Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"
Автор книги: Екатерина Лесина
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 36 страниц)
Глава 42 Где родственные связи оказываются весьма полезны
…в детстве я был очень рисковым ребенком и писал домашку сразу в чистовик.
Из воспоминаний одного видного политического деятеля
Дядюшкин телефон хранил молчание, а вот дед отозвался сразу. Правда, Николай долго думал, стоит ли его вообще тревожить, но после решил, что все-таки стоит.
Дело…
Непростое.
– Дед, – сказал он, и впервые получилось произнести слово просто, так, как нужно. – Что ты знаешь о рубиновом гарнитуре императрицы?
– Которой? – уточнил дед.
– Екатерины. Второй. Утерянном. Колье из рубинов, к нему диадема, парные браслеты, кольцо и…
– Подвеска. К колье. С крупным камнем. С очень крупным красным алмазом, – голос деда стал ниже. – Он там?
– Камень?
– Не смей прикасаться!
– Да я его в глаза не видел! – сказал Николай совершенно искренне, но потом подумал и добавил. – Во всяком случае пока…
– Вот как увидишь, так не смей прикасаться. И… погоди, Игнатка поможет.
– Да я как-нибудь сам…
Дед прямо высказал, что он про этакую самостоятельность думает, и главное, в словах не стеснялся, разом отчего-то позабывши и о чести родовой, и о правилах хорошего тона. Стало быть… стало быть, не ошибся Николай со звонком.
Он присел.
И велел:
– Рассказывай.
Дед ответил не сразу, но все же заговорил.
– Донельзя мутная история… как ты знаешь, императрица… которую далеко не все таковою признавали, ибо пусть и венчали её на царство с супругом вместе, однако после смерти оного Екатерина не приняла истинного венца. И это говорило о многом.
– О чем?
– Ты ж большой мальчик, догадайся. Истинный венец был сотворен тем же Брюсом, дабы хранить кровь Петрову.
…и является, судя по всему, артефактом весьма мощным. А стало быть, существовала некая вероятность, что артефакт этот способен самозванца наказать.
– …притом, что была на Катьке вина… была… и не хмурься. Нашему роду многое ведомо. Мы верно служили, пусть не царям, царей много и не всякие из них для царства годны, но земле этой. Время сложным было… захочешь, дам почитать архивы.
– Может, и захочу, – проворчал Николай, подозревая, что одним чтением дело не ограничится, да и… надо ли совать нос в дела давние?
– Захоти, захоти… историю-то в школе чутка иную преподают. Приличную, – это слово дед выделил тоном. И Николай услышал, как что-то щелкнуло. – На деле-то иначе… многое иначе… на деле-то супруг Катькин пусть и правильной крови, да разума слабого. И многое натворить способен был. Потому-то и позволили ему… приболеть. А уж после, не видя иного способа, возвели императрицу на престол. Сперва-то она тихою была, благодарною, вот многие решили, что удобная фигура. Но время показало, да…
Он замолчал. Этак поневоле поверишь, что дед самолично те времена застал.
– Потемкины опять же… тогда возвысились. Появились с безвестности, тепериче вон носы дерут, мол, древний род. Как же, куда древнее… ушлые они, что тогда были, что теперь. Некроманты.
– Потемкины? – вот теперь Николай удивился.
– Они. Не все, дар у них сильный, но редкий. Они об том, само собой, не спешат распространяться. И учат по-домашнему. Ходит слух, что старший в роду самолично выбирает того, кого полагает годным на принятие силы. И его уже наставляет.
В это Николай поверил.
Отец тоже учил многому из того, о чем в университете то ли не знали, то ли делали вид, что не знают.
– Сам понимаешь, известно об этом не так много. Подобные тайны родовые берегут со всем тщанием. Но вот видно, что иным Потемкиным дозволено многое, а кому-то невесту подбирают придирчиво. Ко мне вот недавно обращались. Алексашку хотят окрутить.
– И…
– Отказал, – сказал дед, вздохнувши. – Оно, конечно, и при силе, и при государе, и богаты, да… только не живут у них родовитые невесты долго. Алексашкина матушка двоих родила, но старший в младенчестве преставился, а после младшего и она отошла. Я своей крови не враг, что бы вы там себе ни думали.
– Мы не думаем.
– Думаете. Неблагодарные, – проворчал дед. – Воли вам, свободы… чтоб дурость творить ото всей широты души… в мои-то времена… я-то поперек отца и слова молвить не смел. А вы!
– Времена изменились.
– Времена, может, и изменились, а вот Потемкины прежние… лисы. Так вот, тот, самый первый из рода их, который прибился ко двору, сумел Катеньке понравиться. Да так понравиться, что разом потеснились Орловы, полагавшие себя незаменимыми. Они-то пытались избавиться от конкурента, да едва сами не сгинули всем родом. И сгинули бы, когда б не намекнули Катьке, что этак дела не делают. Нехорошо, когда древний род может взять и исчезнуть. Опасно зело. Для всех.
Николай кивнул, хотя дед не мог его видеть.
– Потемкину тоже прочили их судьбу. Мол, сегодня один фаворит, а завтра другой. Только он хитрее оказался. Понял, с кем его судьба свела. И сам принялся подбирать подходящих мальчиков, которые не позволяли государыне затосковать. А заодно уж были весьма благодарны за помощь. И главное, мальчики были хорошими, но… глуповатыми. Ни один не способен оказался друга сердечного заменить. Так и жили.
– А гарнитур этот?
– Гарнитур… с ним прелюбопытная штука вышла. Долго ходили слухи, что подарил его именно Потемкин, чего он вовсе не отрицал. Но не просто так, а на рождение дочери.
– Дочери?
– Государыня ведь женщина, а потому… случалось всякое. Об одном бастарде известно доподлинно, а вот наличие дочери всячески отрицалось.
– Ага… – только и сказал Николай.
– Следует отметить, что, конечно, Катька была старше Потемкина на десять лет, а уж когда роман начался, ей и вовсе было за сорок. Но… понимаешь, в подобных делах, внучок, никто точно свечку не держит. И сорок лет для одаренной, а она была-таки одарена, не такой уж древний возраст, даже в те годы, да и отношения могли начаться куда раньше. Просто тайно… главное, что гарнитур был, и девочка имелась, которая воспитывалась сестрой князя Таврического.
– Сестрой? Той, которая…
Что-то начинало вырисовываться, вот только пока весьма и весьма непростое.
– Дальше еще интереснее… когда Елена преставилась, то девочку вместе с племянницами Потемкин забрал в Петербург.
– И совратил.
Дед закашлялся, а после сказал строго:
– В обществе где не ляпни.
– Стало быть, не совращал?
– Кто ж его знает. Нравы тогда были иные…
– Строгие и благородные? – не удержался Николай. – Когда старших ослушаться не смели.
– Ишь, языкастый… так вот, не суть важно, что там с племянницами было. Дочь свою Потемкин бы не тронул, чай не дурак. А вот за других не скажу…
– Других – это кого?
– Поговаривали, что девица из рода Потемкиных, некая Дарья, о которой только и известно, что имя, и что предположительно отцом её был Потемкин, а матерью – особа в достаточной мере знатная, чтобы не обрезать фамилию{3}, должна была вступить в брак со внуком Якова Брюса.
– А у него внук имелся?
Про дочерей Николай слышал. И всплыло вот в памяти, что дочери эти преставились еще во младенчестве. Но внук…
– По слухам опять же был у него сын. После смерти супруги Брюс жил одиноко, однако мужчиной был видным, вот… и получилось. Кто являлся матерью, сие не известно, однако наш предок поминает некоего Брюсова сына, впрочем, имени не называя, как человека до крайности опасного.
Нет, все-таки копаться в делах минулых – еще то сомнительное удовольствие. То ли был, то ли не был, то ли сын, то ли так, проходил рядом.
– Я, конечно, велю поглядеть, так-то не помню… все не упомнишь, – пожаловался дед. – Хотя… помнится, матушка твоя некогда собиралась работу писать, что-то там про артефакты екатерининской эпохи. Вот! У неё и спросишь!
– А ты все?
– Не дождешься, – хохотнул дед. – Не все, но… весьма интересно, что эти двое, Дарья и внук Брюса, просто сгинули, будто бы их и не было вовсе. А вот с ними сгинул и рубиновый гарнитур, который матушка-императрица весьма жаловала. И не просто жаловала, в последние годы носила, почитай, не снимая. Добавим, что после исчезновения оного здоровье её крепко пошатнулось…
– Думаешь…
– Дарья Потемкина числилась во фрейлинах. А если предположить, что и вправду являлась родной дочерью императрицы… – дед выразительно замолчал.
– Ей могли подарить этот гарнитур.
– Или, скорее, она могла его украсть.
– Украсть?
– Катька была весьма эгоистичною особой. Если гарнитур и вправду был артефактом, причем увязанным на здоровье матушки-императрицы, то она его не отдала бы. Ни дочери. Ни внучке. Ни… она к детям своим относилась весьма прохладно. И поверь, будь она здорова, короны Павлу не видать бы. Но не о том… интересно иное. Алый камень необычайной величины был поднесен императрице много позже основного гарнитура. И уже придворные ювелиры думали над тем, как вписать его в комплект.
– Вписали?
– А то… что еще? Вопросов эта история вызывает великое множество. Почему никто не бросился искать сбежавшую девицу? И её жениха, который то ли был, то ли не был? Но гарнитур-то имелся… и исчез. Возможно, конечно, что артефактом он не был, а потому царица его и вправду подарила. А что занемогла потом – лишь совпадение. В жизни немало совпадений случается. И уже болезнь помешала ей и дальше следить за судьбой дочери. Та пропала… с гарнитуром. Так считалось долгое время.
– Но? – Николай шкурой чувствовал, что дед не договаривает.
– Но… но лет этак десять, может, больше… встретился мне один человечек, который божился, будто бы собственными глазами видел браслет… на левую руку, что характерно. С сердечной жилой, да… и человек надежный.
– И…
– А вот где и у кого видел… знаешь, наберу-ка я ему, раз такое дело. Уточню.
– Спасибо, – Николай поблагодарил деда вполне искренне.
– Пока не за что… пока не за что… но ты, коль чего такого отыщешь, руками уж не трогай. Непростая вещица. Непростая… а Наташку набери. Да…
Советом Николай воспользовался. Правда, было слегка-то совестно, время ведь позднее.
Беломир добрался до речушки, чтобы, забравшись в ледяную воду, окунуться с головой. А потом он также жадно пил эту самую темную, слегка горьковатую, воду. И не мог напиться. И остановился-то только потому, что дальше пить было невозможно.
Он стоял, дышал и… пытался понять, что с ним случилось.
Божественная сила?
Провидение?
Повезло? Или наоборот?
Жрица устроилась на бережку.
– Одеться все-таки надо, – сказал Беломир, к этому самому бережку подбираясь. – У тебя, может, репутации нет, а у меня есть… еще увидит кто?
– Увидит, – жрица широко зевнула, прикрыв рот ладонью. – И что?
– Отцу донесет. Тот обрадуется. И решит, что я одумался. Женить захочет.
– Сурово он.
– А то… – Беломир ополоснул лицо и руки. И осторожно поинтересовался: – А ты замуж не хочешь?
– Смотря с какими намерениями уточняешь.
– Ну… чтоб знать.
– Тогда не слишком, – жрица потянулась. – Выходи. И пошли. Тут недалеко заимка есть, там и оденешься.
Заимка оказалась крохотной хижиной, то ли выросшей меж корнями древних дерев, то ли вросшей в них. Домишко этот, сложенный из неошкуренных бревен, заросший толстой моховой корой, гляделся весьма естественно. Внутри пахло деревом и зверем.
– Дядька Берендей закладывал, – сказала жрица, с легкостью откинув крышку огромного сундука. Из него она вытащила рубаху из небеленого полотна, которую и натянула. Рубаха оказалась длинной, пусть и не до пят, но почти. – Ищи. Тут одежды хватает.
Спрашивать, откуда та взялась, Беломир не стал, как и копаться в сундуке. Не та ситуация, чтобы излишнею переборчивостью страдать. От ткани пахло так же, как от дома, деревом и самую малость – зверем. Чья-то майка легла на плечи и оказалась даже свободной, а вот штаны были чуть широковатыми, но Беломир лишь потуже затянул пояс.
Так-то лучше.
– Садись, – велела жрица и указала на лавку. А после протянула кубок, наполненный доверху. – Пей.
Беломир выпил.
Снова травы. И горькие, и сладкие, и сладость эта вяжет рот. Еще немного, и его, кажется, стошнит. Но тут уж гордость свое взяла. А потому он молча вцепился в протянутую краюху хлеба.
– Ту отраву, что тебя искорежила, так просто не вытянешь, – сказала жрица, присаживаясь рядом. И тонкие пальцы её перехватили запястье, сдавили, будто она желала прорвать кожу. – Но дальше уже проще. Будешь пить зелья, да и вообще напишу, что надо.
– Спасибо.
– Не за что, – она глянула искоса и вздохнула. – Ты ей понравился.
– Это… хорошо? – на всякий случай уточнил Беломир.
На смену тошноте пришел голод, и ему пришлось заставлять себя есть медленно.
– Не знаю. У неё… иные представления о том, что есть правильно. Но у тебя сильная кровь. А ты не представляешь, до чего непросто найти мужчину с сильной кровью, чтобы он еще и ей понравился.
Она вздохнула.
И руку отпустила.
– То есть, жениться все-таки придется?
– Мой род не должен прерваться. Так я понимаю. Тут… – жрица несколько смутилась. – Дело в том, что я не слышу её, как, допустим, тебя. Не могу поговорить. Спросить. То есть спросить-то могу, но не факт, что правильно пойму её ответ. Она не требует брака. Она… она просто как бы… указала… что ты мужчина сильной крови. Правильной. Нужной. И все. Если мы сейчас разойдемся, она не разгневается. Ни на тебя, ни на меня… но… в то же время…
Теперь жрица разом растеряла свое величие, да и вовсе Беломир вдруг понял, насколько та молода. И несчастна. И захотелось обнять, успокоить.
Но он давно уже научился справляться со своими желаниями.
– Вряд ли от меня будет толк.
– Потому что тебе не нравятся женщины? – она кривовато усмехнулась.
– Да нет… нравятся. И женщины тоже, но… – он с сожалением собрал крошки в ладонь. – Проблема в том, что кровь эта уже никогда не годится. Понимаешь… есть проект… изменения людей. Магов. Улучшения. Развитие дара. Силы. Физической и магической. Не только это.
Слова приходилось подбирать осторожно. Не обо всем стоит рассказывать женщине, даже красивой, особенно красивой, и такой внимательной.
– Когда-то я добровольно согласился поучаствовать в одном… проекте, скажем так. И меня изменили. Честно говоря… в общем, нас предупреждали, что дети у нас вряд ли будут, а если вдруг, то не стоит надеяться, что здоровые. Все-таки изменения вносились глубокие.
– Ты поэтому…
– Проще так, чем объяснять всем, что ты урод. К тому же обреченный. Нет, я сперва пытался отцу сказать, но он решил, что это глупость. Потом… после Сашкиной смерти, тоже пытался жить, как говорили, нормальной жизнью… ну, когда понял, что в принципе жить буду. А отец давить стал. Наследники нужны. От меня. Какие, мать его, наследники? Пару раз говорил, потом… потом разругались, и я решил, что особо разницы нет. Да и в голове её действительно не было. Не поверишь, вспоминаю, что было, и как будто не со мной. Пройдет?
– Понятия не имею.
Калина.
Ей идет это имя. Яркое, как ягоды калины в темно-зеленых кипенных листьях.
– Но знаю, что если богиня сказала, то… – она нарисовала в воздухе фигуру, больше похожую на скрипичный ключ. – То опасаться больше нечего.
Беломир кивнул.
И отодвинулся. На всякий случай.
Нет, не то чтобы он богине не верил. Чревато это не верить богине, которая взяла и… но пока он до нормальных целителей не доберется, пока… в общем, лучше будет держаться в стороне.
А то ведь испортить жизнь девчонке проще простого.
Глава 43 О том, что смотреть под ноги бывает полезно
Бог простит. В конце концов, это его работа.
Откровение одного почти истинно верующего человека
Оленька провалилась.
Шла-шла и провалилась. Это все сорока! Бестолковая птица. Вот у приличных ведьм совы там или вороны, те, которые черные и мудрые. А сорока… прыгала, прыгала, стрекотала, и Оленька поверила, что в этом стрекотании смысл скрыт глубокий.
Поверила.
И пошла.
Понадеялась, что птица её выведет к людям. Но только, кажется, глубже в лес забрела. Брела, брела… и провалилась. Сперва провалилась нога. И Оленька еще решила, что это так, просто в кочку. Бывает же? Бывает. К этому времени она устала невероятно, а потому даже не выругалась.
Не так, как могла бы.
Только дернула ногу, чтобы убедиться: та застряла. И Оленька тогда без сил опустилась на кочку, сказав:
– Сейчас, вот освобожусь и дальше пойдем.
А сорока устроилась над Оленькиной головой и замолчала, только уставилась круглыми глазенками. Наверняка, знала, что там, под корнями. Оленька же… сидела.
Просто сидела.
Минуту.
Или даже две. Вряд ли дольше. Сидела и думала, что влипла во все это по собственной глупости. И не надо было маму слушать, еще раньше не надо было, а она слушала. Никогда не умела настоять на своем. Бестолковая она. И бесхарактерная.
Стало обидно. И Оленька, вцепившись в собственную ногу под коленом, дернула её. Что-то захрустело, правда, не под ногой, а под Оленькиной попой, а потом она, собственно говоря, и провалилась.
Пискнуть не успела.
А там уже пищать стало совсем поздно, и она, Оленька, еще головой ударилась. Крепко. Потому что отключилась. И лежала, лежала… когда же пришла в себя, то поняла, что находится под землей. И тут сыро. Мокро. И кажется, кто-то дышит.
Рядом.
Она не закричала только потому, что кричать не было сил. Сердце заколотилось быстро-быстро, а пальцы сложились знакомым узором. И заговор Оленька шептала без звука, но прошептала, правда, не особо надеясь, что поможет.
Однако тьма чуть расступилась.
…зрение магическое имеет природу иную от зрения оптического, – зазвучал в голове скрипучий голос мастера-физиолога. – И в то же время наблюдается определенное сходство. Как наш глаз поглощает световые волны, так само тело поглощает энергетические, которые тоже…
Что именно «тоже», Оленька не вспомнила, как ни силилась, но перевернувшись на живот, она пошевелила ногами. Обе были свободны. Правда, штаны промокли, и кофточка её, и вся-то одежда, кажется, до самых трусов.
Проклятье! Её уже должны были найти.
И спасти.
И…
Дыхание все еще слышалось, но не рядом. Это… как её… оптическая иллюзия? Нет, если оптическая, тогда на глаза. А это… это получается, слуховая.
Что там еще говорили про зрение?
Ага… кажется, что все предметы в той или иной степени излучают силу. И воспринимается именно интенсивность излучения…
Оленька потерла лоб.
Почему её до сих пор не нашли? В лагере хватает вещей… да любую взять стоит, сплести поисковое заклятье и просто… из носа вытекла сопля.
Этак Оленька простудится!
Соплю она вытерла мокрым рукавом и осторожно пошевелила ногами. Если шевелятся, уже хорошо. И… и надо бы встать. Осторожненько так. Осмотреться… хотя на что тут смотреть-то? А дыхание слышится и будто бы совсем рядом.
Может, если окликнуть…
Нет, от мысли этой Оленька все-таки отказалась. Мало ли кто там дышит. Может, чудище какое, причем, в отличие от сказочного, оно любовью к разбудившему не проникнется, а сожрет. Оленька бы тоже чего-нибудь сожрала, но…
Пальцы ощупывали стену.
Каменная.
Странно. Куда бы она, Оленька, ни проваливалась, но откуда здесь камень? Она нахмурилась. Да, там, сверху, был лес. Густой. Дикий. Но под лесом-то что? Может вообще лес на камне вырасти? И главное, сама стена неровная, а будто узором покрыта.
И Оленька, смахнув то ли грязь, то ли плесень – лучше не думать, что там такое под пальцами, – попыталась в эти узоры вникнуть.
А ведь…
Она видела что-то такое!
Вот этот символ, на солнышко похожий… солнце и есть. А вот этот круглый – луна. И деревья… рисунки древние? И что с того?
То… то, что место, в котором она очутилась, тоже древнее. И что это дает? А… а то, что поисковые заклятья, скорее всего, не сработают.
Стена слабо светилась, причем у пальцев Оленьки даже сильнее, а там, где Оленька не касалась, свечение гасло. А если… если немного силы? Капельку всего? Оленька сглотнула. Здравый смысл подсказывал, что не стоит играть с древними непонятного происхождения местами, но не стоять же ей вот просто так в кромешной темноте?
Где еще дышит кто-то.
Она поделилась с силой, и с удивлением смотрела, как та расползается по камню, подсвечивая то один, то другой символ.
Это же…
Не славянские руны! Это… кельты? Кажется. Оленька честно учила историографию магии, но почему-то та, выучившись, куда-то сгинула. Но откуда взяться кельтам близ деревни Лопушки? И не просто так… руны шли аккуратными столбиками, стало быть, высекали их с твердым пониманием сути процесса.
Прочитать бы.
Но… следовало признать, что Оленька на это не способна. Она могла бы записаться на факультатив, многие ведь записывались, и матушка еще пеняла, что это только Оленька у неё такая нелюбопытная. Теперь вот любопытство проснулось, но, кажется, несколько поздновато.
Оленька провела пальцем по ближайшей руне.
Резкие…
И значение многих утрачено, точнее, народ холмов, который по сей день использует древнюю рунопись, не спешит делиться знанием с людьми.
Вот бы…
Мысль показалась на диво бредовой, и Оленька даже сама, без матушкиной помощи, сполна осознала полную её бредовость. Откуда здесь взяться тем, кто давно уже не люди?
Она провела по руне пальчиком, и по второй, и по третей, не слишком задумываясь над тем, что делает. Главное, что это занятие странным образом успокаивало. А сила уходила в камень.
А вот эту Оленька знает!
Руну.
Или не совсем руну. Точно не руна, будто… будто несколько треугольников переплелись воедино, но… будто… не грязь, не копоть.
Кровь?
Их покрывала пленка засохшей крови. Это Оленька поняла по отклику. Древней засохшей крови и… и стало быть, место – не просто место, хотя, конечно, кто станет прятать под землей… храм?
Чей?
Она отступила от стены.
Ворон.
И то ли змея, то ли длинная рыба, что плывет под лодками. А после встает, раскрывши треугольную пасть. Вновь птица, столь огромная, что крылья её накрывают войско.
И летят стрелы, которые почти стерлись от времени.
– Храм, – тихо сказала Оленька, чувствуя, как оборвалось сердце. – Это ведь… это…
Она закусила губу, чтобы не ляпнуть лишнего. Маменька всегда повторяла, что Оленька совершенно безголовое создание, не думает, о чем говорит. И она права, наверное, ведь сейчас Оленька не представляет, о чем следует говорить в древнем храме.
В живом храме.
Был бы он мертвым, сила бы не откликнулась, а так… он ощущался.
Оленька закрыла глаза и сделала глубокий вдох, вбирая окружающую её энергию всем телом. Это… не совсем научно, но сила откликнулась, пусть нехотя, словно… словно место спало.
Да, именно.
Оно спало.
Давно.
Со времен последней битвы, когда дети Морриган проиграли-таки фоморам и вынуждены были покинуть тварный мир, впрочем, закрыв и его…
…Оленька читала легенды?
Нет, такого она точно не читала, но если позволить силе проникнуть внутрь…
…неразумно позволять чужой силе проникать внутрь. Она ведь способна Оленьку изменить. И это просто-напросто опасно! Оленька всегда отличалась благоразумием. Пожалуй, единственное её положительное качество. А тут…
Сила текла.
Ровным потоком, слезами дев, что обрезали волосы, дабы сплести из них тетивы…
…какие тетивы в современном мире? Но следовало признать, что в современном мире девам пришлось бы куда сложнее. Из волос автомат не сплетешь.
И Оленька улыбнулась.
Тому, кто говорил. Она не желает оскорбить, она…
– Возьми мою силу, – сказала она, прижимая обе руки к знаку. – Возьми мою кровь… в дар.
Потом запоздало вспомнила, что стоило бы ограничить, а то ведь и всю взять могут, до последней капли. Но ладони опалило, и древний символ запылал ярким светом.
Морриган?
Единая в трех ипостасях. Неистовая Бадб.
Коварная Нуаду.
И Маха, чьи руки покрыты перьями стрел.
…откуда…
Не важно.
– Я… я просто заблудилась, – сказала Оленька, убрав руки со стены. – Я… не самый хороший человек. Не умная. Скорее даже наоборот. А еще трусливая.
Не стоит признаваться в трусости той, которая паче других достоинств ценит личную храбрость. Но и лгать существу иного плана по меньшей мере глупо.
– И, наверное, я просто хочу вернуться домой. И… предупредить. Здесь происходит что-то в высшей степени неправильное. Понимаете? Вряд ли… я сама не понимаю. Но…
Она сделала шаг.
И споткнулась.
О щит.
Круглый такой щит, несомненно, древний, которого не было, а он взял и появился, бросился под ноги.
– Это… мне? Спасибо, конечно, большое, но я… я как-то… совсем не воительница. У меня даже по физкультуре стоит удовлетворительно… единственная… мама злилась, что…
Щит она подняла.
А потом и шлем.
И…
– Это уже чересчур.
Древний доспех стоял у стены. Или висел? Сам по себе… темный, гладкий. Жуткий со стороны если. Панцирь будто поглощал свет. Наручи щетинились шипами, как и те штуки, которые следовало надевать на ноги.
– Нет, – Оленька помотала головой. – Я… я ведь домой хочу! Какая битва!
В голове загремела буря клинков. Оглушил вой ветра, принявшего на крыло тысячи стрел, засмеялась богиня.
– Помилуйте… вот право слово! Вы только не обижайтесь! Но… но какая из меня воительница? Я же… я это и не подниму! И…
…доспех пришелся впору.
А еще стоило приложить к себе кирасу, и кофта высохла. И главное, Оленьке ничего-то делать не пришлось, стоило коснуться, и он сам…
– Вот мама удивилась бы, – сказала она, пытаясь примостить шлем. Шлем, в отличие от доспеха, упрямился, и его можно было понять. Он наверняка был очень героическим шлемом, и битв повидал немало, и достоин был героя.
А тут не герой, тут Оленька.
– Ну… извини, – сказала она тихонько и погладила расписанную рунами щеку. – Я ведь не сама… я ведь не специально. Давай… давай потом, когда выберусь, я подыщу кого-нибудь другого. По-настоящему героического?
И шлем сел.
А щит лег на спину. И удивительно, Оленька, которая совсем даже не отличалась выносливостью – знать бы вовсе, чем она отличалась, кроме глупости, – веса не ощутила.
– Я… никогда не воевала, – предупредила она секиру, которая сама в руки легла. Зато подумалось, что теперь ей никакое чудовище не страшно.
Даже проснувшееся.
Инга как-то сразу поняла, куда идти.
Она вышла из машины первой, отмахнувшись от Белова, который решил вдруг проявить небывалую услужливость. Дорогу он показывать взялся.
Да эта дорога…
Инга шла, и с каждым шагом она будто… будто домой возвращалась! И пусть дом этот ничуть не походил на бабушкин, но… дело ведь не в нем.
– Инга!
Она не стала оборачиваться и, остановившись посреди улицы, самой обыкновенной деревенской улицы, закрыла глаза.
Душа пела.
Инга уже и забыла, что она способна петь. А тут…
– Инга, – Белов схватил за руку. – Инга, пожалуйста, постарайся держать себя в руках.
Что?
Он что, опасается, что Инга истерику устроит? Глупость какая. Она и прежде-то… а уж теперь… впрочем, весьма скоро причина беспокойства Белова стала ясна.
Девушка.
Очень красивая девушка, пусть и далекой от современного идеала красотой, но все же… лучше, чем на том снимке. Много лучше. Инга залюбовалась. Округлое лицо с крупными чертами. Глаза такие ясные. У самой Инги цвет и тот не понятен, то ли серый, то ли голубой, но мутный-мутный.
Волосы…
…Инга всегда с волосами маялась, тонкими они были, хрупкими, сколько ни лечи. Вот и пришлось стрижку сделать. У девушки же волосы лились светлой рекой, и она эту реку гладила, впрочем, не выпуская руки Красноцветова. Тот же, пусть и лежал смирнехонько, с девы этой взгляда не сводил.
Надо же.
Все-таки существует любовь.
Инга сглотнула. И даже подумала, что стоит отступить, что подождет разговор и нечего лезть к людям, которые так заняты друг другом. И она бы вышла. Несомненно, вышла бы, но… Белов помешал. Ткнул Ингу в спину и сказал:
– Видишь?
– Вижу, – тихо ответила Инга. – Доброй… ночи. Извините, что я вот так, без спроса… и вообще.
Стало вдруг стыдно.
И за планы давние, и за недавние. И все это вдруг разом показалось непередаваемой глупостью. А ведь она всегда гордилась своим умом. Бывает же…
– Инга? – Олег сел. – Откуда ты…
– Да… так… подумала, что нам стоит поговорить. Обсудить все…
– Наверное, и вправду стоит, – Олег посмотрел на свою девицу с такой надеждой, что Инга не выдержала и отвернулась. А потом тихо попросила, в сторону.
– Мне бы еще некого Берендея найти…
– Зачем? – поинтересовалась девица тем мрачным тоном, который ясно давал понять: симпатиями она к Инге не прониклась.
– Ему просили кое-что передать.
– Кто?
– Да… а собственно говоря… – почему-то стало обидно. Она, Инга, все бросила, поехала на ночь глядя, чтобы взять и… а они тут…
– Я его дочь, – сказала девица, явно ощутив раздражение. – Он сейчас ушел, а когда вернется, не знаю.
– Дочь?
Надо же, как бывает. И что… что делать?
Инга вытащила и сумочки камень.
– Тогда, наверное, вам тоже можно… она… она еще сказала кое-что.
– Инга?! – взвыл Белов, который явно рассчитывал на несколько иное развитие событий.
Неужели и вправду думал, будто Инга скандал учинит. А если так, то почему не попытался остановить её? Странно.
Или… собственную игру затеял?
– Это…
– Вам, – Инга положила камень в протянутые лодочкой руки. – Я, честно, не слишком понимаю. Но меня просили помочь. И я вот… что смогла. Там, на поле. В кукурузе. Озеро. Темное такое. Это вряд ли нормально. Хотя в кукурузе я не разбираюсь совершенно.
Она запнулась.
Руки девушки вдруг показались холодными, как та вода.
– Спасибо… – шепотом произнесла она.
– Инга, – сказала Инга и робко улыбнулась. – Не стоит меня… бояться. Я… наш брак и вправду был бы большой ошибкой.
И с выдохом призналась:
– Для всех.
– Извините, – девушка прижала камень к сердцу, и щеки её слегка порозовели. – Я… я не хотела… не думала… не собиралась.
– Вам просто повезло.
– Повезло?
Кажется, сама она везением это не считала.
– Повезло, – повторила Инга. – И дальше все будет хорошо. Честно! Но… нам и вправду стоит поговорить.
Олег, казавшийся несколько растерянным – все-таки мужчины до крайности ограничены в восприятии женщин, – сел. И кивнул. И уточнил лишь:
– Здесь?
– Почему нет, – Инга осмотрелась. – Разве что… я бы чего-нибудь съела.
– Я… сейчас, – девушка не отпустила камень. – Я…
– Иди уже, – в дом заглянула старуха самого ведьминского вида. – Успеешь еще… туточки без тебя сладится. И без тебя тоже.
Сказала и махнула на Белова тряпкою. А тот и попятился.
