Текст книги "Кремль уголовный. 57 кремлевских убийств"

Автор книги: Эдуард Тополь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Гейдрих не только отверг предостережение Янге, но… информация Скоблина была передана Гитлеру. Он стал теперь перед трудной проблемой, которую необходимо было решить. Если бы он высказался в пользу Тухачевского, советской власти, может быть, пришел бы конец, однако неудача вовлекла бы Германию в преждевременную войну. С другой стороны, разоблачение Тухачевского только укрепило бы власть Сталина. Гитлер решил вопрос не в пользу Тухачевского…

Теперь полученный материал следовало надлежащим образом обработать. Для этого не потребовалось производить грубых фальсификаций, как это утверждали позже; достаточно было лишь ликвидировать «пробелы» в беспорядочно собранных воедино документах. Уже через четыре дня Гиммлер смог предъявить Гитлеру объемистую кипу материалов. После тщательного изучения усовершенствованный таким образом «материал о Тухачевском» следовало передать чехословацкому генеральному штабу, поддерживавшему тесные связи с советским партийным руководством. Однако позже Гейдрих избрал еще более надежный путь. Один из его наиболее доверенных людей был послан в Прагу, чтобы там установить контакты с одним из близких друзей тогдашнего президента Чехословакии Бенеша. Опираясь на полученную информацию, Бенеш написал личное письмо Сталину. Вскоре после этого через президента Бенеша пришел ответ из России с предложением связаться с одним из сотрудников русского посольства в Берлине. Так мы и сделали. Сотрудник посольства тотчас же вылетел в Москву и возвратился с доверенным лицом Сталина, снабженным специальными документами, подписанными шефом ГПУ Ежовым. Ко всеобщему изумлению Сталин предложил деньги за материалы о «заговоре». Ни Гитлер, ни Гиммлер, ни Гейдрих не рассчитывали на вознаграждение. Гейдрих потребовал три миллиона золотых рублей, чтобы, как он считал, «сохранить лицо» перед русскими. По мере получения материалов он бегло просматривал их, и специальный эмиссар Сталина выплачивал установленную сумму».

…Только на основании этих мемуаров Юлиан Семенов мог бы написать еще три серии «мгновений весны», но я воздержусь от такого соблазна и отмечу лишь пару нюансов.

Почему Сталин не поскупился аж на три миллиона золотых рублей за фальшивку, которую по его «гениальной» идее состряпал Ягода и через генерала Скобелева подбросил Гитлеру? У историков есть этому только одно объяснение: такой суммой Сталин полагал убедить Гитлера в важности документов о заговоре Тухачевского. Я так и вижу эту сцену: получив письмо Бенеша, товарищ Сталин, мудро попыхивая данхиловской трубкой, мягко шагает шевроновыми сапогами по ковру своего кабинета и неторопливо внушает слушающим его Ежову и Молотову:

– Мы не пожалеем никаких денег. Таким образом мы убедим Гитлера в том, насколько ценна для нас эта информация. Тогда он решит, что наша Красная армия действительно ослаблена заговором Тухачевского. Это подвигнет немцев сделать пробный удар по нашей границе. И как только это случится, наша армия нанесет им такой сталинский удар, что они навсегда откажутся от своих планов напасть на нас и заключат с нами военный союз против империалистического запада…

При всем моем саркастическом отношении к мудрости вождя мирового пролетариата, который своей хитроумной игрой с Гитлером в «заговор Тухачевского» практически «сам себя высек», я хочу отметить его буквально звериную интуицию – заговор, как мы знаем, действительно был! Правда, не Тухачевского с немцами, а Тухачевского, Гамарника, Балицкого и Якира со всем остальным командованием Красной армии…

«…генералы Красной Армии находились в состоянии «сбора сил», – сообщает в своей книге Александр Орлов. – Они еще не достигли согласия в отношении твердого плана переворота. Существовало два мнения, как объяснил мне Зиновий, что делать после этого со Сталиным. Тухачевский и другие генералы полагали, что Сталина надо просто застрелить, после чего созвать пленарное заседание ЦК, которому будет предъявлена полицейская папка. Коссиор, Балицкий, Зиновий и другие думали арестовать Сталина и доставить его на пленум ЦК, где ему предъявили бы обвинение в его полицейском прошлом».

Читая эти исторические свидетельства и документы, я не перестаю изумляться – о каком «сборе сил» могла идти речь? Неужели Зиновий Кацнельсон, нарком госбезопасности Украины, не понимал и не предупредил Якира, Тухачевского и остальных участников заговора, что система доносительства, созданная в стране руководством ЧК-НКВД-ГПУ (при его, в том числе, участии), гарантирует почти немедленный донос о любом сговоре больше трех человек? Как можно было тянуть с захватом Кремля и арестом Сталина, «собирая силы», то есть вовлекая в заговор новых людей?

Эта нерешительность, затянувшаяся на месяцы, стала невыносимой для ее инициатора Исаака Штейна. Я думаю, любой может представить его состояние: в мае он передал генералу Балицкому, руководителю НКВД Украины, папку с документами о работе Сталина на царскую полицию, с тех пор ни одной ночи не мог уснуть в ожидании развязки – либо его арестуют, либо Сталина. И, наконец, нервы не выдержали – 28 октября 1936 года тридцатидвухлетний майор госбезопасности Исаак Штейн застрелился в служебном кабинете.

23 августа 1936 года первый московский процесс по делу объединенного троцкистско-зиновьевского центра завершался, как и положено, последними словами обвиняемых. В своей речи подсудимый Зиновьев, бывший напарник Ленина по укрытию в шалаше в Разливе, бывший председатель Комитета революционной обороны Петрограда, бывший член Политбюро ЦК РСДРП и председатель Исполкома Первого Коммунистического Интернационала, сказал:

– Партия видела, куда мы идём, и предостерегала нас… Мой искажённый большевизм превратился в антибольшевизм, а через троцкизм я перешёл к фашизму. Троцкизм – это разновидность фашизма, и зиновьевщина – разновидность троцкизма.

А Каменев, один из старейших, с 1903 года, соратников Ленина, бывший Председатель ВЦИК, член Политбюро ЦК РСДРП и Председатель Моссовета, заявил:

– Какой бы ни был мой приговор, я заранее считаю его справедливым. Не оглядывайтесь назад. Идите вперёд. Вместе с советским народом следуйте за Сталиным.

Затем прокурор Вышинский выступил с заключительной речью, которую он закончил словами: «Взбесившихся собак я требую расстрелять – всех до одного!»

После вечернего заседания 23 августа суд удалился на совещание. Оглашение приговора ожидалось к полудню следующего дня. Однако глубокой ночью подсудимые снова были доставлены в Октябрьский зал Дома Союзов. В 2 часа 30 минут Ульрих огласил приговор. Все члены троцкистско-зиновьевского террористического блока были приговорены к высшей мере наказания – к расстрелу за террористическую деятельность и за измену.

И уже в ночь на 25 августа 1936 года в подвале НКВД на Лубянке, в присутствии Ежова и Ягоды, приговор привели в исполнение.

«Перед расстрелом, – сообщает «Новая газета», – Зиновьев, бывший вождь Коминтерна, «партийный царь» Ленинграда, а до этого – сосед Ленина по шалашу в Разливе, утратил человеческий облик. Он рыдал, выл, порывался целовать палачам сапоги, умоляя о пощаде. Был не в состоянии идти, так что к месту казни его дотащили, как мешок.

Второй наиболее именитый из 16 казнённых в ту ночь, Лев Каменев, вопреки мягкой профессорской внешности, держался стойко и с лёгкой брезгливостью сказал Зиновьеву: «Перестань же, Григорий. Умрём достойно».

Когда же пришло его последнее мгновение, Каменев не просил ни о чём и принял смерть молча…

Пули, которыми были убиты два видных большевика, шеф НКВД Генрих Ягода хранил у себя в качестве сувениров. Когда через полтора года пришёл его черёд идти к расстрельной стенке, пули перекочевали к его преемнику Николаю Ежову, расстрелянному, в свою очередь, ещё два года спустя».

(Не говорит ли это о том, что любые вещи и предметы, даже маленькие пули, хранят энергию смерти, любви, предательства, зла или добра и передают ее от старого хозяина к новому?)

«Летом 1937 года, – продолжает Александр Орлов в книге «Тайная история сталинских преступлений», – когда большинство руководителей НКВД уже было арестовано, в парижском кафе я случайно встретил одного тайного агента Иностранного управления НКВД. Это был некий Г. – венгр по национальности, старый приятель Карла Паукера [начальника Отдела охраны Сталина]. Я считал, что он только что прибыл из Москвы, и хотел узнать последние новости о тамошних арестах. Присел к его столику…

– Как там Паукер, с ним всё в порядке? – осведомился я в шутку, будучи абсолютно уверен, что аресты никак не могут коснуться Паукера.

– Да как вы можете! – оскорбился венгр, возмущённый до глубины души. – Паукер для Сталина значит больше, чем вы думаете. Он Сталину ближе, чем друг… ближе брата!…

И Г. рассказал мне, в частности, такую историю. 20 декабря 1936 года, в годовщину основания ВЧК-НКВД, Сталин устроил для руководителей этого ведомства небольшой банкет, пригласив на него Ежова, Фриновского, Паукера и нескольких других чекистов. Когда присутствующие основательно выпили, Паукер [бывший в молодости гримером и парикмахером Будапештского оперного театра – Э.Т.] показал Сталину импровизированное представление. Поддерживаемый под руки двумя коллегами, игравшими роль тюремных охранников, Паукер изображал Зиновьева, которого ведут в подвал расстреливать. «Зиновьев» беспомощно висел на плечах «охранников» и, волоча ноги, жалобно скулил, испуганно поводя глазами. Посередине комнаты «Зиновьев» упал на колени и, обхватив руками сапог одного из «охранников», в ужасе завопил: «Пожалуйста… ради Бога товарищ… вызовите Иосифа Виссарионовича!»

Сталин следил за ходом представления, заливаясь смехом. Гости, видя, как ему нравится эта сцена, наперебой требовали, чтобы Паукер повторил её. Паукер подчинился. На этот раз Сталин смеялся так неистово, что согнулся, хватаясь за живот. А когда Паукер ввёл в своё представление новый эпизод и, вместо того чтобы падать на колени, выпрямился, простёр руки к потолку и закричал: «Услышь меня, Израиль, наш Бог есть Бог единый!» – Сталин [обожавший антисемитские анекдоты] не мог больше выдержать и, захлёбываясь смехом, начал делать Паукеру знаки прекратить представление».

Поскольку от серьезной темы этой книги мы вдруг уклонились в пикантные подробности сталинской эпохи, позволю себе еще парочку. Недавно Андрей Мальгин, известный российский журналист, опубликовал свои очередные кремлевские изыскания. Согласно им, низкорослый (151 см) Николай Ежов, член ЦК и председатель КГБ, стоял «на страже страны и вождя» только в дневное время, а по ночам, будучи гомосексуалом, занимал совсем другую позицию, предпочитая своей жене молодых офицеров высокого роста. А его красавица-жена тоже время зря не теряла. Пользуясь своим высоким положением и кремлевским спецобеспечением, она держала на даче элитный салон для московского бомонда, в который входили Исаак Бабель, Михаил Кольцов, Борис Ефимов, Леонид Утесов, Отто Шмидт, Валерий Чкалов, Михаил Шолохов и др. Все они были ее любовниками, и однажды КГБ представило Сталину записи прослушки их любовных утех с ней. Эти звуковые впечатления так воспалили вождя, что он решил испытать их тоже. Но по какой-то причине капризная жена Ежова ему отказала. Мстительный грузин стал тут же уничтожать своих удачливых конкурентов: первым в неожиданной катастрофе погиб легендарный летчик Валерий Чкалов, вторым был арестован (а потом убит) писатель Исаак Бабель. После чего Сталин позвонил жене Ежова и сказал: «Ну?» Но она бросила трубку. Тогда был тут же арестован (и убит) знаменитый журналист Михаил Кольцов, а тридцатичетырехлетнюю Евгению Ежову отправили в психушку, где она отравилась, покончив жизнь самоубийством. Затем, 10 апреля 1939 года, по обвинению в подготовке госпереворота был арестован Николай Ежов, 4 февраля 1940 года его расстреляли…

Вернемся к делу Тухачевского.

Кто донес Сталину о военном перевороте, который готовило руководство Красной армии во главе с маршалами Тухачевским и Гамарником? Как происходил арест заговорщиков?

В 1989 году, в четвертом номере выпуска «Известия ЦК КПСС» была опубликована Записка Комитета Партийного контроля при ЦК КПСС под названием: «Дело о так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» в Красной Армии». Вот несколько цитат из этой публикации, они стоят того, чтобы вчитаться, невзирая на партийный стиль изложения:

«Раскрытие» органами НКВД так называемой «антисоветской троцкистской военной организации» явилось полной неожиданностью для советских людей, привыкших видеть в М. Н. Тухачевском, И. Э. Якире, И. П. Уборевиче и других крупных военачальниках прославленных полководцев Красной Армии, чьи имена были известны каждому…

И вот эти люди предстали перед судом как злейшие враги народа и Советской власти, предатели Родины, агенты иностранных разведок…

И. В. Сталин сам участвовал в допросе В. М. Примакова [начальник Особого отдела НКВД СССР], и уступая домогательствам следствия и давлению Сталина, Примаков встал на путь обмана и самооговора. Уже на допросе 14 мая 1937 г. он сообщил о И. Э. Якире: «Троцкистская организация считала, что Якир наиболее подходит на пост народного комиссара вместо Ворошилова… Считали, что Якир является строжайшим образом законспирированным троцкистом, и допускали, что он, Якир, лично связан с Троцким, и возможно он выполняет совершенно секретные, нам не известные приказы»…

Позже стало известно, какими методами добывались подобные «показания». Бывший сотрудник органов НКВД В. И. Бударев на допросе в прокуратуре 3 июня 1955 г. показал, что в период расследования дел В. М. Примакова и В. К. Путны [военный атташе при полпредстве СССР в Великобритании] оба эти лица дали показания об участии в заговоре после избиения их в Лефортовской тюрьме… Бывший заместитель министра Госбезопасности СССР Н. Н. Селивановский 10 декабря 1962 г. сообщил в ЦК КПСС: «В апреле 1937 года дела Путны и Примакова были переданы Авсеевичу. Зверскими, жестокими методами допроса Авсеевич принудил Примакова и Путну дать показания на Тухачевского, Якира и Фельдмана… Производивший допросы Авсеевич в своем объяснении в ЦК КПСС в 1962 г. сообщил: «Мне, как и многим другим сотрудникам, пришлось… принимать участие в допросах, а также избиении арестованных»…

22 мая 1937 года был арестован М. Н. Тухачевский, 28 мая – И. Э. Якир, 29 мая – И. П. Уборевич. 29 мая Тухачевского допросил Ежов…

Впоследствии, в процессе изучения дела Тухачевского, на отдельных листах его показаний обнаружены пятна буро-коричневого цвета. В заключении Центральной судебно-медицинской лаборатории Военно-медицинского управления Министерства обороны СССР от 28 июня 1956 г. говорится: «В пятнах и мазках на листках 165, 166 дела N 967581 обнаружена кровь… Некоторые пятна крови имеют форму восклицательного знака. Такая форма пятен крови наблюдается обычно при попадании крови с предмета, находящегося в движении…»

И. В. Сталин повседневно лично занимался вопросами следствия по делу о «военном заговоре». Случалось и так, что допросы подследственных проводились с участием членов Политбюро ЦК…

По приказанию К. Е. Ворошилова 31 мая 1937 года заместитель начальника Политуправления РККА А. С. Булин и начальник Управделами НКО И. В. Смородинов выехали к Я. Б. Гамарнику и объявили ему приказ НКО об увольнении его из РККА. Сразу же после их ухода Я. Б. Гамарник застрелился…

2 июня 1937 г. на Военном совете выступил И. В. Сталин. Он уверял, что из 13 названных им руководителей заговора десять человек, то есть все, кроме Рыкова, Бухарина и Гамарника, являются шпионами немецкой, а некоторые и японской разведок. Так, говоря о Тухачевском, Сталин заявил: «Он оперативный план наш, оперативный план – наше святое святых, передал немецкому рейхсверу. Имел свидание с представителями немецкого рейхсвера. Шпион? Шпион… Якир – систематически информировал немецкий штаб… Карахан – немецкий шпион, Эйдеман – немецкий шпион, Корк информировал немецкий штаб… Эти люди являются марионетками и куклами в руках рейхсвера. Рейхсвер хочет, чтобы у нас был заговор, и эти господа взялись за заговор. Рейхсвер хочет, чтобы эти господа систематически доставляли им военные секреты, и эти господа сообщали им военные секреты. Рейхсвер хочет, чтобы существующее правительство было снято, перебито, и они взялись за это дело…»

Дело «Антисоветской троцкистской военной организации» рассматривалось на закрытом заседании Специального судебного присутствия Верховного суда СССР 11 июня 1937 года. В неприметном, без вывески, трехэтажном здании на Никольской улице, по левой стороне от Кремля, это заседание проходило без участия защиты и обвинения, без вызова свидетелей. Председательствовал армвоенюрист Василий Ульрих. Судили восемь высших командиров Красной армии во главе с маршалом Тухачевским. Всех обвиняли в измене Родине. В тот же день всех приговорили к расстрелу, и на следующий день расстреляли там же, в подвалах дома на Никольской, где заседала Военная коллегия Верховного суда.

«До революции в этом доме располагалась текстильная компания, в подвалах хранились тюки с мануфактурой, – пишет Леонид Млечин в книге «КГБ. Председатели органов безопасности». – Из подвалов на поверхность вели пандусы, по ним крючьями вытаскивали тюки и грузили на подводы. Эти пандусы пригодились, когда крючьями стали вытаскивать трупы расстрелянных… Трупы забрасывали в кузов грузовика, под тентом они не видны. Потом их закапывали на разных отдаленных кладбищах… Тела Тухачевского и других вывезли на Ходынку, свалили в траншею, засыпали негашеной известью, затем завалили землей. «Вы стреляете не в нас, а в Красную армию», – будто бы сказал Тухачевский перед расстрелом».

Всеволод Балицкий был арестован 7 июля 1937 года, расстрелян 27 ноября 1937 года.

Зиновий Кацнельсон был арестован 17 июля 1937 года, расстрелян 10 марта 1938 года.

Жен Тухачевского и Уборевича арестовали в 1937 году и приговорили к восьми годам лагерей как членов семей изменников Родины. 16 октября 1941 года, когда в Москве была паника, и казалось, что столицу не удержать, их расстреляли.

Глава 5.
Пытки как вид искусства

Детям и беременным женщинам читать эту главу нельзя. В ней нет ни фабулы, ни сюжета. Экранизировать ее тоже невозможно. Зато создатели фильмов ужасов могут почерпнуть из нее многое, чего еще не было даже в самых страшных ужастиках Голливуда.

Конечно, формально испанская инквизиция имеет в этой области первые патенты, но вот всего три цитаты:

922 год. Ахмад ибн Фадлан ибн аль-Аббас ибн Рашид аль-Багдади, посол аббасидского халифа, который в 921-922 годах посетил Волжскую Булгарию: «Если рождается у руса сын, отец вручает ребенку меч, заявляя: это – твое наследство, отец приобрел мечом свое достояние, так и ты должен поступать. Потому нет у русов недвижимого имущества, деревень, пахотных полей и ремесел, кроме выделки мечей, а главное их занятие – меховая торговля и грабежи соседей-славян. Вероломство среди русов – обычное дело, потому даже за нуждой они ходят в сопровождении друзей… Главный напиток славян – медовый набиз, который они пьют без меры и столько, что могут и умереть с кубком в руке… А если они увидят среди себя человека, обладающего подвижностью и знанием, они говорят: «Этот более всего достоин служить нашему Господу!» И они кладут ему на шею веревку и вешают его на дерево, и он висит так до тех пор, пока не распадется на куски. И так они поступают с каждым человеком, посвященным знанием вещей».

1653 год, раввин Натан бен Моисей Ганновер, исторические хроники «Пучина бездонная»: «С одних казаки сдирали кожу заживо, а тело кидали собакам; другим наносили тяжёлые раны, но не добивали, а бросали их на улицу, чтобы медленно умирали; многих же закапывали живьём. Грудных младенцев резали на руках матерей, а многих рубили на куски, как рыбу. Беременным женщинам распарывали животы, вынимали плод и хлестали им по лицу матери, а иным в распоротый живот зашивали живую кошку и обрубали несчастным руки, чтобы они не могли вытащить кошку. Иных детей прокалывали пикой, жарили на огне и подносили матерям, чтобы они отведали их мяса. Иногда сваливали еврейских детей в кучи и делали из них переправы через речки».

1922 год, Максим Горький: «Главной чертой российского национального характера является жестокость, и то жестокость садистическая. Говорю не об отдельных взрывах жестокости, а о психике, о душе народной. Я просмотрел архив одного суда за 1901-1910 годы и меня охватил ужас от огромного количества невероятно жестокого обращения с людьми… За 1917-1919 годы крестьяне закапывали пленных красногвардейцев вниз головой так глубоко, что из земли торчали ноги. Потом смеялись, как те ноги дёргались. Или высоко на дереве прибивали гвоздями одну руку и одну ногу и наслаждались мучениями жертвы. Красногвардейцы же сдирали из живых пленных деникинцев-контрреволюционеров кожу, забивали гвозди в голову, вырезали кожу на плечах, как офицерские погоны».

Я, однако, пишу не о давней истории, а о событиях, которые были при нашей и вашей жизни. И честно признаюсь: писать про это мне страшно. Но профессия требует. Поэтому продолжим…

* * *

Аппетит, как известно, приходит во время еды. В 1922-1923 годах при убийствах Камо и Султан-Галиева Сталин, по выражению Троцкого, лишь «лизнул крови». Если продолжать эту метафору, то с убийства Кирова в 1934 Сталин стал пить ее литрами, а с 1937 – ведрами, причем ежедневно: «в июле 1937 года Ежов представил Сталину список на 138 высших командиров с предложением пустить их по первой категории, то есть расстрелять, – сообщает в «Новой газете» Леонид Млечин, журналист и историк. – Сталин список утвердил. Примерно за полтора года Сталин лично подписал 362 подобных списка… В общей сложности в них перечислено больше 44 тысяч фамилий, из них почти 39 тысяч приговорены были к смертной казни до суда».

Однажды с помощью моих друзей-психиатров Национального медицинского исследовательского центра психиатрии и наркологии имени В. П. Сербского мне удалось прочесть стенограммы их бесед с серийными убийцами Андреем Чикатило, Федором Богулом, Леонидом Жигало и другими каннибалами. Оказалось, что у всех массовых убийц есть одно общее свойство: после первых убийств они уже не могут остановиться, это становится манией.

Похоже, то же произошло со Сталиным в тридцатые годы прошлого века. Практически каждый день он, аки дракон, пожирающий людские жизни, утверждал новый расстрельный список, причем читал их внимательно, вносил исправления. Уже через девять дней после суда над М. Н. Тухачевским были арестованы как участники военного заговора 980 командиров и политработников, в том числе 29 комбригов, 37 комдивов, 21 комкор, 16 полковых комиссаров, 17 бригадных и 7 дивизионных комиссаров.

Но даже если Сталин действительно был садистом, получавшим удовольствие от массовых убийств, какой был смысл уничтожать все руководство Красной Армии, на создание и вооружение которой он тратил половину, если не больше, бюджета страны?

Лично я нахожу только одно объяснение: страх. Сталин знал, что никакого сговора Тухачевского, Гамарника и других высших руководителей Красной Армии с руководством вермахта не было, потому что этот сговор он сам придумал. Более того, в условиях плотно закрытых границ Советского Союза 44 тысячи генералов и офицеров просто физически не могли контактировать с немцами. Но затянувшаяся подготовка армейского путча привела к тому, что сведения о папке «Особо важные документы» статского советника Сергея Виссарионова, фотокопии которых Балицкий «строго секретно» делал «только для высшего руководства Генштаба», могли распространиться по всей армии. А поскольку все тайное становится явным, то даже удивительно, как эта информация дошла до Сталина только через год после того, как майор Штейн передал папку с этими документами Балицкому, а Якир привез их Тухачевскому.

Сегодня в России все просталинские историки говорят, что раз ни папки «Особо важные документы» вице-директора Департамента полиции Сергея Виссарионова, ни собственноручных донесений Сталина полиции о совещании большевиков в краковской квартире Ленина в январе 1913 года и других подлинных документов из нее нет, то и вся история службы Сталина в царской охранке – вымысел и фантазии предателя Родины Александра Орлова и прочих клеветников на «великого лидера». Следуя этой логике, можно сказать, что, поскольку у нас нет Скрижалей Завета, Десять Заповедей являются еврейской выдумкой и фантазией. Я считаю, что Сталин убивал сначала тех, кто видел эту папку и держал в руках документы из нее, потом тех, кто мог видеть копии этих документов, потом тех, кто знал тех, кто мог их видеть, потом тех, кто знал тех, кто знал тех и так далее. Больше того: чтобы уничтожить подлинники и копии «ужасных документов» и искоренить даже слухи о них, Сталин убил не только 44 тысячи генералов и офицеров, но и тысячу следователей, допрашивавших тех офицеров и узнавших о тех документах на допросах.

Но даже после этого страх не оставлял Сталина. На всех его дачах у него было свое кресло, не потому что самое удобное или любимое, а потому что у этого кресла спинка была бронированная, пуленепробиваемая. То есть, приглашая на свою тщательно охраняемую дачу лишь самых близких и самых доверенных людей, Сталин, имевший наибольший опыт предательства, сам боялся выстрела в спину…

Пытки. Когда-то очень сильное впечатление произвело на меня гуляющее по интернету интервью девяностошестилетнего Исаака Иткинда, великого еврейского скульптора, работы которого в 1935-1936 годах купили сын Рузвельта Джеймс и премьер-министр Франции Леон Блюм, побывавшие в то время в Москве. В 1937 году этот Иткинд был арестован. В Шлиссельбургской крепости он восемь месяцев провел в одиночной камере, находящейся рядом с камерой генерала Рокоссовского, будущего знаменитого маршала ВОВ. Вместе с другими заключенными их обоих выводили по ночам во двор на расстрел, ставили к стенке и стреляли поверх голов. А затем вели на допрос, избивали и пытали, требуя признаться в том, что они японские шпионы. Рокоссовскому выбили все зубы, а Иткинду выбили барабанные перепонки и придавили сапогом тестикулы…

Показательно, что три самые зловещие пыточно-расстрельные зоны – Сухановская тюрьма, спецобъект НКВД «Коммунарка» и Бутовский полигон – были созданы именно в Ленинском районе Подмосковья. В «Коммунарке» массово расстреливали, на Бутовском полигоне расстрелянных закапывали в общие ямы-могильники тракторами, а Сухановская тюрьма достойна отдельного описания.

Под эту тюрьму был перестроен местный монастырь. В жилых корпусах разместились камеры для заключенных, в цементные полы вмуровали столы и табуретки для дневного сидения, устроили поднимающиеся и запирающиеся на замок доски-кровати, в окна вставили толстые гофрированные стекла с впаянной арматурой, почти не пропускавшие дневного света. Во всех помещениях были скруглены углы, чтобы заключенные не могли разбивать о них головы и тем самым уходить от «допросов с пристрастием» и «высшего революционного возмездия» – расстрела. Были устроены стоячие карцеры, карцеры горячие, холодные, темные и камеры для «буйных» – с обивкой из кошмы, покрытой сверху резиной, линолеумом или брезентом. Были помещения, оснащенные специальными приспособлениями для пыток. Но чаще обходились просто кулаком, сапогом и дубиной. На следствие в «Сухановке» отводилось не более двух недель, поэтому необходимые показания выбивались любым путем. Следователь-комиссар Богдан Кобулов, весивший 130 кг и допрашивавший подследственных с помощью кулака, мог убить человека одним ударом.

При этом всё, имеющее отношение к этой тюрьме, содержалось в тайне. Имен здесь не было. Не только заключенные, но и охрана существовали под номерами.

Повторяю: женщинам, детям и слабонервным эту главу читать нельзя – дальше еще страшней.

Пятьдесят два вида пыток насчитал бывший заключенный «Сухановки» Александр Долган; в их числе такие специфические, как подтравливание газом, горячий карцер (на языке чекистов он назывался «салотопкой»), «сухановская ласточка» или «взнуздание» – это когда длинное полотенце через рот со стороны спины привязывают концами к пяткам; и в таком положении, в котором, кажется, невозможно провести и несколько секунд, человека избивают, а затем оставляют суток на двое. Практиковались здесь и обычные «конвейеры», «переталкивание», многочасовое сидение во время допроса на ножке табуретки, так, чтобы она входила в прямую кишку, стояние сутками по колено в воде, соленые клизмы в жару, а в холод – пребывание в бочке с ледяной водой и многое другое. Местный житель, работавший в тюрьме электриком, говорил, что одним из излюбленных способов «дознания» в «Сухановке» был барабан из-под кабеля, обшитый нестрогаными досками, в который помещали подследственного и с гиканьем и свистом его раскручивали.

Следователи в «Сухановке» разделялись на «забойщиков» и «литераторов». «Забойщики» выбивали показания из подследственных, «литераторы» редактировали или сами составляли нужные следствию протоколы, которые затем давались подследственным на подпись. У «забойщиков» была своя система обработки арестованного. Первое избиение должно было сокрушить и парализовать его волю. Избивали бригадным методом по пять-шесть, а то и десять человек; когда уставали, сменяли друг друга. На их языке это называлось «обмолачивать рожь». «Обмолачивали» жертву по самым чувствительным местам в течение нескольких часов – кулаками, ногами, резиновыми дубинками, ножкой от стула, лампой, тяжелым пресс-папье. Втыкали в несчастного иголки, булавки, зажимали дверью пальцы рук, сапогом прижимали мужские половые органы. Распространенным и мучительнейшим способом было битье по лицу обыкновенной стопой бумаги, острый край которой как бритвой разрезал кожу. Несчастный валялся в собственной крови, рвоте, непроизвольных испражнениях, стараясь по возможности закрыть руками лицо, чтобы не выбили глаза, ведь и такое случалось. Чекист Кронгауз, описывая истязания, которым его подвергали в тюрьме, в своем письме-ходатайстве писал: «Я был хуже животного. Рядом со мной нельзя было стоять… В камеру меня уносили на одеяле».

«Дачей» называли тюрьму чекисты между собой. «Дачей пыток» окрестили «Сухановку» заключенные в тюрьмах и лагерях. «“Сухановка”, – пишет Александр Солженицын в «Архипелаге ГУЛАГ», – это самая страшная тюрьма, какая есть у МГБ. Ею пугают нашего брата, ее имя выговаривают следователи со зловещим шипением. (А кто там был – не допросишься: или бессвязный бред несут, или нет в живых)… Если бы чеховским интеллигентам, всё гадавшим, что будет через двадцать-тридцать-сорок лет, ответили бы, что через сорок лет на Руси будет пыточное следствие, будут сжимать череп железным кольцом, опускать человека в ванну с кислотами, голого и привязанного пытать муравьями, клопами, загонять раскаленный на примусе шомпол в анальное отверстие («секретное тавро»), медленно раздавливать сапогом половые части, а в виде самого лёгкого – пытать по неделе бессонницей, жаждой и избивать в кровавое мясо, – ни одна бы чеховская пьеса не дошла до конца, все герои пошли бы в сумасшедший дом».