Текст книги "Однажды в Лопушках (СИ)"

Автор книги: Екатерина Лесина

сообщить о нарушении

Текущая страница: 28 (всего у книги 36 страниц)

Глава 50 В которой настоящее встречается с прошлым

Ромашковый чай хорошо успокаивает. Особенно если его выплеснуть кому-нибудь в рожу.

Жизненный совет

Если падать в Бездну, то рано или поздно поймешь, что любое падение по сути своей – полет. Так и здесь. Я раскинула руки, и те превратились в крылья.

Черные.

Какие еще могут быть крылья у некроманта?

Женщина-некромант… глупость несусветная! То есть, они, конечно, встречаются и даже обучение проходят, но… но это редкость! Некромантия противна самой женской сути. А я вот… меня вот… угораздило.

Везет же тебе, Маруся.

Я так думала, пока летела.

А потом еще подумала, что тьма моя слишком давно меня ждала. И мне без неё тоже было плохо. Маятно. Хорошее слово. Как раз точно описывает мое состояние.

Ма-ят-но.

Когда в душе разлад и на сердце тоже.

Нет, я не обижалась на матушку. И на отца. Я его знать не знала, а стоит ли обижаться на незнакомого человека? То-то и оно. А матушка… я найду тех, кто её убил.

Тьма поможет.

И она согласилась, окутала меня теплым облаком. Моя… и стоило бояться? То-то же. Теперь я не боюсь. Волнуюсь, как волнуются перед грядущей встречей с давним другом.

Больше чем другом.

И от волнения меня пробирает дрожь, которая распространяется на крылья, и… и мне не дают упасть.

– Тише, Маруся, – меня подхватывают, и оказывается, что чужие крылья тоже могут держаться на моей тьме. Эти крылья огромны и сильны. Их хватит, чтобы поднять в воздух двоих. – Сосредоточься.

– На чем?

– На чем хочешь. Это твоя сила. И тебе надо её собрать.

Всю? Всю-всю до капли? Ведро опрокидывается, вода разливается. Бабушка, я не специально. Но бабушка не слышит. Бабушка занята. Она сидит в центре комнаты, на домотканом половичке, вокруг которого раскладывает травы.

…белая полынь. Её хранят в особой плетеной корзинке, под кроватью. И трогать эту корзинку запрещено строго-настрого.

Я хватаю тряпку, спешу убрать воду, пока бабушка занята. Не то чтобы ругаться станет, но мне до крайности неловко. Неуклюжая я.

– Брось, детонька, – говорит бабушка, поднимая полупрозрачную веточку. – Иди сюда, садись.

Память.

Тетушка говорила, что обряд проводился… да вот пока я жила с нею, он и проводился, но ничего не помню! А потом? Когда уехала? Я ведь возвращалась на каникулы. И даже потом, работая, тоже возвращалась?

– Возьми, – бабушка растирает ветку пальцами, и полынная труха сыплется в ладони. – Закрой глаза.

– Зачем?

Она лишь качает головой.

Ягоды омелы, белые, маслянистые. Раздавишь такую, и потянется она соплей. Омелу не люблю. Паразит. Но следует признать, что сама по себе омела очень полезное растение.

– Надо, дорогая. Садись. Закрой глаза.

Я подчиняюсь.

И липкий сок омелы касается моего лба.

Бабушка рисует знаки…

…память.

Память – это сложно. Запутано. Бабушку помню. А маму… маму я не помню! И паника вновь накрывает меня с головой. Крылья подламываются, но мне опять не дают упасть.

– Тише…

– Я просто…

…мама закрывает глаза ладошкой, спасаясь от солнечного зайчика. Я смеюсь. У меня в руках круглое зеркальце, и я ловлю свет.

Это… смешно?

– Хватит, Маруся… – мама подхватывает меня на руки и кружит. – А ты тяжелой стала! Большой такой…

Она касается теплыми губами щеки и только потом меня отпускает.

– Собирай вещи, – говорит она. – Нам пора ехать.

И я бегу вприпрыжку. Я счастлива! Мама заберет меня к себе. И мы будем жить вдвоем! Только вдвоем! Она обещала. Давно, правда, но я ждала. И вот мама готова исполнить свое обещание.

У меня сумка.

Я пытаюсь понять, что именно надо сложить. Нет, бабушка уже положила и майки, и трусы, и даже платье, которое не новое, но для дома сойдет. А я смотрю и… почему-то страшно.

Почему?

Я ведь так хотела уехать с мамой. И уеду. А бабушка? Что с нею будет? Она останется совсем-совсем одна? И от этого тоже грустно. Я сажусь на кровать, прижимая сумку к себе.

– Аленушка, ты уверена? – бабушкин голос доносится из-за расшитых шторок, что отделяют одну комнату от другой. – Может, не стоит торопиться?

– Мама, выхода особо нет, ты же видишь, что с ней происходит! Это… это неправильно!

– Просто сила.

– О да… темная сила! Вчера она на кладбище ушла.

Я?

Не помню.

– Сколько раз ты её забирала оттуда? А эта проклятая усадьба. Её туда тянет. Нам удалось перехватить, но это не может продолжаться вечно!

– Просто сила зовет.

– Именно! А не станет силы, тогда она будет нормальной.

– Не будет, – жестко сказала бабушка, и у меня руки задрожали. – Твоя дочь уже нормальна. Для некроманта.

Некроманта? Это… это я, да? Но я ведь… про некромантов я слышала. Нам в школе рассказывали. А потом еще Петька, у которого отец в городе и некроманту служит. Настоящему. У него дом на костях стоит, а вместо светильников – черепа человеческие. И из глаз их колдовской зеленый свет бьет.

Петька клялся, что все так и есть.

И еще, что будто бы тот некромант силу в жабах черпает. Их ему на каждый обед несут. Сырыми. Сырыми и глотает.

Гадость какая!

И это выходит, что мне…

…сколько мне было тогда? Сознание вновь расслаивается, я вижу себя со стороны, растерянного ребенка, которому позволили подслушать разговор. А что именно позволили, тут у меня-взрослой сомнений нет. Они ведь могли закрыться.

Мама забыла.

Бабушка…

– Тебе бы найти учителя.

– Кого?

– Кого-нибудь. Неужели так сложно? Хочешь, я средь своих поспрошаю.

– Её заберут, – теперь в голосе матушки звучала обреченность. – Ты не понимаешь…

– Объясни.

– Старик заберет её. И выпьет. Он… он давно ищет себе преемника… только… он сына выпил. Тот был одаренным. Некромантом. А потом перестал. Силу всю вытянули. Вот и сломался. Когда мы еще… начали встречаться, уже тогда от некроманта почти и не осталось ничего. Теперь и вовсе. Я не узнала его даже. Но он не стал бы врать.

– Думаешь?

– Зачем ему? Я ведь ничего не просила. Я… просто посоветоваться. Учителя… ведь, если сам некромант, мог бы сказать. А он… он говорит, что старик одержим вечной жизнью. Что если узнает про Марусю, то в жизни не оставит нас в покое. Выдвинет претензию. Признает. Заберет. И… погубит.

– В тебе говорит страх.

– А ты не боишься, мама?

– Чего?

– Их… они… не люди. Уже не люди. Я много повидала. Была наивной дурочкой, но… понимаешь, для таких, как они, закон не писан. И ни один суд не встанет на нашу сторону. А если вдруг и случится чудо, то… плевать они хотели на решение суда. Нет, это… это единственный способ. Он запечатает силу. И та уснет.

– Как надолго?

– Не важно. Но лет десять он точно обещал. А там… Маруся станет старше. И тогда сможет сама выбирать… или вообще… её не заберут!

– Тише.

– Я… мы вернемся завтра.

– Ты веришь этому человеку?

– Что мне остается делать? Он… он назвал цену. И у меня есть, чем заплатить.

– Эти драгоценности…

– Знаю, мама. Я… я их отдам. Честно! Но сперва позабочусь о дочери.

…драгоценности.

Крылья крепнут, а тьма под ними уже не кажется такой надежной. Она смеется, грозит уронить. Нет. Я не позволю. И уже сама требую:

– Показывай!

Память крови? Есть такая. Но память силы надежнее. И пусть та дремала, но теперь-то очнулась. И я имею право знать правду.

Я имею право знать!

Мне страшно.

Я никогда-то не бывала в городе прежде. Мы ехали всю ночь, и сперва было интересно, а потом скучно. Еще и воняло. По вагону ходили какие-то люди. Кто-то даже пел заунывным голосом. Но к поезду я привыкла. А город закружил, захлестнул толпой. И я вцепилась в мамину руку.

Она же не посмотрела на меня.

Она кого-то искала в толпе взглядом. Потом вздохнула и сказала:

– Идем.

И потянула меня сквозь этих людей, которые маму пропускали, а меня будто и не видели. Я пыталась не отстать, но не успевала. И от расстройства заплакала. Почему-то мой плач подействовал на людей странно, они вдруг схлынули, а мама… мама остановилась.

Обернулась.

И лицо её сделалось страшным.

– Маруся, прекрати! – крикнула она. А я расплакалась еще сильнее. Слишком много было всего вокруг. Слишком…

– Маруся, успокойся, – мама прижала меня к себе. – Все хорошо… хочешь, мороженое купим?

– Я пить хочу!

– И пить купим.

Дальше воспоминания были мятыми. Кафе какое-то. И сладкая вода. Мороженое. Булочка. Мама купила много всего, но столько в меня не лезло.

Машина.

Такси.

Мы ехали и ехали. И я смотрела в окно на проплывающие мимо улицы, на людей, на всех и сразу. Потом… дом. Темный. Грязный. И мы поднимаемся по крутой лестнице. В этом доме плохо пахнет, но я уже не жалуюсь. Я готова терпеть вонь, лишь бы остаться с мамой. И только крепче цепляюсь за руку её.

…где это мы были? Адреса детская память то ли не удержала, то ли просто не обратила внимания на буквы. Читать я училась позже.

Квартира.

На звонок открывают сразу. И вид мужчины, что застыл в дверном проеме, приводит меня в ужас. Он выглядит огромным.

…обыкновенный. Я могу смотреть на него взрослой. И удивляться тому, что вижу. Мятая рубашка, украшенная россыпью мелких пятен. Грязные штаны. И босые ноги.

Волосы взъерошены.

Он был красив. Когда-то. И, наверное, красота в нем привлекла. Или сила? Сила ощущается, точнее остатки её.

– А… ты…

– Ты обещал встретить!

– Не заводись, – он отвернулся. – Заходи…

– Маруся…

– Давай без этих сантиментов. У меня уже есть один щенок, хватит, чтобы долг перед родом зачли, – он ступал осторожно, сомневаясь в самой своей способности ходить. Ноги шаркали по грязному полу. – Принесла?

– Принесла, – матушка отвела меня в зал. Правда, здесь не было ни роскошной лаковой стенки, как у бабушки, ни даже дивана. Пустая комната с серыми обоями и грязным столом. На нем-то и полыхнули алым пламенем рубины.

– Надо же… не соврала, – человек произнес это равнодушно.

– Я, в отличие от тебя, не лгу!

– Было бы чем гордиться… дура ты. Дурой жила, дурой и помрешь. Ладно, сажай её на стол.

– Сюда?

– Ты еще один видишь?

– Но… ты собираешься делать это здесь?!

– А ты чего ждала? – он некрасиво осклабился. – Родовой усыпальницы? Или ритуального зала? Оно, конечно, можно… старик свежую кровь очень жалует…

Он поднял браслет.

…отец?

Вот это человекообразное существо мой отец? Я, маленькая, почти ничего не понимала. К счастью. Я, взрослая, пребывала в искреннем удивлении. Что такого мама нашла в этом уроде?

– Все просто, – смилостивился он, погладив камни. – Это даже не обряд. Это право рода.

И меня посадили на стол. Я не хотела. Я опять испугалась и захныкала, от голоса этого человек поморщился.

– И вправду сильна. В общем так, слово я сдержу…

– Еще бы, – сказала мама в сторону.

…стало быть, она подстраховалась? Чем? Клятву взяла? И хорошо, не будь клятвы, он бы обманул.

– Но это не выход, – он словно и не заметил оговорки. – Девка сильна. И с годами будет становиться только сильнее… вот старик…

Он хихикнул.

– Сила будет пробовать её на прочность. И учить её все одно надо, сила рано или поздно, но пробьется. Так что подумай. Я бы мог. Не бесплатно, конечно… но, помнится, к этому браслету пара быть должна.

Мама кивнула.

– Вот и отлично. Принесешь и договоримся. Под клятву, само собою… раз ты так клятвы жалуешь.

Мне хочется кричать. Нельзя верить! Не ему, не этому человеку с пустыми глазами. Где он сейчас? Что с ним стало?

Но тяжелая ладонь ложится на голову.

– Глаза закрой, – приказывает он. И я подчиняюсь.

Страшно.

И еще больно. Я бы точно закричала, если бы не этот человек. Он ждал крика, а потому я лишь покрепче стиснула зубы. А он что-то делал, там, внутри меня, отчего становилось дурно.

Очнулась я уже в другой комнате, еще более грязной, чем та, первая. Здесь и пахло хуже. И обои висели клочьями, словно старая шкура. В углу высилась груда коробок, а в них ползали тараканы.

– Как ты, милая?

Я лежала на диване. И мама гладила голову. Голова болела неимоверно. И хотелось одного – спать. Наверное, я и заснула, потому что в себя пришла уже в поезде.

И потом – в бабушкином доме. И даже нисколько не огорчилась, когда мама сказала, что должна уехать. Она всегда уезжала, и пускай. Я больше не хотела в город.

– Это пройдет, – я снова слышала чужой разговор. – Он сказал, что слабость – это нормально, что… он обещал её научить.

– Ничего хорошего из этого не будет. Вернула бы ты драгоценности.

– Кому?! Боги, мама, не начинай снова… пусть не он, тут ты права. Я найду другого учителя. Маруся поправится, и мы уедем.

– Куда?

– Не знаю… подальше. Может, на Север. Там всегда специалисты нужны. А я хороший специалист. Будем жить вдвоем. Давно нужно было… ты пока присмотри, а я… я с делами разберусь. Только Кулечке не говори, хорошо? Переживать станет. А ей сейчас и без того непросто.

– Что, рассказала?

– Рассказала.

– И что рассказала?

– Мама… это… прости, но…

– Глупые вы, – вздохнула бабушка. – От судьбы бегать… скажи, что дома ей всегда рады. Что бы у нее там ни получилось. Хорошо бы, чтобы получилось, но… тут уж дело такое. Камни не дадут.

– Ты про…

– Них.

– И почему тогда ты тоже… не отдала?

– Хотела, но… сестре обещала, что тебя не обижу. А они, как ни крути, твое наследство. И тебе решать.

– Я… отнесу их на алтарь. Отдам. Потом. Позже. Они ведь дорогие. Я знаю. И если продать, то… хватит и на переезд, и на квартиру там. И на учебу. Я… я хочу лишь, чтобы моя дочь, чтобы она ни в чем ни нуждалась.

Почему-то мне представилось, как бабушка укоризненно головой качает.

– Думаю… мне бы неделю, может, две, и я вернусь. Только не говори, ладно? Если станете отговаривать, то… то отговорите. А я вот прямо чувствую, что надо уезжать.

Не успела.

Это знаю я, нынешняя, но я тогдашняя просто закрыла глаза. Мне было так… плохо.

…взмах.

Выше.

И тьма обнимает, утешая, нашептывая, что уж теперь-то мы вместе, что…

…вода льется по лицу, по лбу, унося жар. И я открываю глаза.

– Тише, девонька…

Над головой гремят листья дуба. Зеленые какие. Смотреть на них больно.

– Что скажешь?

– А что тут скажешь, – вздыхает кто-то, и я не сразу узнаю тетку Василису, до того молодой она кажется. И красивой. Линка на неё похожа, но все одно другая. – Бестолочь…

– Кто?

– Оба. Разве ж можно так, намертво, силу закрывать? Она ж все одно прибывает, наполняет тело, а выхода нет.

– И что делать?

У тетки Василины круги под глазами, отчего глаза эти кажутся огромными. И черными, что бездна. Я… я дружу с Линкой, она тихая и не любит со двора уходить. Будто у нас заблудиться можно. А еще я обещала её в лес сводить, на поляну, куда лось приходит.

Я ему соль таскаю.

Он старый и больной, и рога у него огромные. И на таких рогах мы вдвоем уместились бы, а еще для Ксюхи местечко бы осталось.

– То и делать. На кровь заперто, кровью и отворим. Попробую со своей связать, а там, чай, Она поможет… силу и вправду придержать надо бы. Много её. Ребенку не управиться. Сделаем так, чтобы уходило к… тому, что под водой укрыто. Не самый лучший вариант, конечно, но другого я не вижу. Артефакт на кровь завязан, стало быть, откликнется.

Озеро.

Я только моргнула, и вот уже стою на берегу, над самою гладью черной, смотрюсь в неё и вижу себя, исхудавшую, бледную, что тень. И бабушку за спиной, а еще тетку Василису в алом облачении, которое и красивое, и страшною её делает.

Но страшно мне не было.

– Протяни руку, – попросила она. И я послушно вытянула.

Вода была ровной.

И черной.

Страсть до чего хотелось потрогать её.

– Можешь закрыть глаза. Я порежу тебе руку, помнишь, мы говорили?

Не помню. Но та, другая, я кивнула. Стало быть, в отличие от меня, она как раз-то и помнит.

– Хорошо. И тогда твоя кровь упадет в воду. Так надо, чтобы тебе стало легче.

Легче?

Да, я ведь болею. Давно. Давно? Кажется… трава уже желтеть стала, значит, на улице осень, а я помню еще лето. И выходит, что я пропустила, когда эта самая осень и произошла.

Я не стала закрывать глаз или отворачиваться.

И больно не было.

Совсем.

Только темная капля, почти такая же черная, как вода, сорвалась с запястья и устремилась к бочагу. И от прикосновения её по водяной глади побежали круги.

Круги разрастались.

И в какой-то момент сам бочаг задрожал, показалось даже, что он выплеснется, но…

– Все, – сказала тетка Василина. – Что могли, то сделали. Но… чем больше будет она силы давать, тем… то, что там лежит, оно еще не проснулось. Но это лишь вопрос времени.

И выходит…

Выходит, время вышло?

Наверное. Не знаю.

Не…

Могу знать.

А что я могу?

Сложить проклятые крылья тьмы и руку протянуть, чтобы забрать то, что принадлежало мне.

Глава 51 О божественном и обыкновенном

Во время катастроф женщин и детей эвакуируют первыми, чтобы в тишине спокойно подумать над решением проблемы.

…из одного неосторожного интервью

Инге было жарко.

Невыносимо жарко, как бывало только в самый разгар лета, когда от солнца не спасали ни блокировка на окнах, ни системы климат-контроля, ни стабилизирующие температуру артефакты. Правда, всем-то другим они помогали, а вот Инга каждый год маялась.

И теперь тоже.

Её просто-напросто распирало от жара, и потому, чтобы не сгореть, она очнулась. И не поняла, где находится.

Что вообще произошло.

Они ведь… деревня была. А до того дорога. И поле. Озеро. Потом уже деревня. Олег. Разговор, который прошел куда легче, чем Инга себе это представляла.

Решение её.

И… эвакуация.

Она поморщилась. Грузовик? Был грузовик. И девочка та, что помогла забраться. Борта высокие, Инга не привыкла к подобному…

…но где она?

Место на пещеру похоже. Освещено слабо, но не сказать, чтобы вовсе уж тьма непроглядная. Глаза к этому сумраку привыкли довольно быстро. А еще Инга поняла, что лежит на полу.

На камне.

И лежать до жути неудобно. Рука затекла, и бок болит. Но главное… нет, с ребенком все в порядке. И можно выдохнуть. А еще вытащить руку, вот так, осторожно, стараясь не привлекать к себе внимания. Чьего? Этого Инга не знала, но знала точно, что это внимание напрочь лишнее.

Она заставила себя дышать спокойно, а когда рядом прошел человек, и вовсе замерла. Проклятье… где бы она ни была, это место Инге категорически не нравилось. Она прислушалась.

Люди.

Тот, что прошел, повернул обратно. Идет спокойно, как человек, точно знающий, куда и зачем… охранник? Кого он охраняет? Их? Эвакуация… чем бы это ни было, но точно не эвакуацией.

– Как тут?

– Спят, – отозвался охранник. – Долго еще?

– Наш умник утверждает, что часов пару…

Это он зря. Хотя… Инга всегда-то была почти невосприимчива к зельям. Она старалась дышать медленно и спокойно, не выделяясь среди прочих.

Прочих?

Рядом, кажется, лежала та девушка, в которую влюбился Красноцветов. И мелькнула нехорошая мыслишка, что сейчас донельзя удобный момент избавиться от этой вот… молодой и красивой.

Везучей.

Ингу никто и никогда не любил так, да и вряд ли полюбит, но…

Нет уж, хватит с неё. И Инга, осторожно выпрямив руку – связать их не связали, верно, решив, что опасности женщины не представляют, – дотянулась до прохладной кожи. И с радостью эту прохладу впитала.

Так.

Спокойно.

Теперь надо дождаться, когда охранник отойдет. Ведьма… дар у Инги слабый, почти неопределяемый, но и к лучшему. Что-то подсказывало, что любой мало-мальски значимый всплеск силы засекут. И тогда сонным туманом дело не обойдется.

А ей надо… знать бы еще, что ей надо.

Инга послала осторожный импульс. А потом, сосредоточившись… как бабушка учила? Сила не вовне, сила внутри, и Инга сама лишь не желает ей пробуждения.

Не желала.

А теперь пожелала, потому что… потому что если сила эта не очнется, то плохо будет всем. Но та отозвалась легко и сразу, будто только этого и ждала.

Может, и ждала.

Но…

…отец тоже ждал. И держал Ингу подле себя, надеясь на пробуждение. И водил по целителям, по центрам, требовал обследовать. Её и обследовали, раз за разом убеждаясь, что ведьма она до крайности слабая.

Ведьма, может, и слабая, а вот жрица…

…она вернется домой.

И до рассвета выйдет на тот заповедный луг, куда водила её бабушка. И поклонится солнцу, и зачерпнет горсти света, столько, сколько сумеет удержать. А потом, когда держать станет невмочно, просто позволит силе выплеснуться.

Потом.

Если выживет.

Девочка под рукой дернулась и резко вдохнула. Инга поспешно закрыла ей рот ладонью.

– Тише, – шепнула она на самое ухо. – Не привлекай внимания.

Девочка кивнула.

Поняла?

Хорошо… и где остальные? Шаги охранника раздались в другом конце пещеры. А она немаленькая и… и зачем их привезли? Вряд ли затем, чтобы ордена с медалями вручить. А стало быть, надо убираться.

Вот только как?

– Мы… где? – тихо-тихо спросила девочка.

Ксения.

Так её зовут. Красивое имя. Мягкое. Собственное Инге не очень нравилось, может, потому что отец выбирал? Он ей постоянно напоминал, что все, что в ней есть хорошего, – только имя. И то его стараниями.

– Понятия не имею, – честно ответила Инга, перевернувшись на живот.

И замерла.

Услышат?

Нет. И охранника не ощущается. Вышел? Скорее всего.

– Это… – в полумраке глаза Ксении блеснули белым. – Нехорошее место. Темное.

– Темное, – согласилась Инга, выдыхая жар.

…а ведь бабушка еще когда предупреждала, что шила в мешке не утаишь. Силу, выходит, тоже. Но… если не получается утаить, то, возможно, выйдет использовать?

Инга огляделась.

Выбраться потихоньку? Пещера казалась довольно большой, и если и имелись выходы из неё, то Инга их не видела. Только тот, который ушел к охраннику.

Охранник явно не один.

Сколько?

Сколько военных было в машине? А в другой, которая увезла людей в город? Если увезла. Если в город. По спине поползли струйки пота. Во что бы они ни ввязались, ясно одно: живыми не выпустят. Стало быть… думай, Инга.

Думать у тебя всегда получалось.

– Что ты можешь? – спросила она тихо, отчаянно прислушиваясь к тому, что происходило вокруг. Но ничего-то иного, кроме тихого равномерного дыхания не слышала.

– Я?

– Ты дочь водяницы, правильно? Значит, и силу должна унаследовать. Какую-то. Что ты можешь?

– Воду слышать. Открыть родник. Или закрыть. Поднять реку. Или вот отвести. Привести… играть еще умею. На арфе.

– Очень полезно, – не удержалась Инга.

А Ксения вздохнула и тихо-тихо спросила:

– Ты меня ненавидишь?

– Тебя?

– Я ведь… и Олег… и я не буду претендовать.

– Ну и дура.

– Почему? – а вот теперь девочка обиделась.

– Потому что, если не претендовать на свое, оно быстро станет чужим. И вообще в этой жизни за свое надо и когтями, и зубами, и…

Она замолчала и сжала прохладную руку.

Думай… про личное и потом поговорить можно, главное, чтобы это «потом» вообще было.

Итак, уйти заметно не получится. А если не получается незаметно, надо делать заметно. Но так, чтобы получилось точно…

…свет внутри горел.

Свет и вода.

Вода… но как использовать? Или… погодить пока. Красноцветов! Возможно, он сообразит, но…

…от прикосновения к ноге Инга едва не заорала. Благо, хватило выдержки.

– Тихо! – сказал сумрак знакомым голосом. – Вы как?

– Живы пока, – мрачно ответила Инга. И Красноцветов не разочаровал:

– Пока.

Он подполз поближе.

– Кто еще тут? – спросила Ксения.

– Ирина Владимировна, и соседка её… остальных не знаю.

– С даром они, – Инга, наконец, поняла, что общего в людях, её окружающих. – И… ты?

– Ведьмак я. Вышло так.

– Ясно…

…многое стало понятным, но проще ли… с другой стороны в нынешней ситуации лучше быть с ведьмаком, чем без него.

– Правда, я ничего не умею, – поспешил добавить Красноцветов.

– Вот и научишься, – Инга закрыла глаза, пытаясь сосредоточиться. Получалось откровенно плохо, но… раздались шаги, и все замолчали. Охранник прошелся вдоль пещеры, остановился у противоположного её края, чтобы развернуться. Он замер ненадолго…

…всматривается.

Пытается понять, что не так. Он опытный. На такое дело иного не взяли бы. И… и он пока ощущает неладное. Шкурой. А может, ему просто не по вкусу место это?

Камень.

Подземелье.

Факелы… кто в современном мире использует факелы? А с другой стороны, пламя – младший брат огня. И когда Инга позвала, огонь откликнулся.

Сразу.

Надо было уезжать и… и, может, вдвоем с бабушкой они бы нашли способ. Сумели бы…

…пламя почти гаснет, и пещера погружается во тьму.

А где-то далеко раздается протяжный всхлип, будто кто-то вот-вот расплачется. Звук этот высокий, дерущий по нервам, и Ингу до самого сердца пробивает, охранник же резко оборачивается. Но за его спиной никого нет. Стена да и только.

– Твою ж… – он добавляет пару слов покрепче. А после и вовсе осеняет себя Знаком Воина. Зря. То, в чем он участвует, к войне не относится. А потому вместо успокоения Знак лишь усиливает беспокойство.

И охранник отступает.

Он заставляет себя идти медленно, то и дело останавливаясь, но все равно отступает. И уже там, у прохода, ускоряет шаг.

Хорошо.

В ближайшее время не вернется.

– Это… вы? – уточнил Красноцветов.

– Факелы, – Инга села. В конце концов, не в её положении на камнях разлеживаться. Этак и простудиться можно.

– Вода… здесь река неподалеку, – Ксения оперлась на протянутую руку и тоже села. – Что… делать?

– Знать бы, сколько их.

– С оружием? Дюжина наберется, – эта женщина просто возникла из темноты. И в лице её оставалось мало человеческого. – От них железом разит.

Теперь, скинув обличье старушки, она была страшна.

– Вы…

– Особый отдел, – она тряхнула седыми волосами, которые превратились в густую медвежью шерсть. – Сигнал подала, но… куда уйдет – тоже вопрос. Быстро помощи ждать тоже не след.

Она пошевелила нижнею тяжелой челюстью, которая вытянулась, впрочем, как и верхняя, будто пережевывая вопрос.

– Надобно людей выводить.

– А дадут? – усмехнулся Красноцветов.

– Нет.

– Да и куда выводить, – Инга вот совершенно не представляла, куда идти.

– Кто тут еще? – Красноцветов тоже сел, верно, решив, что дальше притворяться мертвым смысла особого нет.

– Не знаю…

– Я знаю, – Ксения закрыла глаза. – Дядька Свят… вода его помнит. И другие, кого он повел…

– Повел и, стало быть, не довел. Вот ведь… – старушкам не положено выражаться подобным образом, даже если они медведицы. – И где они?

– Тут, но… у воды… вода, она иначе все видит. Понимаете?

Все кивнули, хотя вряд ли кто-то и вправду понимал.

– А твоя вода… – мысль, что пришла в голову Инге, шла в разрезе с классическими представлениями о магии. – Она… сможет кое-что передать? Оборотням? Если она их видит, то…

– Здесь река рядом, и камень, он ведь тоже не совсем плотный, а вода, она и пар…

– Сможет?

– Не знаю. Думаю. А что?

– Силу, – Инга выдохнула свет, которого внутри было слишком много, в подставленные лодочкой ладони.

– Надо же… – медведица покачала тяжелой головой. – Темных видела, а чтобы светлую…

Инга отвернулась.

Светлая?

Да какая она светлая… пряталась, интриговала. Чуть человека не убила. И убила бы, если бы вдруг не… не изменилась? Нет, она не светлая. Она обыкновенная.

А сила растворилась в крупной капле.

Капля ушла в камень.

И…

– И дальше что?

– Погодим, – осклабилась медведица, подвигаясь ближе. – Вы, девоньки, давайте под бок, не хватало, чтобы озябли.

Она потянулась, и по всему телу прошла дрожь изменения. Инга про такое слышала, да и кто не слышал-то, но слышать одно, а оказаться рядом с огромным зверем – совсем другое. Но шерсть, изрядно побитая сединой, была густой и теплой.

– Если получится, – голос медведицы теперь звучал низко и гулко. – То им вскорости крепко не до нас станет.

Инга на это очень надеялась.

Васятка огляделся.

Темно.

Вот как в заднице… про задницу он подслушал, тогда смешным показалось. А теперь пришло понимание, что в полной он, Васятка, заднице.

Мама расстроится.

Если узнает.

И Маруся тоже. Стало быть, надо выбираться из этой вот задницы, где бы она ни находилась. Он ловко перевернулся на бок и только тогда заметил перо, которое так и сжимал в кулаке.

Не обманул Тимоха.

Или…

Васятка повертел головой.

Не-а, Тимохи нет… и все-таки… он же ж не просто так появился, похвастать. Похвастать, конечно, Тимоха любил, но на кой ему Васятку звать, когда он сам мог собрать все перья.

Подстава, стало быть.

Ну вот ему…

Васятка скрутил кукиш и перо убрал за пазуху. Тепленькое. А вот в темноте ему не нравится. Вот бы сделать так, чтобы все видать было и без пера. Только подумал, как сразу и посветлело. Ну не как днем, но все равно лучше, чем было. Васятка покрутил головой. Где он? В пещере будто бы какой… откудова тут пещеры? Он все вокруг облазил и, когда б пещеры имелись, знал бы.

Или это тайные?

Жуть до чего интересно. А рядом с ним люди спят. Много людей… Васятка подергал лежащего рядом человека за руку. Не шевелится. И тот, что дальше… а это же ж Тишка! И тоже спит. Чтоб Тишка да… он дернул его за ухо.

Не помогло.

И… кто тут еще? Никитка? Его Васятка знал. Никитка тоже из оборотней, все ходил, хвастал, что скоро полностью перекинется и тогда его в лес возьмут. Взяли, стало быть.

Васятка встал на четвереньки и быстро пополз дальше. Он переступал через тела, время от времени останавливаясь, чтобы подергать, то за волосы, то за уши, но без особой надежды. Оборотни спали.

Крепко.

И даже дядька Свят, который нашелся тут же. Рядом с ним Васятка надолго задержался. И так пытался разбудить, и этак, и… едва не расплакался от обиды.

– Малыш? – тень выросла за спиной. – Тихо. Не пугайся.

– Я не пугливый, – Васятка решил, что кричать не станет. И вообще… он ничего не боится, даже теней.

– Это хорошо. Я Важен. Из лагеря. Помнишь? Твоя сестра у нас готовит.

– Васятка, – сказал Васятка, разом успокоившись.

Ну, почти.

– Малыш, ты…

– Я не малыш!

– Хорошо, – согласился Важен. – Ты из местных?

– Ага.

– А где мы?

– Не знаю, – Васятка носом шмыгнул. – Я перо искать пошел. Тимоха позвал. Дома горели, а феникс тушил. А он сказал, что огня много было, и, значит, перья пороняет. Фениксы, они всегда так!

– Нашел?

– Ага, – Васятка вытащил перо из-за пазухи.

– Чудесно… даже очень. Оленька?

– Тут я, – донеслось из-за стены. – Извини, не получается пока… я пытаюсь, а…

– Тише, ты только не паникуй.

– Я не паникую, я…

– Тихо, – велел Важен и упал на пол, Васятку придавивши. Тот хотел было возмутиться, но услышал вдруг шаги. И застыл сам.

Не дурак.

Человек прошелся по пещере, чтобы остановиться рядом с дядькой Святогором. И пнул его. Вот скотина!

– Что, командир, свиделись? – спросил он, наклоняясь. – Для тебя нехорош был…

…что-то изменилось.

Сперва стало вдруг мокро-мокро, и даже тот нехороший человек – а пленных пинать неблагородно – чихнул. И проворчал… в общем, слова Васятка запомнил.

На будущее.

Главное, при мамке не сказать ненароком. Она, чуялось, не одобрила бы.

Только подумал, как от мокроты стало вдруг жарко. И жар этот до самых до печенок пробил. Небось, и в бане-то так не парило! Васятка рот раскрыл и задышал, силясь с жаром управиться.

Заворчал тот, который лежал на Васятке.

Заворчал и… шерстью покрылся.

Вовсе облик сменил. Васятка хотел удивиться, да не успел, потому как с пола взметнулась темная фигура. Захрипел охранник, а Васятку прижали к теплому боку.