Текст книги "Голубой молоточек. Охота за сокровищами (СИ)"

Автор книги: Эдгар Ричард Горацио Уоллес

Соавторы: Росс Макдональд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 20 страниц)

XXXI

Капитан Маккендрик тоже обрадовался при виде Рико. Мы собрались втроем в кабинете капитана; с нами находился также полицейский стенографист, обязанностью которого было записывать все, что будет сказано в этой комнате. Рико не произносил ни слова, пока не принесли мешок с костями и ржавыми железяками. Маккендрик потряс его перед лицом Рико. Изнутри послышался странный приглушенный стук.

Маккендрик извлек поврежденный череп и положил его на свой письменный стол. Пустые глазницы уставились в лицо Рико, который долго всматривался в них, пытаясь смочить сухим языком губы. Потом он попытался почесать в голове, но его пальцы застряли в путанице опоясывавших ее бинтов.

– Когда-то ты был порядочным человеком, – сказал капитан. – Я помню, как ты играл на пляже в волейбол. Тогда ты любил здоровые, честные развлечения, как и честную, здоровую работу – мыть автомобили, подстригать газоны. Ты считал, что мистер Чентри – лучший хозяин, которого только может себе представить такой молодой парень, как ты. Ты сам сказал мне это как-то, помнишь?

Из глаз Рико потекли слезы, оставляя две полоски по обеим сторонам носа.

– Это страшно, – пробормотал он.

– Что страшно, Рико? То, что ты его убил?

Рико отрицательно покачал головой, и слезы размазались у него по щекам.

– Я даже не знаю, кто это такой.

– Зачем же ты откопал его бедные кости и попытался от них избавиться?

– Не знаю.

– Как это так? Ты делаешь и сам не знаешь зачем?

– Иногда. Если мне кто-то приказывает.

– А кто приказал тебе избавиться от этих костей? Засунуть туда железа и бросить в море? Кто тебе велел это? – допытывался Маккендрик.

– Не помню.

– А может, это была твоя собственная идея?

Рико содрогнулся, словно одна мысль об этом наполняла его ужасом:

– Нет.

– Тогда чья?

Рико заглянул в пустые глазницы. Его лицо сделалось еще мрачнее, словно он смотрелся в зеркало и видел собственный моральный облик. Подняв руки, он коснулся щек, как бы желая проверить, есть ли под ними кости.

– Это череп Ричарда Чентри? – спросил Маккендрик.

– Не знаю. Клянусь Богом, не знаю!

– А что ты знаешь?

– Немногое, – пробормотал он, глядя в пол. – Я всегда был туп.

– Это правда, но не до такой же степени. В прежние времена ты умел о себе позаботиться, Рико. Бегал за девушками, но не позволял им водить себя за нос. Ты бы не совершил убийство ради какой-нибудь бабы, которая повертела перед тобой задницей. Для этого у тебя хватало ума.

Рико начал что-то бормотать себе под нос, слишком тихо, чтобы можно было разобрать.

Маккендрик наклонился вперед.

– Что ты говоришь, Рико? – резко спросил он. – Говори громче, парень, это может быть важным!

Рико послушно кивнул головой:

– Это и есть важно. Я не имел с этим ничего общего.

– Ничего общего с убийством?

– Да. Это все ее делишки. Моя совесть чиста. Она велела мне закопать его, и я исполнил. Потом, через двадцать пять лет, велела откопать снова. Больше я ничего не сделал.

– Ничего больше ты не сделал, – тихо, язвительно заметил Маккендрик. – Всего-навсего похоронил убитого человека, а потом откопал его и попытался утопить кости в море. Зачем тебе было это делать, если ты не убивал его?

– Она мне велела.

– Кто?

– Миссис Чентри.

– Велела закопать труп мужа?

Маккендрик поднялся с кресла и наклонился над допрашиваемым, который начал покачивать головой то влево, то вправо, словно стараясь стряхнуть с себя тяжесть его тени.

– Это не был труп ее мужа.

– А чей?

– Какого-то человека, который однажды позвонил в дверь, примерно лет двадцать пять назад. Он хотел повидаться с мистером Чентри. Я сказал ему, что мистер Чентри работает в своей мастерской и что он никого не принимает без предварительной договоренности. Но человек заявил, что его он наверняка примет, как только услышит фамилию.

– А как была его фамилия? – спросил Маккендрик.

– Мне очень жаль, но я не помню.

– Как он выглядел?

– Обыкновенно. Был бледный и слабый, как будто больной. Я только помню, что говорил он с трудом, словно пережил инсульт или что-то в этом роде. Голос у него был как у старого бродяги, хотя ему было не так уж много лет.

– Сколько примерно?

– Лет тридцать. Во всяком случае больше, чем мне тогда.

– А во что он был одет?

– В какие-то жалкие тряпки. На нем был коричневый костюм, явно не по росту. Я еще подумал тогда, что, наверное, он получил его от Армии Спасения.

– Ты отвел его к мистеру Чентри?

– Она это сделала. Потом они довольно долго разговаривали втроем в мастерской.

– О чем они говорили? – спросил я.

– Я не слушал. Она закрыла за собой дверь, такую толстую, дубовую, толщиной не меньше трех дюймов. Спустя какое-то время миссис Чентри вышла вместе с ним и проводила его до ворот.

Маккендрик презрительно кашлянул:

– Да ведь ты только что сказал нам, что сам его хоронил. Ты отказываешься от своих предыдущих показаний?

– Нет, сэр. Это случилось позднее, в конце недели, когда он явился с женщиной и маленьким мальчиком.

– Какой женщиной? Каким мальчиком?

– Ей было около тридцати. Довольно стройная, но в общем ничего особенного, довольно заурядная брюнетка. Мальчику было лет семь или восемь. Он вел себя очень спокойно, не задавал никаких вопросов, как другие дети. Кажется, он за все время не произнес ни слова. И ничего удивительного. Очевидно, он присутствовал при том, что случилось.

– А что случилось?

– Точно я не знаю, – медленно начал Рико, – я при этом не присутствовал. Но когда все было кончено, в оранжерее остался лежать в старом мешке его труп. Она сказала мне, что с ним случился удар, он упал, стукнулся головой и умер на месте. И что я должен его похоронить, потому что она не желает неприятностей. Еще она сказала, что если я окажу ей услугу и закопаю его, она тоже будет ко мне добра…

– Поэтому ты уже двадцать пять лет не вылезаешь из ее постели, – с отвращением проговорил Маккендрик. – А тот бедняга все это время лежал в земле в качестве удобрения для ее орхидей. Ведь так?

Рико опустил голову и принялся всматриваться в исцарапанный пол у своих ног.

– Может, и так. Только я его не убивал.

– Но скрывал преступника, кем бы он ни был. Кто же его убил?

– Не знаю. Меня при этом не было.

– И лежа с ней в кровати в течение двадцати пяти лет, ты не нашел времени спросить, кто его убил?

– Нет, сэр. Это было не мое дело.

– Зато теперь оно твое. Вы все в этом замешаны, надеюсь, ты это понимаешь… Ты, мистер Чентри, его жена и та брюнетка с маленьким мальчиком. – Маккендрик снова поднял череп и придвинул его, как напоминание о смерти, к самому лицу Рико. – Так ты уверен, что это не мистер Чентри?

– Нет, сэр. То есть да, сэр, уверен, что это не он.

– Откуда тебе это известно? Ведь ты закопал его в мешке?

– Она сказала, что это тот, второй, мужчина в коричневом костюме.

– И ты основываешься только на ее словах?

– Да, сэр.

– На словах миссис Чентри?

– Да.

Маккендрик бросил еще один долгий мрачный взгляд на череп, после чего перевел глаза на меня:

– Вы хотите задать какие-нибудь вопросы?

– Да, капитан, благодарю вас. Разумеется, хочу. – Я повернулся к Рико: – Если предположить, что этот череп принадлежит не Ричарду Чентри, то что, по твоему мнению, могло с ним случиться?

– Мне всегда казалось, что он просто ушел.

– Почему?

– Не знаю.

– Ты видел его с тех пор? Получал от него какие-нибудь известия?

– Нет. Он оставил письмо… Вы, наверное, видели его в музее.

– Видел. Когда он его написал?

– Не знаю.

– После убийства того мужчины и перед своим уходом?

– Я не знаю, когда он его написал. С тех пор я никогда его больше не видел и не разговаривал с ним.

– А миссис Чентри не говорила тебе, куда он ушел?

– Нет, сэр. По-моему, она сама не знает.

– Он взял что-нибудь с собой?

– Насколько мне известно, ничего. Она занималась его вещами после исчезновения.

– Миссис Чентри переживала из-за его ухода?

– Не знаю. Она не говорила со мной об этом.

– Даже в постели?

Рико покраснел:

– Нет, сэр.

– А что случилось с той брюнеткой и мальчиком? Ты видел их с тех пор?

– Нет. Да я их и не искал. Никто мне этого не приказывал.

– А что тебе приказывали?

– Заниматься домом и теми, кто в нем живет. Я стараюсь, как могу.

– Теперь там остался только один человек, да?

– Ну да. Миссис Чентри.

– Вы думаете, она пожелает отвечать на вопросы? – обратился я к Маккендрику.

– Я еще не готов к ее допросу, – неестественным тоном проговорил он. – Мне необходимо переговорить об этом со своим начальством.

Лично я предпочел бы обговорить кое-какие вопросы с его подчиненными, но не мог этого сделать без его согласия. Я подождал, пока Рико отведут в камеру, и, когда мы остались в кабинете одни, сказал, что, по моему мнению, могло случиться с Бетти Сиддон.

Маккендрик нервными движениями перекладывал что-то на своем письменном столе. Лицо его сделалось багровым, словно он страдал гипертонией.

– Сегодня ночью я уже не могу ничего предпринять в отношении этой Сиддон, – прервал он меня наконец. – Да и не стал бы ничего делать, даже если бы у меня были люди.

Женщины постоянно куда-то исчезают по своим делам. Она красивая девушка… Наверное, задержалась где-нибудь на квартире у своего дружка.

Я чуть не заехал ему в зубы. Сидя в кресле, я пытался справиться с бешенством, холодно кипевшим в моей голове на манер жидкого газа. В конце концов я решил соблюдать осторожность, понимая, что, стоит мне потерять контроль над собой, и я буду отстранен от следствия.

Взвесив все это, я сосредоточил внимание на черепе, напоминая себе, что с возрастом люди должны становиться рассудительнее.

– Вообще-то, ее дружок – это я, – произнес я, немного овладев собой.

– Я так и думал. Впрочем, у меня не настолько много людей, чтобы приказать им ходить по всем домам и стучаться во все двери. Вы напрасно за нее волнуетесь, уверяю вас. Она достаточно умна и хорошо знает свой город. Если в течение ночи она не вернется, утром мы взвесим ситуацию.

Он начал говорить таким тоном, будто уже стал начальником полиции. Я подумал, что мне бы этого очень не хотелось, но, по иронии судьбы, именно мне предстояло помогать ему в достижении этой цели.

– Вы разрешите представить вам несколько предложений и просьб, капитан?

Он бросил нетерпеливый взгляд на стенные электрические часы – было около полуночи.

– После того, что вы сделали, я не могу вам отказать.

– Давайте постараемся точно установить дату смерти того человека. По всей вероятности, она стыкуется со временем исчезновения Чентри. Потом следует проверить, кто еще исчез в это время здесь и во всей южной Калифорнии, причем особое внимание нужно обратить на больницы и психиатрические лечебницы. Из того, что сказал Рико, можно сделать вывод о психическом заболевании покойного. – Я протянул руку, чтобы прикоснуться к жалкому, продавленному черепу.

– Мы бы и так все это сделали в процессе обычной следственной процедуры, – отозвался Маккендрик.

– Ясное дело. Но здесь ситуация необычная. Я думаю, что вам следует приняться за рассылку депеш.

– И все из-за того, что вы переживаете за свою девушку?

– Я переживаю и за многих других. Ведь мы не следим за давно закончившимися историями, имея дело с преступлениями, совершаемыми сейчас. В частности, убийствами.

А я чувствую, что все они связаны между собой.

– Каким же это образом?

– Исчезновение Чентри кажется мне ключом ко всему делу. – Я бегло обрисовал ему остальные события, начиная с убийства Уильяма Мида, совершенного тридцать два года назад в Аризоне, и кончая смертями двух торговцев картинами – Пола Граймса и Джейкоба Уитмора.

– Но откуда такая уверенность, что они связаны между собой?

– Потому что между этими людьми существовали многочисленные и разнообразные связи. Граймс был учителем Чентри и его близким другом. Граймс купил портрет Милдред Мид у Уитмора. Уильям Мид был братом Чентри и сыном Милдред Мид. Милдред кажется мне одной из двух главных героинь нашей драмы. Вторая, несомненно, миссис Чентри. Если бы удалось добраться до этих женщин и заставить их говорить…

– Миссис Чентри отпадает, – прервал меня Маккендрик. – По крайней мере, пока. Я не могу вызвать ее на допрос, основываясь только на показаниях Рико. – Он посмотрел на меня так, словно хотел что-то добавить, но воздержался.

– А Милдред Мид?

Маккендрик покраснел от гнева или от стыда:

– Кто такая эта Милдред Мид? Я никогда о ней не слышал.

Я показал ему фотографию портрета, рассказав связанную с ним историю.

– Вероятно, ей известны все обстоятельства дела лучше, чем кому бы то ни было, – сказал я в заключение. – Возможно, лишь за исключением миссис Чентри.

– А где мы можем найти Милдред Мид? Она в городе?

– До недавнего времени она здесь жила. Скорее всего, и продолжает жить, в одном из приютов для выздоравливающих. Именно ее разыскивала Бетти Сиддон.

Некоторое время Маккендрик неподвижно сидел в кресле, испытующе глядя на меня. Его лицо, наподобие луны, претерпевало различные фазы: гнев, недовольство, одобрение, приправленное грубоватым юмором.

– О'кей, – проговорил он наконец. – Ваша взяла. Мы объедем все приюты и посмотрим, удастся ли разыскать этих двух женщин.

– Я могу принять участие в поисках?

– Нет. Я намерен руководить ими лично.

XXXIІ

Я подумал, что пришло время вновь поговорить с Фрэдом. Конечно, я бы предпочел побеседовать с миссис Чентри, но Маккендрик взял ее под свою защиту, а я не хотел портить с ним отношения как раз в тот момент, когда он согласился пойти мне навстречу.

Проехав через весь город, я остановился на Олив-стрит. Тени под деревьями были густые и темные, словно запекшаяся кровь. Высокий серый дом, на всех четырех этажах которого горел свет, показался по сравнению с ними довольно веселым. Из-за двери раздавались голоса.

Когда я постучал, они стихли. Миссис Джонсон подошла к двери в своем белом халате. В глазах ее было что-то такое, чему я не мог найти объяснения. Лицо выглядело серым и утомленным. У нее был вид человека, находящегося на пределе физических и психических сил, который может не выдержать, если на него надавить.

– В чем дело? – спросила она.

– Я хотел взглянуть, как себя чувствует Фрэд. Мне только что стало известно, что его освободили.

– Благодаря мистеру Лэкнеру. – Она повысила голос, как будто эта фраза адресовалась не только мне. – Вы его знаете? Они сидят с Фрэдом в гостиной.

Молодой длинноволосый адвокат встретил меня рукопожатием, которое, казалось, окрепло в течение дня, и обратился ко мне по фамилии, сказав, что очень рад меня видеть.

– Мне также очень приятно, – ответил я и поздравил с успешным проведением акции по освобождению Фрэда.

В эту минуту даже Фрэд улыбался, хотя и довольно неуверенно, как будто у него не было повода для радости.

В комнате царила атмосфера какой-то временности, словно эта была декорация к пьесе, снятой с репертуара вскоре после премьеры, уже очень давно. Старый диван и стулья из одного гарнитура почти провалились в пол, портьеры на окнах выглядели слегка обтрепанными, сквозь протертый ковер просвечивал деревянный пол.

Джонсон стоял в дверях, как привидение из разрушенного дома. Лицо его было красным и влажным, то же самое можно было сказать и о глазах, а дыхание напоминало порывы ветра из винного погреба. Очевидно, он не узнал меня, но посмотрел с явной враждебностью, как будто некогда, в отдаленном прошлом, я нанес ему незабываемую обиду.

– Мы знакомы?

– Ну конечно! – воскликнула миссис Джонсон. – Разумеется, вы знакомы. Ведь это мистер Арчер.

– Я так и подумал. Это вы засадили моего сына в тюрьму.

Фрэд вскочил с места; он был бледен и взволнован.

– Ничего подобного, папа! Пожалуйста, не говори таких вещей.

– Говорю тебе, это правда. Ты хочешь сказать, что я лгу?

Лэкнер встал между отцом и сыном.

– Сейчас не время для семейных ссор, – сказал он. – Мы счастливы, что оказались снова все вместе, не так ли?

– Я не чувствую себя счастливым, – заявил Джонсон. – Я чувствую себя просто ужасно, и хотите знать почему? Потому что этот коварный сукин сын, – он протянул дрожащий палец в моем направлении, – отравляет атмосферу моего дома. И я должен ясно объявить, что, если он останется здесь еще хотя бы одну минуту, я убью его, черт побери! – Он сделал шаг в мою сторону. – Понимаешь ты, сукин сын? Это ты, мерзавец, привез моего сына обратно и посадил его в тюрьму.

– Я привез его обратно, – возразил я, – но не думал сажать в тюрьму. Эта идея пришла в голову кое-кому другому.

– Но ты выдал его им. Я знаю. И ты тоже знаешь.

– Пожалуй, будет лучше, если я уйду, – проговорил я, обращаясь к миссис Джонсон.

– Нет. Я вас очень прошу. – Она прикоснулась пальцами к своему опухшему лицу. – Сегодня он сам не свой. Целый день пил. Он страшно впечатлителен… Для него это было тяжелое потрясение. Правда, дорогой?

– Перестань хныкать, – сказал Джонсон. – Ты всю жизнь хныкаешь и жалуешься, и я ничего не имею против, пока мы одни. Но когда в доме этот человек, ты не можешь чувствовать себя в безопасности. Он желает нам зла, и ты сама это знаешь. Если он не удалится раньше, чем я сосчитаю до десяти, я выкину его силой.

Я чуть не рассмеялся ему в лицо. Он был толстым, неуклюжим увальнем, и его слова объяснялись лишь болезненным возбуждением. Может быть, когда-то, много лет назад, он и мог исполнить свою угрозу, но сейчас он сделался неловким и медлительным от чрезмерного употребления алкоголя, преждевременно состарившись. Его лицо и тело были покрыты толстым слоем жира, и я даже не мог себе представить, как он выглядел в молодости.

Джонсон принялся считать. Мы с Лэкнером, обменявшись взглядами, вышли из комнаты. Не переставая вести счет, Джонсон проводил нас до выхода и с шумом захлопнул входную дверь.

– Боже мой! – сказал Лэкнер. – И что только заставляет людей делать такие глупости?

– Пьянство, – отозвался я. – Он безнадежный алкоголик.

– Я и сам вижу. Но почему он запил?

– От отчаяния. Он в отчаянии от того, что превратился в инвалида. В этой трущобе он живет уже Бог знает сколько лет. Наверное, с того времени, когда Фрэд был еще маленьким мальчиком. Он пытается уморить себя алкоголем, но безрезультатно.

– И все же я не могу этого понять.

– Я тоже не могу. У каждого пьяницы свои мотивы, но все кончают одинаково: размягчением мозга и циррозом печени.

Оба мы, словно ища виноватого, одновременно подняли глаза к небу. Но над шеренгой темных оливковых деревьев, гуськом марширующей по противоположной стороне улицы, проносились тучи и не было видно даже звезд.

– По правде говоря, – сказал Лэкнер, – я не знаю, что и думать об этом мальчике.

– Вы имеете в виду Фрэда?

– Да. Вообще-то я не должен называть его так. Наверное, он моих лет.

– Насколько мне известно, ему тридцать два года.

– В самом деле? В таком случае он на год старше меня. Но мне он показался страшно незрелым для своего возраста.

– Его психическое развитие замедлено жизнью в этом доме.

– В сущности, в чем проблема этого дома? Ведь если хоть немного привести его в порядок, он выглядел бы совсем неплохо. И наверное, раньше так оно и было.

– Несчастье этого дома заключается в его обитателях, – пояснил я. – Существуют семьи, члены которых должны проживать в разных городах, даже в разных штатах, если возможно, и писать друг другу не чаще одного ¡раза в год. Вы могли бы предложить это Фрэду, если, разумеется, вам удастся спасти его от тюрьмы.

– Надеюсь, что удастся. Миссис Баймейер – человек немстительный. Она очень милая женщина, когда имеешь с ней дело вне ее семьи.

– Это тоже одно из тех семейств, члены которых должны писать письма не чаще раза в год, – заметил я. – И желательно не отправлять их. То, что Дорис и Фрэд подружились, отнюдь не случайно. Их дома, хотя и не разбиты, но серьезно повреждены. Как и они сами.

Лэкнер покачал старательно причесанной головой. Когда я стоял так в призрачном лунном свете, пробивавшемся из-за туч, мне вдруг на минуту показалось, что история повторяется и все мы когда-то уже жили раньше. Я не помнил точно, как тогда развивались события и каков был финал, но чувствовал, что окончание их до известной степени зависит от меня.

– Фрэд не объяснил вам, зачем он вообще брал эту картину? – спросил я Лэкнера.

– Нет, убедительных объяснений я от него не получил. А вы говорили с ним об этом деле?

– Он хотел продемонстрировать свои профессиональные знания и доказать Баймейерам, что он на что-то годен. Таковы, по крайней мере, были его осознанные мотивы.

– А неосознанные?

– Я в них не уверен. Чтобы ответить на этот вопрос, пришлось бы созвать консилиум психиатров, но думаю, что и они едва ли смогли бы ответить. Как и многие другие жители города, Фрэд помешан на этом Ричарде Чентри.

– Значит, вы полагаете, что он действительно написал эту картину?

– Так считает Фрэд, а он специалист.

– Он себя таковым не считает, – заметил Лэкнер. – Ведь он еще не закончил обучение.

– Так или иначе, у него есть право на собственное мнение. И он полагает, что Чентри написал эту картину недавно, возможно даже в этом году.

– Откуда он может это знать?

– На основании состояния красочного слоя. Так он говорит.

– И вы в это верите?

– Не верил до сегодняшнего вечера. Я был склонен считать, что Чентри нет в живых.

– А теперь вы изменили мнение?

– Да. Я думаю, что Чентри жив и неплохо себя чувствует.

– Где же он?

– Возможно, здесь, в городе, – ответил я. – Я нечасто полагаюсь на предчувствия. Но сегодня у меня такое ощущение, что Чентри стоит за моей спиной и заглядывает мне через плечо.

Я уже почти готов был рассказать ему о человеческих останках, выкопанных миссис Чентри и Рико в оранжерее. Но эта новость еще не разошлась по городу, и, рассказывая об этом, я бы нарушил свой основной принцип: никогда и никому не говорить больше, чем ему следует знать, потому что он непременно перескажет кому-нибудь еще.

В этот момент из дома появился Джерард Джонсон и, пошатываясь, начал спускаться с лестницы.

Он напоминал двигавшегося на ощупь мертвеца, но его глаза, нос или алкогольный радар почуяли мое присутствие; топча газон, он двинулся в мою сторону.

– Ты еще здесь, сукин сын?

– Здесь, мистер Джонсон.

– Не называй меня «мистер Джонсон»! Я знаю, что ты думаешь. Ты презираешь меня, считаешь старым пьяницей. Но я скажу тебе одно: провалиться мне на этом месте, если я не стою больше, чем ты, и я могу тебе это доказать.

Я не стал спрашивать, каким образом он собирается это сделать. Да у меня и не было времени. Он сунул руку в карман своих мешковатых брюк и вытащил никелированный револьвер, вроде тех, которые именуют «специальной покупкой для субботнего вечера». Я услышал щелчок курка и бросился под ноги Джонсону. Он упал на землю.

Я быстро подскочил к нему и отобрал револьвер, который оказался незаряженным. Я почувствовал, что у меня дрожат руки.

Джерард Джонсон с трудом поднялся на ноги и принялся орать во всю глотку. Он орал на меня, на жену и на сына, которые показались на крыльце. Лексикон, которым он пользовался, можно было с полным правом назвать подзаборным. Он орал все громче, проклиная на чем свет стоит свой дом, дома, стоявшие по другую сторону улицы, и наконец, всю улицу.

Повсюду зажигались все новые огни, но никто не выглянул из окна и не вышел на порог. Возможно, если бы кто-то это сделал, Джонсон почувствовал бы себя не таким одиноким.

Наконец над ним сжалился его собственный сын, Фрэд. Сойдя с крыльца, он обнял его сзади.

– Папа, прошу тебя, веди себя по-человечески.

Джонсон некоторое время еще продолжал вырываться и кричать, но постепенно голос его становился тише.

Лицо Фрэда было мокрым от слез. Тем временем небо очистилось от туч и показалась луна.

Воздух неожиданно сделался иным – чище, свежее, бодрее. Фрэд обнял Джонсона и ввел его по ступенькам в дом. Зрелище блудного сына, окружавшего отцовской заботой собственного отца, было грустным и трогательным. У Джонсона надежд больше не было, но у Фрэда еще оставался шанс. Лэкнер согласился со мной. Прежде чем он уехал на своей «тойоте», я передал ему отнятый у Джонсона револьвер.

Фрэд не запер входную дверь. Вскоре из дома вышла миссис Джонсон и присела на ступеньку. Движения у нее были неуверенные, как у заблудившегося животного. Падавший с неба лунный свет серебрил ее халат.

– Я хочу извиниться перед вами.

– За что?

– За все это. – Она неловко протянула руку в сторону, будто отталкивала или, наоборот, притягивала что-то к себе. Ее жест, казалось, обнимал высокий дом с его обитателями и всем содержимым, соседей, улицу, темные оливковые деревья, их еще более темные тени и луну, заливавшую все холодным светом.

– Вам не за что просить прощения, – сказал я. – Свою профессию я избрал добровольно, или она избрала меня. Мне приходится часто сталкиваться с человеческим горем, но я не ищу другой работы.

– Я понимаю, что вы хотите сказать. Я медсестра. Завтра могу оказаться безработной. Когда Фрэда выпустили, мне просто необходимо было быть дома, и я самовольно ушла с работы. Самое время вернуться обратно.

– Могу я вас подвезти?

Она окинула меня подозрительным взглядом, как будто побаивалась, не начну ли я к ней приставать, несмотря на ее возраст и толщину.

– Это очень мило с вашей стороны, – решилась она наконец. – Фрэд оставил наш автомобиль где-то в Аризоне. Не знаю, стоит ли заботиться о том, чтобы пригнать его обратно.

Прежде чем сесть самому, я открыл ей дверцу. Она отреагировала так, словно давно отвыкла от подобного.

– Я хочу задать вам один вопрос, – сказал я, когда мы оба уселись в машину. – Вы не обязаны отвечать. Но если вы это сделаете, обещаю никому не говорить того, что услышу.

Она беспокойно заерзала на сиденье и повернула ко мне лицо:

– Кто-то уже успел меня оговорить?

– Вы ничего не хотите сказать относительно тех наркотиков, которые взяли в больнице?

– Я признаю, что взяла несколько пузырьков с таблетками. Но брала я их не для себя, и у меня не было никаких дурных намерений. Я хотела испытать их на Джерарде. Проверить, не начнет ли он меньше пить. Наверное, с формальной точки зрения меня можно обвинить в даче лекарств без должной медицинской квалификации. Но почти все мои знакомые медсестры поступают точно так же. – Она еще раз взглянула на меня и тревожно спросила: – Они собираются подать жалобу?

– Мне об этом ничего не известно.

– А почему вы заговорили на эту тему?

– Я узнал о лекарствах от одной из работающих в больнице медсестер. Она объяснила мне, почему вас уволили.

– Это был лишь предлог. Но я могу вам сказать, из-за чего я лишилась работы. Там были люди, которые меня не любили. – Мы как раз проезжали мимо больницы, и она обвиняющим жестом протянула палец в направлении ярко освещенного здания. – Возможно, у меня не самый легкий характер. Но я хорошая медсестра, и они не имели права меня увольнять. А вы не имели права касаться этой темы в разговоре с ними.

– Я считаю, что у меня есть такое право, мэм.

– А кто вас уполномочил?

– Я веду расследование по делу о двух убийствах и пропаже картины. Вам это известно.

– Вы полагаете, мне известно, где находится эта картина? Я понятия не имею. И Фрэд тоже. Мы не воры. Может быть, у нас есть кое-какие семейные проблемы, но мы не такие.

– Я никогда и не утверждал этого. Но под воздействием наркотиков люди меняются. В этот момент их легко склонить к разным поступкам.

– Меня никто ни к чему склонить не может. Я признаю, что взяла несколько таблеток и дала их Джерарду. Теперь мне приходится за это расплачиваться. До конца жизни я буду работать во всяких подозрительных домах для престарелых. Если мне вообще повезет и я не потеряю работу.

После этих слов она погрузилась в угрюмое молчание ине произнесла ни звука до самого конца пути. Когда мы подъехали к приюту для выздоравливающих «Ля Палома», я, прежде чем она вышла из машины, рассказал ей о двух разыскиваемых мною женщинах: Милдред Мид и Бетти Сиддон.

Она выслушала меня с тем же мрачным выражением лица.

– Что смогу, я сделаю. Я дам знать своим знакомым медсестрам из других приютов. – Немного поколебавшись, она добавила с таким видом, словно выражение благодарности давалось ей с трудом: – Фрэд рассказал мне, как вы отнеслись к нему в Аризоне. Я ценю это. В конце концов, ведь я его мать, – закончила она как бы с удивлением. Затем вышла из машины и тяжелыми шагами направилась по асфальтовой дорожке к слабо освещенному дому. За стеной, окружавшей автостоянку, проносилась непрерывная цепочка машин. Дойдя до входной двери, миссис Джонсон обернулась и помахала мне на прощанье рукой.

Спустя несколько секунд она снова появилась в дверях в сопровождении двоих полицейских, один из которых был в форме. Вторым был капитан Маккендрик. Когда они приблизились, я услышал ее возмущенные возгласы; миссис Джонсон протестовала, говоря, что они не имеют права нападать на нее в темноте, что она ни в чем невиновная женщина, спешащая на работу.

Маккендрик мимоходом взглянул на ее гневное, перепуганное лицо:

– Вы ведь миссис Джонсон, не так ли? Мать Фрэда Джонсона?

– Верно, – холодно проговорила она. – Но это еще не дает вам права пугать меня.

– Я вовсе не хотел вас пугать. Мне очень жаль.

– Вам и должно быть жаль. – Она воспользовалась своим временным перевесом. – Вы не имеете права ни издеваться надо мной, ни прибегать к насилию. У нас есть хороший адвокат, который займется вами, если вы будете так поступать.

Маккендрик беспомощно возвел глаза к небу, потом посмотрел на меня:

– Ну скажите, что я сделал плохого? Просто нечаянно натолкнулся в темноте на женщину. Попросил прощения. Что мне, на колени становиться?

– Миссис Джонсон сегодня немного взволнована.

Она кивнула головой, подтверждая мои слова:

– Конечно, взволнована. Да и вообще, что вы здесь делаете, капитан?

– Ищу одну женщину.

– Мисс Сиддон?

– Верно. – Маккендрик испытующе посмотрел на нее: – А откуда вам известно о мисс Сиддон?

– От мистера Арчера. Он просил меня позвонить медсестрам, работающим в домах для престарелых. Я обещала сделать это, если позволит время, и намерена сдержать слово. Я могу идти?

– Пожалуйста, – отозвался Маккендрик. – Никто и не думает ограничивать вашу свободу. Но что касается звонков в другие приюты, мне это не кажется удачной идеей. Мы бы предпочли застать их врасплох.

Миссис Джонсон вторично вошла в дом и больше уже не появилась.

– Трудно договориться с этой бабой, – буркнул Маккендрик.

– Она пережила несколько трудных дней. Можно мне поговорить с вами с глазу на глаз, капитан?

Красноречивым жестом он отослал полицейского, тот сел в служебную машину. Мы отошли как можно дальше от зданий и от автострады. Калифорнийский дуб, каким-то чудом выживший в этой асфальтовой пустыне, укрыл нас в своей тени.

– Что вас сюда привело? – спросил я.

– Донос. Кто-то сообщил по телефону, что нам следует поискать здесь мисс Сиддон. Поэтому я приехал лично. Мы прочесали весь дом и не напали на след этой женщины или кого-нибудь, кто бы ее напоминал.