Текст книги "Кремль уголовный. 57 кремлевских убийств"

Автор книги: Эдуард Тополь

сообщить о нарушении

Текущая страница: 16 (всего у книги 28 страниц)

На полях этого письма размашистым почерком стояла резолюция: «Этот агент ради пользы дела должен быть сослан в Сибирь. Он напрашивается на это. И. Золотарев».

То есть сам руководитель всей российской полиции подтвердил личное знакомство с Иосифом Джугашвили «в приватной комнате некоего ресторана» и назвал его своим «агентом»! А поскольку Малиновского, самого ценного агента Охранного отделения, внедренного в РСДРП еще в 1906 году, какой-то Джугашвили хочет подсидеть, чтобы, ясное дело, занять его место, то этого интригана следует «ради пользы дела» упрятать куда подальше в Сибирь – он «сам напрашивается».

От такого открытия – Сталин агент охранки! – Штейну стало так плохо, что он выскочил из хранилища в туалет, где его вырвало.

А в завершение первомайской демонстрации под замечательный авиамарш «Все выше, и выше, и выше стремим мы полет наших птиц» поднимались над Красной площадью огромные воздушные шары с портретами Сталина, и ревя моторами полетели над праздничной Москвой новенькие советские истребители И-15, И-16, И-153 и бомбардировщики СБ…

Глава 3.
Сколько весит Советский Союз?

Оперу «Кармен» Сталин любил по двум причинам. Во-первых, в истории превращения молодого Хозе в бандита и контрабандиста он видел свою молодость, и, сидя во время спектакля в глубине «сталинской» ложи, невидимый остальным зрителям, мог не изображать «мудрого вождя мирового пролетариата и преемника великого Ленина», а полностью слиться с ярким, красивым, темпераментным Хозе на сцене. А во-вторых, в спектаклях Большого театра роль Кармен исполняла знаменитая Вера Давыдова – не только замечательная меццо-сопрано, а на редкость аппетитная двадцативосьмилетняя красавица с фигурой «Махи обнаженной» испанского художника Франциско Гойи. И эту Маху, которую на сцене не смог получить юный Хозе, он, Сталин, будет иметь сегодня же ночью – еще в образе Кармен, еще горячую после спектакля…

Единственное, что его раздражало – этот дурацкий финал оперы, когда, убив Кармен своим кинжалом, Хозе восклицает: «Арестуйте меня! Я убил ее». Эта сцена напоминала Сталину то, что он старательно забыл, и потому в середине четвертого акта он всегда уходил, зная, что начальник его охраны Карл Паукер уже отправил в гримерку Давыдовой огромный букет алых роз. Появление этого букета говорило Давыдовой, что слева от служебного входа театра ее ждет правительственный «Кадиллак», который доставит ее на «ближнюю» или «дальнюю» сталинскую дачу…

Но сейчас был конец третьего действия, Микаэла уже сообщила Хозе, что его мать при смерти, и уводит его со сцены от Кармен и банды контрабандистов…

Где этот Михаил Калинин, «всесоюзный староста» – председатель ЦИК СССР? Сталин хотел при нем поговорить с Тухачевским, который пришел на спектакль со своей новой пассией тридцатитрехлетней Натальей Сац, создательницей Центрального детского театра и режиссером знаменитых музыкальных детских спектаклей. Женатый четвертым браком, сорокатрехлетний маршал, еще тот бабник, совершенно не скрывал от жены своих похождений налево, даже в Большой пришел с чужой женой. Но теперь он, конечно, уже истомился в партере в ожидании приглашения в сталинскую ложу, хватит его испытывать.

Однако Калинин, старый козел, слинял из сталинской ложи после первого акта и скорей всего где-нибудь за кулисами тискает сейчас очередную пятнадцатилетнюю балеринку, одной рукой зажимая ей рот, а второй стягивая с нее трусики и твердя ей в ухо: «Квартиру дам! Дам квартиру в Москве!» Понятно, что ждать его бесполезно…

Сталин повернул голову в сторону Паукера, сидевшего в темной глубине ложи:

– Пригласите Тухачевского.

Конечно, Паукер не оставит ложу без присмотра и не побежит в партер, а выйдя за дверь, передаст приказ наружной охране…

Занавес на сцене упал, в зале зажглись люстры, и одновременно с этим в сталинской ложе вырос маршал Михаил Тухачевский. Дворянин по происхождению, выпускник кадетского корпуса, воевавший на фронтах Первой мировой, он вступил в Красную армию в 1918 году. И почти сразу взлетел – победитель Колчака, командующий Кавказским фронтом, подавил восстания в Кронштадте и Тамбовской губернии, а с 1931 года – заместитель наркома обороны и глава комиссии по использованию военного опыта Германии.

– Садитесь, – кивнул ему Сталин на соседнее кресло.

Тухачевский осторожно сел в непосредственной близости от вождя.

– Я знаю, товарищ Тухачевский, что вас ждут внизу, – почти без усмешки сказал Сталин. – Поэтому сразу к делу. Вы, конечно, в курсе, что немцы готовятся напасть на СССР?

– Конечно, товарищ Сталин, разведка докладывает.

– Но они не собираются сразу навалиться. Они хотят сделать пробный удар, проверить нашу боеспособность.

– Пусть только попробуют, товарищ Сталин!

– Я тоже так считаю. Больше того, нужно, я считаю, помочь им это сделать, – Сталин хитро улыбнулся. – Понимаете, нужно спровоцировать их пробное нападение и разбить их так, чтоб запомнили еще лет на тридцать. Вы согласны со мной?

– Конечно, товарищ Сталин. А лучше – на пятьдесят.

Сталин требовательно, как в прицел, посмотрел на Тухачевского своими серо-желто-карими глазами:

– Вы сможете это сделать?

– Безусловно, товарищ Сталин.

– Хорошо. В таком случае наша разведка должна подбросить им информацию, которая подтолкнет их на пробный удар. И знаете, какая это будет информация? – Сталин выдержал паузу. – Они знают по нашим газетам и через своих агентов, что троцкистско-зиновьевское подполье готовит правительственный переворот в Советском Союзе, и ждут, чем это кончится. А мы им подскажем, что наш генеральный штаб и лично маршал Тухачевский принимают участие в этом заговоре. А? – Сталин победно улыбнулся. – После такой информации они решат, что у нас полный раскол и самое время нанести удар! Вы согласны со мной? – и видя на лице Тухачевского полную растерянность, засмеялся: – Да вы не пугайтесь, Михаил Николаевич! Это только игра разведок. Какой бы из меня был руководитель, если бы я хоть на секунду сомневался в вас как в замечательном руководителе нашей армии. Идите, а то сейчас выключат свет, и в темноте вы не найдете свою новую сацку, – и Сталин улыбнулся своему остроумному обыгрышу фамилии новой любовницы Тухачевского.

Действительно, тонадилья, которая заполняла антракт, закончилась, свет в зале угас, и хор мальчиков на сцене стал извещать о приближении тореадоров…

Под эту музыку в двухмоторном пассажирском самолете АНТ-35 летел из Москвы в Киев сотрудник 12-го архивного отдела НКВД СССР майор госбезопасности Исаак Штейн. Под его рубашкой, прижатая поясным ремнем к животу, была папка «ОСОБО ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ» вице-директора Департамента полиции, действительного статского советника Сергея Евлампиевича Виссарионова, которую он тайно вынес из хранилища Центрального государственного архива Октябрьской революции.

На настенной доске в комнате для совещаний, что по соседству со сталинским секретариатом на втором этаже здания бывшего Сената, Георгий Молчанов кнопками укрепил приготовленную им карту, наглядно показывающую, через кого Троцкий руководит «террористическим заговором». Паутина разноцветных линий на этой карте изображала связи Троцкого с Зиновьевым, Каменевым и другими главарями заговора, находящимися в СССР. В красных квадратах были указаны фамилии старых членов партии, которые уже дали показания против Троцкого, а в синих – кому это ещё предстоит. Карта выглядела внушительно, прочно связывая Троцкого с главарями заговора в СССР.

Стоя у этой карты, Сталин, Ежов, Ягода и заместитель Ягоды Агранов внимательно изучали ее.

– Хорошая работа, маладец, – после большой паузы произнес наконец Сталин, вынув изо рта свою курительную, еще без табака, трубку.

Все облегченно выдохнули, Молчанов скромно улыбнулся.

– Но не хватает одного конкретного человека, – произнес вождь.

Все тревожно посмотрели на него.

– Я имею в виду, – сказал Сталин Ягоде, Агранову и Молчанову, – у вас нет террориста, которого Троцкий послал в Москву с заданием убить товарища Сталина.

Ягода быстро взглянул на Агранова, тот – на Молчанова.

– У нас есть кандидаты на эту должность, – нашелся Молчанов.

Сталин молча ждал продолжения.

– Я имею в виду наших агентов в германской компартии, – сказал Молчанов. – Сейчас они как раз в Берлине и…

– Но они засекречены и собирают важную информацию, – перебил его Агранов.

– Ничего! Мы можем их отозвать, – быстро вмешался Ягода. – И они покажут, что Троцкий и Седов их перевербовали и прислали для теракта.

– Что ж… – вслух подумал Сталин. – Это нэплохая идея…

Посасывая пустую трубку, он отошел к окну с видом на Арсенал Кремля и правой рукой подтянул шнур, подняв повыше белую штору.

– Я люблю много света… – объяснил он. – И чтобы все было абсолютно ясно, – с этими словами он повернулся к Ягоде, Агранову и Молчанову, спросил в упор: – Что там у вас с показаниями Каменева и Зиновьева?

Снимая с себя ответственность, Ягода и Агранов вновь посмотрели на Молчанова.

– Они сопротивляются, товарищ Сталин. Требуют встречи с вами и Политбюро, – признался Молчанов. – Я не знаю, как их сломить.

– Не знаете? – изумился Сталин и пристально глянул на Молчанова. – А вы знаете, сколько весит наше государство со всеми нашими заводами, машинами, армией, со всем вооружением и флотом?

Все, даже мелкорослый Ежов, с удивлением посмотрели на Сталина, не понимая, куда он клонит.

– Подумайте и ответьте, – настаивал Сталин, не отрывая от Молчанова своих серо-карих глаз. – Я вас серьезно спрашиваю, сколько всё это весит?

Молчанов бессильно пожал плечами:

– Это из области астрономических величин, товарищ Сталин. У нас могучее государство…

– Вот именно! – утвердительным жестом руки с трубкой подтвердил Сталин. – А теперь скажите: могут один-два человека противостоять давлению такого астрономического веса? – и требовательно повторил: – Я вас спрашиваю.

– Н-нет… не могут… – растерялся Молчанов.

– Ну так не говорите мне больше, что Каменев, Зиновьев или кто-то другой из арестованных способен выдержать это давление. Не являйтесь ко мне с докладом, пока у вас в портфеле не будет их признаний!

Самолет рейса «Москва – Киев» совершил посадку в 20 км от Киева, в аэропорту «Бровары». Выйдя из здания новенького, только что построенного аэровокзала, майор Штейн не стал разоряться на таксо, а рейсовым автобусом добрался до города, до здания НКВД в правительственном квартале «Липки». Здесь, на пропускном пункте охраны, он предъявил свое удостоверение сотрудника всесоюзного управления НКВД и сообщил, что прилетел к главе Украинского НКВД народному комиссару безопасности товарищу Всеволоду Балицкому. И через полчаса, оставшись с Балицким тет-а-тет в его кабинете, сказал совершенно неслужебным тоном:

– Дорогой Всеволод Аполлонович, вы знаете моего отца, вы с ним работали в 1926 году, когда были наркомом внутренних дел Украины. Точнее, конечно, он работал с вами. Теперь он уже инвалид, плохо ходит, но помнит вас и вчера сказал мне, что вы единственный в стране человек, которому я могу показать вот это… – подняв рубаху, Штейн достал из-за пояса заветную «страшную» папку «ОСОБО ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ» и, передавая ее в руки удивленному Балицкому, добавил: – Папа сказал, что вы меня за это не расстреляете.

Сорокачетырехлетний Балицкий молча открыл папку и медленно, словно при разминировании бомбы, стал вчитываться в каждый документ и вглядываться в каждую фотографию.

Штейн, подавшись вперед, напряженно всматривался в его лицо и даже сглатывал слюну от страха и возбуждения.

Наконец, Балицкий поднял глаза на вспотевшего Штейна.

– Н-да… – произнес он и задумчиво пожевал губами. – Мы… мы подозревали это… Но у нас не было доказательств. Ты можешь оставить мне эту папку?

– Конечно! – облегченно выдохнул Штейн и утер вспотевшую шею. – С удовольствием…

– Ну, удовольствия тут мало, – усмехнулся Балицкий и, пряча папку в сейф, спросил: – Ты хочешь со мной пообедать?

– Нет, спасибо, я обратно в аэропорт, мне завтра на работу.

– Хорошо, тебя отвезут, – Балицкий снял телефонную трубку. – И передай отцу спасибо за доверие. Как, ты сказал, твоя фамилия?

«Вскоре после этого Зиновьева и Каменева доставили в Кремль, где они были приняты Сталиным и Ворошиловым, – пишет в книге «1937» историк Вадим Роговин, автор семитомной истории внутрипартийной борьбы в ВКП(б) и Коминтерне. – Когда Каменев сказал, что им была обещана встреча со всем составом Политбюро, Сталин ответил, что он и Ворошилов являются «комиссией», выделенной Политбюро для переговоров с ними.

Зиновьев напомнил, что перед процессом 1935 года Ежов от имени Сталина заверил их, что этот процесс будет последней жертвой, на которую им придётся пойти «ради партии». Он со слезами пытался убедить Сталина, что новый процесс бросит на Советский Союз и большевистскую партию несмываемое пятно: «Вы хотите изобразить членов ленинского Политбюро и личных друзей Ленина беспринципными бандитами, а партию представить змеиным гнездом интриг, предательств и убийств?» На это Сталин ответил, что готовящийся процесс направлен не против Зиновьева и Каменева, а против «заклятого врага партии» Троцкого. «Если мы их не расстреляли, – продолжал он, говоря [Ворошилову] о Зиновьеве и Каменеве в третьем лице, – когда они активно боролись против ЦК, то почему же мы их должны расстрелять после того, как они помогут ЦК в его борьбе против Троцкого. Товарищи также забывают, что мы, большевики, являемся учениками и последователями Ленина и что мы не хотим проливать крови старых партийцев, какие бы тяжёлые грехи за ними ни числились».

Эта тирада, в которой Сталин назвал Зиновьева и Каменева товарищами, была произнесена им с глубоким чувством и прозвучала искренне и убедительно. Даже Миронов, заместитель Ягоды, доставивший арестантов в Кремль и лучше других знавший о лютой ненависти Сталина к Зиновьеву и Каменеву, поверил после этих слов, что Сталин не допустит их расстрела.

Выслушав Сталина, Каменев сказал, что они согласны дать показания на суде при условии, что никто из подсудимых не будет расстрелян, семьи их не будут подвергаться преследованиям и за прошлую оппозиционную деятельность никому не будут выноситься смертные приговоры. Сталин заверил, что всё это «само собой разумеется».

После этого «приёма» Зиновьева и Каменева перевели в удобные камеры, начали серьёзно лечить, хорошо кормить и разрешили им читать книги, но, конечно, не газеты, где после сообщения о предстоящем процессе стали публиковаться «требования трудящихся» о вынесении им смертного приговора.

А Сталин заявил Ягоде: «Плохо работаете, Генрих Григорьевич, мне уже достоверно известно, что Киров был убит по заданию Зиновьева и Каменева, а вы до сих пор этого не можете доказать! Пытать их надо, чтобы они, наконец, правду сказали и раскрыли все свои связи».

Тем временем в Киеве, в кабинете главы НКВД Украины Балицкого, поздно ночью шло совершенно секретное совещание. Первый заместитель Балицкого сорокатрехлетний комиссар украинской безопасности Зиновий Кацнельсон, сорокасемилетний Генеральный секретарь ЦК КП Украины и член Политбюро ЦК ВКП(б) Станислав Коссиор и командующий войсками Красной Армии на Украине сорокалетний командарм Иона Якир, сидя вчетвером за столом для совещаний, осторожно доставали из папки «ОСОБО ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ» все те же собственноручные донесения Иосифа Джугашвили царской охранке и его письмо шефу царской полиции Золотареву, молча передавали их другу друг для внимательного изучения, тяжело вздыхали, нещадно курили, пили воду из стеклянного графина и сокрушенно комментировали их – Балицкий украинским, Коссиор венгерским, а Якир и Кацнельсон русским и еврейским матом.

– …в три креста! В 1912 году Ленин руководил партией из-за границы, а Малиновский был его правой рукой в России. Он имел право добавлять членов в ЦК по своему усмотрению и назначил Сталина в ЦК…

– В 1918 году мы этого Малиновского разоблачили и шлепнули к… матери!

– Так вот почему Сталину так легко удавались побеги из сибирских ссылок!…

Когда все документы были изучены, Коссиор требовательно спросил:

– Ну? Что скажете? Это фикция или?…

– Нет, это не фикция… – покачал головой Кацнельсон. – Вы знаете, что такое в царское время еврею поступить в Московский университет? Так в пятнадцатом году я таки закончил четвертый курс юридического факультета Московского университета! А этот Золотарев специально приезжал из Санкт-Петербурга и читал у нас лекции о методах полицейского дознания. И вот эта последняя фраза «Он напрашивается на это» – его фраза, я отвечаю! Он любил говорить, что следователь должен так вести допрос, чтобы преступник сам напросился на признание.

– Между прочим, я тоже учился на юрфаке Московского университета, – заметил Балицкий. – Но после первого курса бросил и перешел в институт восточных языков. И у нас там был курс графологии. Поэтому я тоже могу сказать, что эти документы не фальшивка – таким размашистым почерком резолюции ставят только в полном бешенстве.

– Вот почему из Туруханской ссылки он не мог бежать! – заметил Якир. – Из-за этой резолюции…

– Ладно, юристы! – резко прервал их Коссиор. – Если это подлинные документы, то нашей страной руководит предатель и полицейский стукач. И теперь понятно, почему он уничтожает старых большевиков – боится, что кто-то может знать о его работе в охранке.

– Так все-таки это он сдал охранке Шаумяна… – сообразил Балицкий.

– И что вы предлагаете? – спросил Коссиор.

– Я ничего не предлагаю, – пожал плечами Якир. – Просто я беру эту папку и лечу в Москву к Тухачевскому.

Глава 4.
Разoблачение

19.08.1936 г. Москва, Дом Союзов

Председатель военной коллегии Верховного суда: Подсудимый Каменев, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Каменев:Да.

Председатель: Подсудимый Зиновьев, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Зиновьев: Да, признаю.

19 августа 1936 года, в 12 часов дня, в Москве в Октябрьском зале Дома Союзов Военная коллегия Верховного Суда СССР под председательством армвоенюриста В. В. Ульриха, в составе членов корвоенюриста И. О. Матулевича, диввоенюриста И. Т. Никитченко, диввоенюриста И. Т. Голякова при секретаре военюристе первого ранга А. Ф. Костюшко приступила к рассмотрению дела, об «Антисоветском объединённом троцкистско-зиновьевском центре».

Председатель: Подсудимый Гольцман, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Гольцман: Признаю.

Председатель: Подсудимый Мрачковский, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Мрачковский: Признаю.

Председатель: Подсудимый Евдокимов, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Евдокимов: Да, признаю.

Председатель: Подсудимый Дрейцер, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Дрейцер: Да, признаю.

Судьи расположились в массивных креслах, украшенных государственными гербами, за длинным столом, накрытым красной скатертью. Подсудимые сидели за деревянной перегородкой. По бокам и сзади них стояли красноармейцы с винтовками, с примкнутыми штыками.

Председатель: Подсудимый Рейнгольд, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Рейгольд: Да, признаю.

Председатель: Подсудимый Бакаев, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Бакаев: Да.

Процесс проходил при открытых дверях в присутствии зрителей и 30 иностранных журналистов и дипломатов. Согласно шифрограмме, отправленной Ежовым и Кагановичем в Сочи И. В. Сталину,

«Из представителей печати на процесс допускаются:

а) редакторы крупнейших центральных газет, корреспонденты «Правды» и «Известий»;

б) работники Исполнительного Комитета Коммунистического Интернационала и корреспонденты иностранных коммунистических органов печати;

в) корреспонденты иностранной буржуазной печати.

Просятся некоторые посольства. Считаем возможным выдать билеты лишь для послов – персонально».

Сталин ответил одним словом: «Согласен». По своему правилу «Высшее наслаждение в жизни состоит в том, чтобы наметить жертву, подготовить месть, нанести удар, а затем пойти спать», он за четыре месяца подготовил процесс над Зиновьевым и Каменевым, лично выверил и отредактировал протоколы их допросов, пообещал им жизнь в обмен на признания в заговоре и намерении его убить, и теперь мог спокойно спать и загорать на сочинской даче.

Председатель: Подсудимый Пикель, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Пикель: Да.

Председатель: Подсудимый Смирнов, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Смирнов: Я признаю себя политически и морально ответственным за это дело…

Председатель: Но вы не отрицаете того факта, что вы были членом объединенного троцкистско-зиновьевского центра и как член этого центра готовили вместе с другими членами покушение на вождей партии и правительства?

За стенами Дома Союзов тысячеголовая демонстрация трудящихся дружно кричала: «Казнить негодяев!» и несла плакаты «СМЕРТЬ ТРОЦКИСТАМ-ПРЕДАТЕЛЯМ!», «РАЗДАВИТЬ ТРОЦКИСТСКУЮ ГАДИНУ!» Телевидение процесс не показывало, поскольку телевидения в СССР еще не было, но радио, «Правда», «Известия» и все остальные газеты от Москвы до самых до окраин публиковали призывы «трудовых коллективов» к расправе над «изменниками Родины» и репортажи из зала суда «Страна клеймит подлых убийц».

Смирнов: Я входил в этот центр, но в подготовке террористических актов участия не принимал.

Председатель: Вы не отрицаете, что знали, что объединенный троцкистско-зиновьевский центр организовался на базе организации террористических актов против вождей партии и правительства?

Смирнов: Я это признаю.

«Помещение, в котором шел процесс, невелико, оно вмещает, примерно, триста пятьдесят человек, – пишет Лион Фейхтвангер в книге «Москва. 1937». – Судьи, прокурор, обвиняемые, защитники, эксперты сидели на невысокой эстраде, к которой вели ступеньки. Ничто не разделяло суд от сидящих в зале. Не было также ничего, что походило бы на скамью подсудимых; барьер, отделявший подсудимых, напоминал скорее обрамление ложи. Сами обвиняемые представляли собой холеных, хорошо одетых мужчин с медленными, непринужденными манерами. Они пили чай, из карманов у них торчали газеты, и они часто посматривали в публику. По общему виду это походило больше на дискуссию, чем на уголовный процесс, дискуссию, которую ведут в тоне беседы образованные люди, старающиеся выяснить правду и установить, что именно произошло и почему это произошло. Создавалось впечатление, будто обвиняемые, прокурор и судьи увлечены одинаковым, я чуть было не сказал спортивным, интересом выяснить с максимальной точностью все происшедшее…»

Государственным обвинителем был Генеральный прокурор СССР Андрей Януарьевич Вышинский.

Председатель: Подсудимый Тер-Ваганян, признаете ли вы себя виновным в предъявленном вам обвинении?

Тер-Ваганян: Да, я признаю себя виновным в тех пределах, в каких я давал признательные показания на предварительном следствии.

Председатель: Вы не отрицаете того факта, что вы были членом объединенного троцкистско-зиновьевского центра, который был организован на базе организации террористических актов против вождей партии и правительства??

Тер-Ваганян: Не отрицаю.

Председатель Ульрих: Заседание продолжается. Товарищ Вышинский…

Прокурор Вышинский: Позвольте спросить у Зиновьева и Каменева. Обвиняемый Зиновьев, действительно ли в 1932-м в ваш план входило, с одной стороны, проявлять внешне во всей полноте лояльность и преданность партии и в то же время подготовлять террористические акты против руководства партии и правительства? Так и было?

Зиновьев: Да.

Вышинский: Обвиняемому Каменеву я задаю те же вопросы.

Каменев: На оба вопроса отвечаю положительно.

Вышинский: Зиновьев, когда образовался объединенный центр?

Зиновьев: Летом 1932 года.

Вышинский: Действовал он в течение какого времени?

Зиновьев: Фактически до 1936 года.

Вышинский: Этот центр развивал свою деятельность или действовал?

Зиновьев: Действовал.

Вышинский: В чем выражалось его действие?

Зиновьев: Главное его действие – была подготовка к террористической деятельности.

Вышинский: Против кого?

Зиновьев: Против руководителей.

Вышинский: То есть против Сталина, Ворошилова и Кагановича. Этот центр организовал убийство Кирова. Было ли организовано убийство Сергея Мироновича этим центром или какой-нибудь другой организацией?

Зиновьев: Да, этим центром.

Вышинский: В этом центре были вы, Каменев, Смирнов, Мрачковский, Тер-Ваганян.

Зиновьев: Да.

Вышинский: Значит, вы организовали убийство Кирова.

Зиновьев: Да.

После ночного совещания у Балицкого, шефа НКВД Украины, «круг посвященных в ужасную тайну расширялся, – со слов своего двоюродного брата Зиновия Кацнельсона, участника совещания у Балицкого, пишет Александр Орлов в книге «Тайная история сталинских преступлений». – Генерал Якир полетел в Москву и обсуждал дело со своим другом Тухачевским, человеком из высшего комсостава Красной Армии. Тухачевский доверился заместителю наркома обороны Гамарнику, которого уважал за моральную чистоту. Уведомлен был о происходящем и Август Корк [начальник военной академии РККА им. Фрунзе – Э. Т.]. Эти лица были названы мне Зиновием. Других военачальников, видимо, уведомили позже…»

На основании этой информации нетрудно представить себе тайное, в Генштабе Красной Армии, совещание Тухачевского, Якира, Гамарника, Корка и еще несколько самых высших командиров Красной армии, которые с теми же крепкими комментариями, как и участники совещания у Балицкого, изучали бумаги из папки «ОСОБО ВАЖНЫЕ ДОКУМЕНТЫ» вице-директора Департамента полиции Сергея Евлампиевича Виссарионова.

А мы вернемся в Колонный зал Дома Союзов, где, согласно опубликованным в газетах стихах Демьяна Бедного,

«Поймали мы змею, и не одну змею.

Зиновьев! Каменев! На первую скамью!

Вам первым честь – припасть губами к смертной чаше!

Нет больше веры вам. Для нас уж вы мертвы».

Обвиняемые отвечали на вопросы прокурора Вышинского охотно и обстоятельно.

Вышинский: Обвиняемый Зиновьев, летом 1932 года у вас уже была договоренность о необходимости организовать террористические акты?

Зиновьев: В переговорах о создании блока этот вопрос сыграл решающую роль. Так называемая зиновьевская часть была к этому времени вполне созревшей для таких решений и требований со стороны троцкистской части.

Вышинский: Кого именно?

Зиновьев: Смирнова, Мрачковского и Тер-Ваганяна.

Вышинский: В том числе вы имели в виду террористический акт против товарища Сталина?

Зиновьев: Да.

Вышинский: Обвиняемый Каменев, знали ли вы о решении центра убить товарища Сталина и С. М. Кирова?

Каменев: Да, вынужден признать, что ещё до совещания в Ильинском Зиновьев сообщил мне о подготовке террористических актов против Сталина и Кирова. При этом он мне заявил, что на этом категорически настаивают представители троцкистов в центре блока – Смирнов, Мрачковский и Тер-Ваганян, что у них имеется прямая директива по этому поводу от Троцкого… Я к этому решению присоединился, так как целиком его разделял.

Вышинский: Обвиняемый Зиновьев, вы подтверждаете эти показания?

Зиновьев: Я также признаю, что участникам организации Бакаеву и Кареву от имени объединённого центра мною была поручена организация террористических актов над Сталиным в Москве и Кировым в Ленинграде.

Вышинский: Обвиняемый Зиновьев, вы были организатором убийства Кирова. Значит, вы убили Кирова.

Зиновьев: Да. Главными виновниками злодейского убийства товарища Кирова явились в первую очередь я – Зиновьев, Троцкий и Каменев.

Вышинский: Обвиняемый Каменев, присоединяетесь ли вы к заявлению Зиновьева, что главными организаторами были вы, Троцкий и Зиновьев?

Каменев: Да…

«Если бы этот суд поручили инсценировать режиссеру, – писал Лион Фейхтвангер, – то ему, вероятно, понадобилось бы немало лет и немало репетиций, чтобы добиться от обвиняемых такой сыгранности: так добросовестно и старательно не пропускали они ни малейшей неточности друг у друга, и их взволнованность проявлялась с такой сдержанностью. Короче говоря, гипнотизеры, отравители и судебные чиновники, подготовившие обвиняемых, помимо всех своих ошеломляющих качеств должны были быть выдающимися режиссерами и психологами».

А в книге Александра Орлова «Тайная история сталинских преступлений» мы читаем о том, что происходило параллельно с этим процессом – но тихо, без участия прессы и народных демонстраций:

«Из этого вырос заговор, возглавленный Тухачевским, с целью положить конец правлению Сталина… Они решились поставить на карту свою жизнь ради спасения страны и избавления ее от вознесенного на трон агента-провокатора…

Тухачевский склонялся к следующей схеме действий. Под каким-либо предлогом он убедил бы наркома обороны Ворошилова просить Сталина собрать высшую конференцию по военным проблемам, касающуюся Украины, Московского военного округа и некоторых других регионов, командующие которых были посвящены в планы заговора.

В определенный час или по сигналу два отборных полка Красной Армии перекрывают главные улицы, ведущие к Кремлю, чтобы заблокировать продвижение войск НКВД. В тот же самый момент заговорщики объявляют Сталину, что он арестован. Тухачевский был убежден, что переворот мог быть проведен в Кремле без беспорядков…»

Париж, Франция. На набережной вдоль Сены, где парижские книжники торгуют макулатурой, поддельными библиографическими сокровищами, невинными игральными картами и порнооткрытками, в одном из тихих уличных кафе сидели и беседовали два мсье. Сорокатрехлетний русский эмигрант генерал-майор Николай Скобелев, бывший командир знаменитого ударного Корниловского полка, а теперь заместитель председателя Российского Офицерского Воинского Союза (РОВС) генерала Евгения Карловича Миллера и агент НКВД (с помощью которого этот Миллер будет вскоре похищен и переправлен в Москву), передал пятидесятичетырехлетнему Курту Янге, владельцу берлинского частного разведывательного бюро, полученные им из Москвы «секретные материалы о тайных переговорах руководства РККА с генералитетом вермахта».

Историки не знают, сколько Курт Янге заплатил за это Скобелеву и заплатил ли вообще, но согласно послевоенным мемуарам Вальтера Шелленберга, бывшего начальника внешней разведки Службы безопасности рейхсфюрера СС, эти документы легли в основу немецких «документов о заговоре Тухачевского» против Сталина. (В сериале «Семнадцать мгновений весны» Вальтера Шелленберга сыграл обаятельный Олег Табаков, за что получил письмо с благодарностью от его родственников и внуков.)

«Гейдрих [начальник Службы безопасности рейхсфюрера] получил от проживавшего в Париже белогвардейского генерала, некоего Скоблина, сообщение о том, что советский генерал Тухачевский во взаимодействии с германским генеральным штабом планирует свержение Сталина, – пишет Шелленберг. – Правда, Скоблин не смог представить документальных доказательств участия германского генералитета в плане переворота… Упомянутый Янге предостерегал Гейдриха от поспешных выводов. Он высказал большие сомнения в подлинности информации Скоблина. По его мнению, Скоблин вполне мог играть двойную роль по заданию русской разведки. Он считал даже, что вся эта история инспирирована. В любом случае необходимо было учитывать возможность того, что Скоблин передал нам планы переворота, вынашиваемые якобы Тухачевским, только по поручению Сталина…