примут! Не могут не принять. Она прислонилась спиной к какому-то дереву и заставила себя дышать глубоко и спокойно. И в самом-то деле, чего Оленька разнервничалась? Говорит? Говорить всякое можно, правда в ином. Правда в том, что она, Оленька, жила и осталась жить в Москве, а эта провинциальная выскочка вернулась туда, где самое ей место. Тут и останется.
В Лопушках.
Эта мысль принесла несказанное облегчение, Оленька даже улыбнулась. Матушка повторяла, что всегда надо держать лицо.
А Оленька…
Она подняла телефон и вздохнула. С матушкой поговорить придется, потому что… потому что Бестужев, кажется, совершенно не отдает себе отчета в происходящем. Рука подловато дрожала, и Оленька сделала еще один вдох.
И другой.
Матушке сложно будет объяснить. Но… но и оставлять все, как есть, невозможно.
– Да, дорогая? – матушка подняла трубку сразу. Голос её был холоден, и вовсе появилось хорошо знакомое ощущение, что она, Оленька, опять отрывает родителей от важных дел.
Она подавила в себе желание извиниться и повесить трубку.
– Мама… тут… все идет не по плану, – тихо сказала Оленька.
– Плохо тебя слышу. Говори громче.
Оленька почти воочию увидела, как матушка поморщилась.
– Я… – она оглянулась, подумав, что говорить здесь – не самая лучшая идея. Кто-нибудь может и услышать. Да, определенно, может.
И получится до крайности неудобно.
Тогда-то она и переступила через остатки стены. Еще выразилась мысленно… недостойно. Камни торчали из земли, да и обломков вокруг валялось много, этак и ногу подвернуть недолго. Зато с той стороны обнаружилась тропинка, которая весело сбегала с холма и прямиком в лес.
В лесу говорить было легче.
И Оленька говорила.
Рассказывала… как-то вот легко стало говорить и рассказывать, и даже матушкино молчание нисколько не мешало.
– То есть, – сказала матушка, когда Оленька замолчала. – Ты звонишь, чтобы сказать, что не способна поставить на место какую-то провинциальную ведьму?
– Мама…
– Мало того, что мы вынуждены были… искать срочный вариант, чтобы не опозориться на защите, поскольку оказалось, что ты категорически не способна написать сколь бы то ни было внятную работу, так еще теперь выясняется…
Оленька отняла телефон от уха, раздумывая, не стоит ли его уронить.
И вот так всегда! С самого детства! Что бы ни случалось, виновата в случившемся оказывалась сама Оленька. И потому однажды она просто перестала рассказывать.
С дипломом тоже…
Она ведь искренне хотела написать работу.
Писала даже. А научный руководитель хвалил. Потом, правда, матушка решила глянуть, и… и оказалось, что хвалил он вовсе не потому, что работа хорошая, а потому что у Оленьки фамилия.
И что сам-то он не особо в науке понимает. В той, которая наука, а не говорить красиво. И… и вот.
– Так еще это может стать достоянием общественности, если девица и вправду решит тебе мстить…
– Но ведь ты говорила, что доказать она ничего не сможет!
– Доказательства нужны в суде. А в суд, как понимаю, никто не собирается обращаться. И да, она подписала бумаги об отказе от претензий.
Оленька тихо выдохнула. Вот дура…
– Но это еще не значит, что она обещала молчать.
– Да пусть хоть…
– Прекрати, – матушка никогда-то не повышала голоса, но ей и нужды в том не было. Хватало этого вот ледяного тона, который промораживал, считай, насквозь.
Оленька замолчала.
– Ты не понимаешь. Если эта история выплывет, то репутации Верещагиных будет нанесен удар. Более того, я уже сожалею, что согласилась на эту авантюру. Все-таки позор позору рознь. Одно дело неудачная дочь, случается и у лучших.
Оленька проглотила обиду, хотя больше всего хотелось закричать, затопать ногами, прорваться, наконец, сквозь эту завесу равнодушия.
…только дедушка её и любил по-настоящему.
– …и совсем другое, когда она от собственного ничтожества идет на обман и подлог.
Обида вдруг… нет, не исчезла, преобразилась в нечто иное, до сего момента Оленьке незнакомое.
– Это была твоя идея.
– Твоего отца, – поправила матушка.
– Можно подумать, он что-то сделает без твоего благословения, – Оленька потрогала грудь. Внутри что-то болело, нудно и муторно. Надо бы провериться, но… зачем? Если вдруг она, Оленька, умрет, то всем только легче станет. Мертвые сраму не имут, кажется, так говорят. И матушка вздохнет с облегчением: не придется краснеть за неудачную дочь. Отец… может, вздохнет где-нибудь.
Как-нибудь.
Чтобы матушка не услышала. Нет, скорбь они будут изображать, ибо так принято. И еще станут всем рассказывать, какие надежды она, Оленька, подавала.
– Я возвращаюсь, – тихо сказала она.
– Что? – матушка, говорившая что-то там о долге перед родом, осеклась.
– Возвращаюсь. Домой. И мама… дедушка оставил четкие инструкции. Если ты не отдашь мне мои деньги, я подам в суд.
Она никогда-то прежде не смела перечить. Да что там перечить, Оленька и в мыслях не могла матушке возразить. А теперь… в груди болело.
В душе тоже.
И…
– Думаю, этот скандал тоже многих… порадует.
– Прекрати.
– А если ты полагаешь, что у меня духу не хватит. Знаешь, дедушка меня кое-чему все-таки научил.
– А тебя можно чему-то научить?
– Можно, – Оленька погладила ствол ближайшего дерева. – Он сказал, что нет смысла бегать от собственных страхов. Все одно догонят. Так может… знаешь, я ведь могу сама обратиться в Ученый совет. Подать прошение о пересмотре результатов защиты. Рассказать, как оно было…
– Ольга!
Она никогда-то не называла Оленьку ласково, полагая ласку глупостью. Только так, строго и по полному имени, оттого Оленька и вздрогнула.
Усомнилась на долю мгновенья.
И стиснула телефон до боли в пальцах. Нет уж. Хватит с неё… не оправдывает надежды? Пускай себе. Пусть ищут тех, кто оправдывает. А она… она просто уедет. К морю. Она всегда хотела жить у моря. Просто жить.
День за днем.
Чтобы дом свой. И терраса. И еще кота завести можно. Она давно просила, но ей не позволяли, ибо животное – это ответственность. А Оленьке смотреть за ним некогда будет. У Оленьки ведь уроки и вообще…
– Ты не посмеешь.
– Посмею, мама, – она оперлась спиной на этот вот шершавый и грязный ствол. А потом вдруг спросила. – Ты меня любишь?
– Опять ты с этими глупостями…
– Это не глупости. Я просто знать хочу, ты меня любишь? Или… я всегда только мешала, да? Дедушка вот любил. Он бы не стал со мною так…
– Ольга, ты снова мыслишь нерационально.
– Нерационально, – согласилась Оленька, слушая, как бьется собственное её сердце. Зато почти и не болит уже. Это ведь хорошо, что не болит. – Я всегда такой была. Слишком нерациональной. Помнишь, я хотела пойти на филологию?
– Глупости. Никто из Верещагиных не растрачивал себя по пустякам.
– И стихи писала, но ты тоже сказала, что это ерунда…
– Рифмовать строки каждый может.
– Наверное.
– Ольга, сейчас не время для детских обид!
– Именно, пришла пора для взрослых, – Ольга потрогала свое лицо. – Скажи, мама, а ты счастлива? Замужем за папой? Ты ведь выбирала его так… рационально.
– Ольга!
– Но вы теперь так старательно друг друга избегаете. А когда вместе, то и словом не перекидываетесь. И эта тишина, если бы ты знала, как она угнетает… так вот, я подумала, что не хочу вот так. Точнее, не подумала…
– Это точно, – ввернула матушка.
– Но просто поняла. Не хочу. И он меня не хочет.
– Кто?
– Бестужев. Он ведь и не смотрит-то на меня, как на женщину. И Синюхин тоже не смотрит. Как на женщину. Как на перспективную партию, которая могла бы помочь в его работе, да, смотрит. А как на женщину нет… так зачем? Нет, не отвечай, а то я собьюсь и запутаюсь. Я ведь такая… несобранная, верно? И вот, допустим, вы нас вынудите пожениться. У меня никогда-то не спрашивали, чего я хочу, но он… он ведь не простит. Ладно, тебе или своему деду, он мне не простит. И что нас ждет? Крепкий союз людей, где один другого ненавидит?
– Ты все преувеличиваешь, – голос матушки предательски вздрогнул. – Ты милая девочка, которой выпал шанс составить неплохую партию.
– Нет, мама, – Ольга покачала головой. – Я не хочу партию составлять.
– А чего ты хочешь?
– Надо же, ты все-таки спросила… хочу… просто жить. В доме на берегу. Помнишь, у дедушки был такой? Он тебе никогда не нравился, слишком удален от города, от работы. Ты его продала?
– Нет.
– Отдашь?
– Ольга…
– Мам, он ведь, кажется, тоже мне отошел. По завещанию. Так что… давай и вправду не будем выносить сор из избы. Я вернусь. Заберу свое. И уеду. Буду появляться на коронных торжествах, играть в семью, а ты всем соврешь, что я с головой ушла в какие-нибудь изыскания и вот-вот совершу прорыв в науке. Ну или правду скажешь, что меня эта наука задолбала несказанно, а потому я послала её куда подальше. Но правду ты точно не скажешь. Пускай… соврешь, тебе не привыкать…
Связь оборвалась.
В трубке раздались гудки, и Оленька слушала их, так внимательно и жадно, будто надеялась за этими гудками услышать, что она… права?
Мама никогда прежде не позволяла себе настолько терять самообладание, чтобы прервать разговор.
– Я… – она рассеянно погладила кору и отключилась. – Я вернусь. Сегодня же…
Дерево качнуло ветвями.
– Вернусь… сначала в Москву. Потом… потом уеду, и буду жить так, как я хочу…
Дерево заскрипело. И Оленьке подумалось, что пора бы вернуться если не в Москву, то в лагерь. Вещи собрать. И перемолвиться словом с Николаевым, который совсем даже не Николаев, но почему-то упрямится. И теперь Оленька смутно начала догадываться, откуда это упрямство.
Наверное, он просто знает, что Николаеву позволено куда больше, нежели Бестужеву.
Оленька ему скажет.
Объяснит.
И перед ведьмой… она поморщилась. Надо бы извиниться. Объясниться. Но она, наверное, не настолько еще изменилась, чтобы извиняться, а потому просто уедет.
– Да, – сказала она, убирая трубку в карман джинсов. И от комара отмахнулась, который подлетел к самому уху и теперь звенел в это ухо. Раздражает.
Она огляделась.
И нахмурилась.
Нет, тропка лежала под ногами, но лес вокруг вдруг показался иным. Темный. Густой. Огромные дерева поднимались, смыкаясь над Оленькиной головой. И сквозь зеленый щит листвы солнце почти не проникало. А проникнув, терялось в темных мхах. То тут, то там из мохового полога торчали острые копья кустов. Кажется, орешник…
Или граб? Нет, граб – это дерево, Оленька помнила… по ботанике с ней занимались отдельно, но без особого успеха. Боги милосердные, сколько лет она убила, пытаясь кому-то что-то доказать.
– Ну уж нет, – сказала Оленька и переступила через бревно. А потом через другое, поросшее не только мхом, но и какими-то рыжими грибами на тонких ножках. – Хватит с меня всего этого…
Она шла по тропинке, и шла, и… и кажется, должна была прийти, но дерева становились все выше, кусты – гуще, а чаща темнее.
Глава 31 Которая повествует о делах времен далеких
Лучше быть хорошим человеком, который ругается матом, чем тихой воспитанной тварью.
…из рассуждений о любимых родственниках
Беломир Бестужев обошел меня с одной стороны, потом с другой. И вытянув палец, ткнул им в спину.
– Кого-то ты мне напоминаешь, – сказал он с некоторым сомнением. – Но понять не могу, кого именно.
– Потемкиных? – вот некромант не ходил, а сел себе на ящик и сидел, как приличному человеку положено. Разве что глядел на меня неотрывно, и под взглядом этим я чувствовала себя… Марусей из Лопушков.
– Нет, от Потемкиных тут ровным счетом ничего, – Беломир поскреб ногтем переносицу. – Но с кровью, племянничек, ты хорошо придумал, только передам по своим каналам.
И глянул так, выразительно, прямо трепетно в душе стало, а еще страсть до чего интересно, что за каналы такие.
– И записи мы вместе посмотрим.
Я нахмурилась.
Вот, как чуяла, надо было молчать. И про записи жриц, и про… интересно, украшения остались там, на поляне, или ушли во мхи, как уходили кости и жертвы? И можно ли будет пойти посмотреть? Или то, что позволено детям, взрослым делать уже не стоит?
Спросить у Лики?
Заодно про то, что она в Бестужеве нашла. Вон, и проводить себя позволила, и говорили о чем-то душевно так… небось, её этому, олигарху, точно не понравится.
– Обойдешься, – сказала я решительно и руки в подмышки спрятала. А потом посмотрела на некроманта. – Мы так не договаривались…
– А как договаривались? – влез Бестужев, который кружить не бросил.
Я же поняла, кого он мне напоминает: да Пирата тетушкиного с его привычкою подкрадываться к добыче исподволь. Тоже вот так ходит кругами и поглядывает ласково. Ага.
Нашел птичку.
– Послушайте, милая девушка, – Бестужев вдруг опустился на одно колено, что Николаеву категорически не понравилось. И руку еще мне протянул. Нашел дуру. Я покрепче локти к бокам прижала. И нахмурилась. А этот только знай, усмехается. – Понимаю ваши сомнения, но спешу разрешить их.
И над раскрытой ладонью вспыхнул имперский орел.
Двуглавый.
И при коронах. А уж змею, что позволяла орлу за себя держаться, я сразу узнала.
– Вы…
– Вообще был в отпуске. Бессрочном. Но сказали, что и у бессрочных отпусков свой срок имеется, – еще шире улыбнулся Бестужев. – А потому высочайше поручено разобраться мне с вашим… артефактом.
– Он не мой, – руку я все-таки вытащила, искоса глянув на Николаева, который в свою очередь буравил взглядом дядюшку.
– Боюсь, что все-таки ваш. До тех пор, пока не произведена привязка к кому-либо еще.
– И… как её произвести?
– В большинстве случаев хватает акта доброй воли, – пояснил Николаев и руку мою перехватил, не позволив коснуться дядюшкиной ладони. Нет, если Бестужев улыбнется еще шире, у него точно щеки треснут. – Хозяин артефакта просто лично вкладывает его в руки нового владельца.
– И кровью поливает.
– Поливает?!
– Пара капель. Ваших и того, кому вы артефакт передадите.
– А… кому?
Бестужев лыбиться прекратил и плечами пожал:
– Тут уж, как высочайшая комиссия укажет. Вы в самом деле не против передать эту… вещь в казну?
– Я уже сказала, – получилось немного раздраженно, и я вздохнула, пояснив. – Извините, день такой… нервный немного.
Меня, само собой, извинили.
– Я не знаю, что там, но оно… нехорошее.
– Еще насколько нехорошее, – подтвердил некромант, кажется, не собираясь расставаться с моей рукой. И главное, что я-то ничего против не имела.
А это нехорошо.
Очень нехорошо.
У него вон невеста имеется, и… и я прекрасно понимаю, что, сколь бы я ни обижалась на Верещагину, но она права. Я – Маруся из деревни Лопушки, и место мое в этой вот деревне.
А он уедет.
И забудет.
Даже если не сразу, то все одно забудет. Так на что рассчитывать? На краткий роман, после которого останется тоска и обида? Нет уж… но почему-то не хватает сил просто забрать руку.
Вот и сидим, что два дурака.
– Так вот, я… все равно не сумею с ним сладить. Да и если вдруг случится беда? Как быть?
– Поразительное благоразумие, – сказал Беломир, но отчего-то без усмешки.
– Надеюсь, компенсацию положат достойную? – это уже некромант решил проявить заботу, а я вот просто сижу и молчу, что воды в рот набравши.
– Достойную, достойную… корона умеет быть благодарной, но кровь все одно отправим по моим каналам. Проверим тихо, не привлекая внимания.
Он вытащил откуда-то плоскую жестяную коробку, расписанную розами. Розы, правда, несколько подвытерлись, да и коробка смялась с одной стороны, но внутри обнаружилась вторая, из тончайшего синеватого стекла.
– Прошу. Печать активна, – Беломир повернул коробку крышкой, а я кивнула.
Активна.
Стало быть, содержимое бокса будет стерильным, и… и все равно страшно! С детства ненавидела эту вот сдачу анализов. Желание убрать руку было почти непреодолимым, но некромант перехватил меня за запястье и сказал:
– Больно не будет.
Ага, как же… будто я не знаю. В поликлинике вон тоже всегда тетка-лаборант врала, что больно не будет, а потом тыкала в палец со всей силы. И болело!
– Мы можем подъехать в лабораторию, – кажется, что-то такое отразилось на моем лице, если некромант пошел на попятную.
– Не можем, – а вот его родственник был настроен решительно. – Чем меньше людей знают, тем оно… безопаснее.
– Для кого? – уточнила я.
Нет, сдача крови, конечно, не самое приятное занятие, но чтобы об опасности говорить… или я чего-то про анализы не знаю?
– Для дела. И для вас… все-таки, пока не определим, к какому вы роду принадлежите…
Тончайшая игла коснулась пальца, и я ощутила холод. Такой вот пронизывающий холод. На пальце вспухла алая капля, которую Бестужев ловко подхватил тонкой пробиркой.
– И из вены тоже надо будет, – сказал он, вновь блеснув белоснежными зубами. Издевается, что ли?
– Зачем?
– Мало ли… это так, на первичные маркеры, но не всегда получается.
Моя кровь шла по пластиковому тоннелю, а я смотрела, совершенно завороженная этим процессом. Холод отступил, но боли тоже не было. Запоздало вспомнилось, что я ведьма, а стало быть, должна легко управляться с такой мелочью, как ранка. Крохотная ранка. А я …
– А вот более серьезные исследования потребуют и большего запаса крови. Хорошей крови, – Беломир заглянул в глаза. – Ты ведь не откажешься, девочка?
И с каких пор мы на «ты» перешли?
– Не откажусь, – да и можно подумать, у меня выбор есть.
– Вот и славно, – он прижал к пальцу кусок ватки, пропитанный травами. – Посиди. И не бойся, я, может, и не доктор, но анализы взять сумею.
Почему-то это заверение ничуть не успокоило.
Но я сидела, глядя, как собранную кровь отправляют в стазис, а из коробочки появляется тонкая нить жгута и новая пробирка, закрытого типа.
– Руку сама выбирай, – сказал Бестужев. А я почему-то посмотрела на некроманта, будто он мог подсказать мне, какую руку надо протянуть.
– Я здесь, – Николаев пересел. – Давай левую, если вдруг…
И показалось, что голос его дрогнул. Переживает? С чего бы это?
– Кстати, можем потом провести эксперимент, – Бестужев перехватил мне руку жгутом. И я привычно согнула её, заработала кулаком, выдавливая вены к коже.
– Что-то мне это уже не нравится, – проворчал некромант, обняв меня. И… и как на это реагировать? Возмутиться? Или сделать вид, будто так и надо?
Возмущаться глупо, а вид…
– Не волнуйся, мы тихонечко…
Кому это было сказано, осталось непонятным, но игла осторожно вошла под кожу и… и больно не было. Совсем.
– В поле много чего делать приходилось, так что… курсы медицинские я закончил. И корочки, между прочим, имеются, – Бестужев поднял палец.
А я, глядя, как пробирка заполняется темной густой кровью, зачем-то сказала:
– Мою маму убили.
И слова эти тихие заставили Бестужева застыть, а рука некроманта, которую он и не подумал убирать, ощутимо напряглась.
Я же посмотрела на них и продолжила:
– А если… если это связано?
Теперь от улыбки Бестужева я откровенно вздрогнула. Он же велел:
– Рассказывай.
Я и рассказала.
В этот раз для сна я выбрала старое место. Честно говоря, хотелось не столько спать, сколько укрыться ото всех и подумать.
Хорошенько подумать.
Заросли малины самое подходящее для того место. Благо, Бестужев решил не медлить и отвезти куда-то там мою кровь, которой набрал целых три пробирки. Он бы и больше взял, да некромант воспротивился. Мол, головокружение со мной случится или еще какая напасть.
Он мне и палатку свою предложил, чтобы отдохнуть.
Я отказалась.
Не настолько близко мы знакомы, чтобы я в его палатке спала. То ли дело, малинник. Малинник, можно сказать, нейтральная территория. Главное, если одной.
Некромант нахмурился, но возражать не стал. И настаивать. И вообще кивнул, мол, взрослая я уже, сама разберусь, где мне отдыхать и выпитую иродами кровушку восстанавливать. А вот Бестужев напоследок конфетку сунул.
Карамельку «Барбарис».
Сказал еще этак, доверительно:
– Племянник у меня вроде славный, да только дуб дубом иногда. На от, после кровопускания всегда сладкого хочется.
А я подумала, что в размышлениях карамелька лишнею точно не будет. И признаться, люблю «Барбариски». Вот и забралась, и к превеликому удивлению своему обнаружила, что свято место пустым не осталось. Появились откуда-то и покрывало, и плед, и даже подушка.
Кто это такой заботливый?
Плед я понюхала, впервые, верно, пожалев, что не оборотень, ибо кроме запаха лежалых вещей ничего-то не разобрала. Ну и ладно, всяко удобнее так, чем на голой земле.
Спать я не собиралась, но стоило прилечь, и я провалилась в сон.
В странный сон.
Во-первых, я совершенно точно знала, что сплю, а во снах подобное редкость. Во-вторых, то, что меня окружало, казалось невероятно ярким.
Настоящим.
Малина вот. Тонкие её ветви поднимались из зарослей крапивы да сныти. На ветвях этих уже висели ягоды, которые только-только краснеть начали. Еще пара дней и собирать можно будет.
Кружили пчелы.
Порхали бабочки. И по дорожке шла хорошо знакомая мне женщина. Она все еще носила просторные платья, пусть теперь те висели на худом теле незнакомки. Остановившись подле кустов, она вдруг улыбнулась той своей безумной улыбкой, которую я уже видела, и прижала палец к губам, будто приказывая мне сидеть тихо.
Я кивнула.
– Госпожа, – раздался голос. – Госпожа…
Женщина покачала головой, и улыбка её исчезла, а глаза… глаза вдруг сделались темны, что небо грозовое. Мне, признаться, стало не по себе.
Это ведь сон.
Или… нет?
– Госпожа, – компаньонка спешила по тропинке. – Вам нужно подготовиться.
– К чему?
– Господин едет. Я чувствую его!
– Еще бы, – бросила женщина куда-то в сторону. Но сама повернулась к компаньонке. – Ты ему сказала?
– Госпожа, не гневайтесь…
Компаньонка присела в реверансе и голову склонила.
– Ты… и всегда говорила. Поэтому нам позволено было уехать… конечно, как иначе? А теперь он вернется и… что?
– Госпожа?
– Хватит уже, – хозяйка поместья вскинула тонкую руку. – Странно даже, что он выдержал столько.
– Он вас любит, госпожа.
– Он нежить, а нежить любить не способна.
– Вы слишком строги, – компаньонка устала изображать из себя статую и разогнулась.
И переменилась.
Её пухлое лицо посерело, щеки ввалились, а губы сделались ярко-красными, будто она вдруг, позабыв обо всем, намазала их алой помадой.
– Господин всегда любил вас. Господин…
– Сколько их осталось, а? Тех, кого ты взяла с нами? Мы выезжали вшестером, но потом Франка умерла на том постоялом дворе. Уснула и не проснулась, верно?
– Случается, – теперь в голосе компаньонки послышалось раздражение.
– Там же ты воспользовалась случаем и наняла еще троих дурочек. Потому что на следующем постоялом дворе не проснулась уже Маришка. Затем настал очередь Нишки, которая сумела позвать на помощь. Или, думаешь, я не знаю, на кого она пыталась указать?
– У неё случился удар, – не слишком уверенно возразила компаньонка. А по кроваво-красным губам скользнул темный язык.
Меня передернуло. Наверное, если бы я точно не знала, что сплю, я бы заорала от ужаса. А так вот… стою, смотрю, ничуть не сомневаясь, что все-то мне показывают.
Но для чего?
– Ты их привязывала к себе, верно? А потом пила…
– Мне тяжело находиться вдали от господина, но я служила верно, госпожа, – это было произнесено с полной убежденностью в своей правоте. А затем женщина добавила: – Если бы вы не вели себя столь глупо, никто бы не умер.
– Да неужели? Или, скорее, я бы просто не узнала об этих смертях. Но да… наверное, в чем-то ты права. Незнание изрядно успокаивает совесть.
Она подобрала юбки.
– Как скоро он явится?
– Господин близко.
– Как скоро?! – окрик был жесткий.
– Сегодня… на закате.
– Хорошо. Пошли кого-нибудь в деревню…
– Зачем?
– Пусть люди уходят.
– Господин тоже голоден, – возразила компаньонка, которая уже не казалась мне ни заботливой, ни опекающей. – Как и его воины. Они… долго ждали воссоединения. И теперь им понадобится пища.
– Знаешь, что в вас больше всего поражает? То двуличие… ты так искренна с этой девочкой-ведьмой, что я почти тебе верю. А она и вовсе верит. Она… не чует твоей истинной натуры.
– Я стараюсь, госпожа.
– И с сельскими… ты им улыбаешься, беседуешь. Шутишь порой. Но при том сожрешь, не моргнув и глазом.
– Это всего-навсего крестьяне.
– И поэтому их можно убивать?
– Вам, госпожа, тоже прежде было несвойственно излишнее милосердие, – произнесла нелюдь с плохо скрытою насмешкой.
– Дать пощечину прислуге или сожрать её – разница есть. Но да, в чем-то ты права… порой, чтобы увидеть чудовище в себе, надо познакомиться с настоящими тварями… идем.
Она развернулась.
И направилась к дому. И лишь у моих кустов задержалась ненадолго, ровно затем, чтобы коснуться листа. Бледная рука протянулась к ягодам, а я, сама не понимая, что творю, потянулась к ней.
Во сне сложнее всего ощутить именно прикосновения.
Но у нас удалось.
И жар, исходящий от рук её, опалил мои пальцы. Губы женщины дрогнули. И мне показалось, что я услышала:
– Следуй за мной.
Я…
Я хотела проснуться. Я рванулась из этого сна, и показалось, что почти вырвалась, однако вместо малинника лишь очутилась в комнате.
Просторная.
Светлая.
Стены обтянуты тканью, и я помню, что ткань дорогая, что прислали её из Петербурга, и матушка радовалась, мол, не забыл дорогой брат.
Матушка?
Это не моя память, это…
…нам говорили, что кровь способна на многое, что и современная наука до конца не знает края этим самым способностям. И выходит… если так, то… я связана с этим местом?
Я осторожно коснулась стены и поняла, что ничего-то не ощущаю. Ткань выцвела, пошла пятнами. Это от сырости. Дом долго пустовал и топили его по зиме слабо, если и вовсе топили. Слуги без хозяина быстро страх теряют.
Это снова не мои мысли.
Надо отделять, а то ведь этак и заблудиться могу. Наука таких случаев не знает, но мало ли чего она там еще не знает.
Дом.
Комната.
Обои. От ткани пахнет плесенью. Мебель вот тяжелая, массивная, хотя и украшена, что резьбой, что медальонами из кости. Правда, те потрескались и того гляди осыплются.
Зеркало.
Огромное, в роскошной золоченой раме. Оно стоит напротив окна, и свет падает, почти растворяя темное стекло. В зеркале я вижу лицо той, уже знакомой женщины, которая кем-то мне доводится.
Кем?
Сердце стучит-стучит. Но теперь мне страшно уйти, не досмотрев этот то ли сон, то ли явь, до конца. Женщина сидит на низком пуфике перед зеркалом. Она переоделась. И платье из небесно-голубой переливчатой ткани подчеркивает неестественную бледность её.
Разобранные волосы светлым покрывалом лежат на плечах. И гребень в руках компаньонки скользит по прядям.
– Вы прекрасны, госпожа. И господин будет рад встрече… господин вас любит.
– Вы не способны любить.
– …господин одарит вас столь щедро, как никого-то прежде… вы обретете дар вечной жизни и вечной молодости, чтобы встать по правую руку его и править державою мудро.
– Державою? – светлая бровь приподнимается. Женщина играет удивление.
– Немка больна. Скоро она оставит мир, и тогда…
– На трон сядет её сын.
– Он слаб и бестолков. Многим не по вкусу этакий государь. Многие… готовы поддержать господина. Тем паче теперь, когда у него и у вас появился наследник…
Я сосредотачиваюсь всецело на этой комнате, пытаясь запомнить каждую малую деталь. Туалетный столик. И множество флаконов на нем. Пузырьки и пузыречки, разноцветное стекло, глиняные горшки, затянутые тканью, изящные кувшинчики из фарфора.
Шкатулки.
Открытая банка с пудрой, поверх которой белым облаком лежит пуховка.
– Да и немка подпишет духовную. А против воли государыни никто не пойдет, особенно…
– Говори уж.
– Наследник слаб, и никто-то не удивится, если вдруг его немочь станет смертельной. А господин воспользуется правом. Законным правом.
– И зачем ты мне это рассказываешь?
– Чтобы вы знали, – пальцы нелюди ловко управлялись с волосами. Она смачивала их чем-то, чтобы завернуть наверх, создавая из тонких прядей удивительной высоты башню. Моя же… прапрапрабабка сидела с прямой спиной, не отрывая взгляда от зеркала. – Чтобы вы поверили силе господина.
– В силе его я как раз и не сомневалась, – сказала женщина. – Стало быть… его объявят наследником? А дальше что?
– Он взойдет на трон.
– А… мой дорогой… батюшка, – показалось, что слово это она выплюнула. – Говорили, он женился на немке?
– Ложь. Даже если и нет, то… ему недолго осталось. Господин обретет прежнюю силу и вернется, и тогда-то не останется никого, кто не склонит голову.
– То есть, несогласных он убьет, – женщина слабо улыбнулась. – Заканчивай уже, нам ведь надобно встретить его… достойно.
Глаз её дернулся. А улыбка так и застыла на лице. Нежить же… вот ей бы в парикмахеры пойти, или как там ныне они, в стилисты, цены бы не было. Чтоб за пару минут на голове этакое буйство создать, тут талант нужен. А она башню из волос посыпала пудрой.
Затем и лицо женщины тоже щедро напудрила.
Нарисовала те самые неестественные яркие румяна, которые у меня всегда-то недоумение вызывали.
– Мушек не нужно, – отмахнулась прапрапрабабка.
– Госпожа должна быть прекрасна в момент, когда её коснется милость.
– Когда её превратят в нежить, – женщина повернулась одним боком. И другим. А потом, словно спохватившись, уточнила. – А мое… дитя?
– Господин будет счастлив.
– Не сомневаюсь.
Вот только тон говорил об обратном.
– Ради наследника господин и позволил вам удалиться, и допустил, чтобы вы унесли с собой его вещь. Он желал это дитя. И понимает, что в нынешнем своем состоянии иных у него не будет, – с бесконечным терпением пояснила компаньонка. – Его кровь. Его сила. Его дар…
По спине поползли мурашки.
Прямо во сне. И стройными шеренгами.
– Он воспитает наследника должным образом…
– Чудесно, – улыбка женщины в зеркале отличалась той безмятежностью, что свойственна безумцам. – В таком случае нам следует встретить господина… достойно.
Она поднялась.
А я выпала из сна. Вот взяла и просто-напросто очнулась в малиннике. Причем сердце мое бешено колотилось, а руки что было сил вцепились в подушку.
