Текст книги "Голубой молоточек. Охота за сокровищами (СИ)"

Автор книги: Эдгар Ричард Горацио Уоллес

Соавторы: Росс Макдональд
сообщить о нарушении

Текущая страница: 3 (всего у книги 20 страниц)

VII

По пути в центр я остановился возле музея, намереваясь узнать о Фрэде. Но здание было уже заперто.

Тогда я поехал на Олив-стрит. Травяные газоны и внутренние дворики домов быстро погружались в темноту. Во многих местах уже зажигали свет. Больница напоминала собой сплошную огненную массу. Я припарковал машину у дома Джонсонов, с остроконечной крышей, и поднялся по выщербленным ступенькам к входной двери.

Похоже, отец Фрэда прислушивался, стоя по ту сторону, потому что откликнулся прежде, чем я успел постучать.

– Кто там?

– Арчер. Я был сегодня, искал Фрэда.

– Верно. Я помню. – Казалось, он был горд таким достижением.

– Могу я войти и поговорить с вами, мистер Джонсон?

– Мне очень жаль, но это невозможно. Жена заперла дверь.

– А где ключ?

– Сара взяла его с собой в больницу. Боится, что я выйду из дому и попаду под колеса. Хотя, по правде говоря, я трезв как стеклышко. Такой трезвый, что мне даже нехорошо. Вроде бы она медсестра, но ей нет до этого дела. – Его голос даже дрогнул от жалости к самому себе.

– А не можете ли вы как-нибудь меня впустить? Может, через окно?

– Она бы меня потом замучила.

– Да она не узнает. У меня с собой немного виски. Может, хотите хлебнуть?

– Ясное дело, хочу, – отозвался он, заметно оживляясь. – Но как же вы попадете в дом?

– У меня с собой несколько ключей.

Это был обычный старый замок, и я открыл его уже вторым ключом. Закрыв за собой дверь, я стал не без труда пробираться по захламленному коридору. Джонсон напирал на меня своим могучим животом. При свете слабой лампочки, висевшей под потолком, я заметил возбуждение на его лице.

– Вы сказали, что у вас есть для меня немного виски.

– Потерпите минутку.

– Но я же болен. Разве вы не видите, что мне нехорошо?

Он открыл одну из принесенных мною бутылок, проглотил ее содержимое одним духом и облизал горлышко.

Я чувствовал себя как сводник. Но мне показалось, что сильная доза спиртного вовсе не повредила ему. Она не только не сделала его пьяным, но даже исправила его дикцию и помогла формулировать фразы.

– В былые времена я пивал виски из Теннесси – когда дела у меня шли успешно. Я пил виски из Теннесси и ездил на лошадях из Теннесси. Ведь это виски из Теннесси, правда?

– Совершенно верно, мистер Джонсон.

– Называй меня Джерри. Я ценю доброжелательных людей. – Он отставил пустую бутылку на первую ступеньку лестницы, положил мне на плечо ладонь и навалился на меня всей тяжестью. – Я этого никогда не забуду. Как вас зовут?

– Арчер.

– Чем вы занимаетесь, мистер Арчер?

– Я частный детектив. – Открыв бумажник, я предъявил ему фотокопию лицензии, выданной мне властями штата. – Одна супружеская пара, проживающая в вашем городе, наняла меня, чтобы я нашел пропавшую картину. Это портрет женщины, написанный, по всей вероятности, здешним знаменитым художником, которого зовут Ричард Чентри. Думаю, вы о нем слышали.

Он наморщил лоб, пытаясь сосредоточиться:

– Не уверен. Вам следует поговорить с моим сыном Фрэдом. Он специалист в этой области.

– Я уже говорил с ним. Фрэд взял эту картину и принес домой.

– Сюда?

– Да. Так он мне сам сказал.

– Не верю. Фрэд не поступил бы так. Он порядочный мальчик и всегда таким был. Никогда в жизни он ничего не украл. В музее ему доверяют. Все ему доверяют.

Я прервал пьяный поток его красноречия:

– Он утверждает, что не крал ее, а просто взял домой, чтобы провести некоторые исследования.

– Какие исследования?

– Точно не могу сказать. Но если верить Фрэду, он собирался установить возраст этой картины. Художник, который якобы написал ее, исчез много лет назад.

– Кто это был?

– Ричард Чентри.

– Да, кажется, я о нем слышал. В музее много его картин. – Он потер свою седую голову, словно желая оживить память. – Но ведь он вроде бы умер?

– Умер или исчез. Так или иначе, его нет здесь уже двадцать пять лет. Если бы краска на картине оказалась сравнительно свежей, это означало бы, что, по всей вероятности, не он ее написал.

– Простите, я не совсем понял.

– Ничего страшного. Важно то, что Фрэд принес сюда картину и что она, будто бы, прошлой ночью исчезла из его комнаты. Вам что-нибудь об этом известно?

– Нет, черт возьми! – Его лицо вдруг покрылось морщинами, словно внезапно на него свалилась старость. – Вы думаете, это я ее взял?

– Я вовсе так не думаю.

– Надеюсь, это правда. Фрэд убил бы меня, коснись я какого-нибудь священного для него предмета… Мне нельзя даже входить в его комнату.

– Я бы хотел знать, упоминал ли Фрэд о том, что прошлой ночью из его комнаты украли какую-то картину?

– Я ничего об этом не слышал.

– А вы виделись с ним сегодня утром?

– Конечно. Я приготовил для него овсяную кашу.

– И он не заикнулся о пропавшей картине?

– Нет, мистер. Он не сказал мне ни слова.

– Мне бы хотелось осмотреть комнату Фрэда. Это возможно?

Такая идея явно его напугала.

– Не знаю. Думаю, нет. Она терпеть не может впускать кого-нибудь в свой дом. Будь это в ее силах, она и от меня бы избавилась.

– Вы сказали, что она в больнице.

– Верно, она пошла на работу.

– Так откуда же она узнает?

– Не знаю откуда, но всегда как-то узнает. Может, вытягивает из меня или еще как-нибудь. Это мне вредит, действует на нервы. – Он смущенно хихикнул. – А у вас случайно не найдется еще немного этого виски из Теннесси?

Я показал ему вторую бутылку. Он протянул было руку, но я отвел ее.

– Поднимемся наверх, Джерри. Потом я тебе ее оставлю. – Я засунул бутылку обратно в карман.

– Сам не знаю…

Он бросил взгляд в сторону лестницы, словно жена могла его подслушать. Разумеется, это было исключено, но ее незримое присутствие наполняло весь дом. Джерри даже затрясся от страха или от желания поскорее получить виски.

Наконец искушение победило. Он включил свет и вел меня по лестнице. Второй этаж находился в еще белее плачевном состоянии, чем первый. Старые, обтерханные обои совсем выцвели, пол во многих местах покрывали трещины. В двери, ведущей в одну из комнат, не хватало дощечки, и ее заменили куском картона.

Мне приходилось видеть и худшие жилища в трущобах и предместьях, выглядевшие так, будто они пережили нашествие пехоты. Нищета дома Джонсонов не бросалась в глаза с такой силой; но почему-то мне вдруг показалось, что он может быть гнездом преступников; возможно, Фрэд украл картину в надежде поправить тем самым свое материальное положение.

Я испытывал что-то вроде сочувствия к нему. Тяжело было возвращаться в такое жилище из резиденции Баймейеров или из музея.

Джонсон отворил дверь, в которой не хватало одной дощечки, и зажег лампу, свисавшую с потолка.

– Вот комната Фрэда.

Здесь стояла узкая железная кровать, покрытая армейским одеялом, письменный стол, шезлонг с разорванным сиденьем и висела полка, почти до отказа заполненная книгами; в углу, возле задернутого окна, я заметил старый кухонный стол, на котором лежали разнообразные инструменты: молотки, ножницы, пилы, банки с клеем и красками.

Лампа, висевшая над кроватью, раскачивалась, и бросаемый ею сноп света поочередно освещал то одну, то другую стену. Внезапно у меня возникло ощущение, что весь дом пришел в маятникообразное движение. Я протянул руку и остановил лампу. На стенах висели картины классиков современной живописи, таких как Моне и Модильяни; разумеется, это были всего лишь жалкие репродукции, видимо, вырезанные из иллюстрированных журналов. Я открыл дверцу стенного шкафа. В нем висел на вешалке пиджак, несколько рубашек и стояла пара черных, высоких сапог. Для человека, которому уже стукнуло тридцать, у Фрэда было маловато имущества.

Затем я просмотрел ящики письменного стола, обнаружив в них немного белья, носовых платков и носков, а также коллективный портрет выпускников, окончивших в тысяча девятьсот шестьдесят первом году среднюю школу. Однако Фреда на ней я никак не мог найти.

– Вот он, – сказал Джонсон, заглядывая через мое плечо и показывая на подростка, чье лицо показалось мне полным трогательной надежды.

Осмотрел я и стоявшие на полке книги; в основном это были дешевые издания, посвященные проблемам культуры, искусства и технике живописи. Некоторые были из области психиатрии и психоанализа. Мне довелось прочесть некогда лишь две из них: «Психопатология обыденной жизни» и «Правда Ганди» – довольно странное чтение для вора, если только Фрэд им был.

Закончив осмотр, я повернулся к Джонсону:

– Мог кто-нибудь войти в дом и взять эту картину из комнаты?

Он пожал своими массивными плечами:

– Думаю, что все возможно. Я ничего не слышал. Но должен признаться, что сплю как убитый.

– А может, ты сам взял картину, Джерри?

– Нет, мистер. – Он решительно мотнул головой. – Я не так глуп, чтобы вмешиваться в дела Фрэда. Может быть, я старый бездельник, но обкрадывать собственного сына не стану. Он единственный из всех нас имеет какое-то будущее.

– Вы живете здесь втроем – ты, Фрэд и миссис Джонсон?

– Верно. Когда-то у нас были жильцы, но это было давно.

– Что же могло случиться с картиной, которую принес Фрэд?

Джонсон опустил голову и начал мотать ею из стороны в сторону, как старый, больной бык.

– Я вообще не видел той картины. Вы не знаете, на что похожа моя жизнь. Шесть-семь лет после войны я провел в госпитале для инвалидов. Большей частью я находился наполовину без сознания, и теперь то же самое. Время идет, а я часто даже не знаю, какой день недели, и не хочу знать. Я больной человек. Неужели вы не можете оставить меня в покое?

Я так и сделал и принялся за беглый осмотр других комнат, находившихся на этом этаже. Только одна из них была обитаемой – спальня с двухспальной кроватью, которую Джонсон, очевидно, разделял со своей супругой. Я не обнаружил картины под матрасом, не нашел ничего подозрительного в шкафу и в ящиках комода, никаких доказательств преступления, лишь крайнюю бедность.

Узкая дверь в конце концов была заперта, и на ней висел замок. Я остановился перед ней.

Джонсон подошел и встал за моей спиной.

– Это вход на чердак. У меня нет ключа от замка. Сара все боится, что я упаду с лестницы. Так или иначе, там ничего нет. Так же, как у меня здесь, – добавил он тупо, постучав себя по виску. – На чердаке полная пустота. – И он широко улыбнулся с идиотским видом.

Я вручил ему вторую бутылку. Это было паршивое дело, и я с радостью покинул дом. Он запер за мной главный вход, словно примерный заключенный, закрывающий сам себя в камере. Я повернул ключ в замке.

VIII

Оставив автомобиль, я отправился пешком в сторону больницы, надеясь, что миссис Джонсон не откажется дать мне несколько дополнительных разъяснений относительно Фрэда. Было уже почти совсем темно; сквозь ветви деревьев светили немногочисленные уличные огни. Неожиданно я заметил впереди себя, на тротуаре, несколько пятен, какие оставляет кипящее оливковое масло; пройдя еще несколько шагов, я заметил, что расстояние между следами падавших капель постепенно уменьшается.

Прикоснувшись пальцем к одному из пятен, я поднес руку к свету. Жидкость имела красноватый оттенок, и ее запах отнюдь не напоминал оливковое масло.

Неподалеку от меня, на прилегавшем к тротуару газоне, кто-то громко хрипел. Это был мужчина, лежавший лицом к земле. Я подбежал к нему и присел на корточки. На затылке у него виднелось темное, блестящее пятно крови. Я немного приподнял его, чтобы посмотреть в лицо. Оно также было окровавлено.

Он застонал и попытался привстать, жалко и беспомощно опираясь на руки, затем снова рухнул лицом вниз. Я немного повернул его голову, чтобы ему было легче дышать.

Он приоткрыл один глаз.

– Чентри? – пробормотал он. – Оставь меня в покое. – Потом снова начал прерывисто сопеть.

Я понял, что он опасно ранен и, оставив его, побежал к воротам амбулатории. Там ожидало, сидя на складных стульчиках, человек семь-восемь пациентов, в том числе несколько детей. Измученная молоденькая медсестра в приемной напоминала солдата, защищающего баррикады.

– Неподалеку отсюда на улице лежит тяжело раненный мужчина, – объявил я.

– Принесите его сюда.

– Я не могу. Нужна машина скорой помощи.

– Где он лежит?

– Сразу же за перекрестком.

– У нас тут нет машины. Если хотите вызвать скорую, телефон-автомат там, в углу. У вас есть десять центов?

Она назвала мне номер телефона. Спустя минут пять у входа остановилась машина скорой помощи. Я сел рядом с водителем и показал ему, как доехать до истекавшего кровью мужчины.

Он хрипел уже тише и прерывистей. Санитар направил на него луч фонарика, и я присмотрелся к нему получше. Ему было лет шестьдесят, у него была остроконечная седая бородка и густые седые окровавленные волосы. Он напоминал смертельно раненного морского льва, а его хрип походил на доносившееся издалека рычание этого животного.

– Вы его знаете?

Как раз в этот момент я подумал, что его внешность соответствует описанию Пола Граймса, торговца картинами, данному мне продавцом винного магазина.

– Нет, – ответил я. – Никогда его не видел.

Санитар осторожно положил его на носилки и подвез к воротам амбулатории. Я поехал вместе с ними и стоял рядом с машиной в тот момент, когда мужчину выносили оттуда. Он снова приподнялся на руках, нарушив равновесие носилок, и обратил ко мне свое изуродованное, блестящее от крови, застывшее лицо.

– Я тебя знаю, сукин сын, – произнес он.

Потом снова упал на спину и замер в неподвижности. Санитар поспешил с ним в больницу, а я остался стоять на месте, зная, что вот-вот явится полиция.

Они приехали на обычном автомобиле – двое сержантов из следственного отдела, на них была легкая летняя форма, но лица были холодны, как зимний ветер. Один из них вошел в больницу, а другой, сержант Ливретт, остановился возле меня.

– Вы знаете раненого?

– Никогда его не видел. Я нашел его на улице.

– Тогда почему вы вызвали для него скорую?

– Мне казалось, что этот шаг достаточно логичен.

– А почему вы не позвонили нам?

– Я знал, что это сделает кто-нибудь другой. Ливретт слегка покраснел:

– Вы рассуждаете, как опытный негодяй. Кто вы, собственно, такой, черт бы вас подрал?

Я подавил в себе бешенство и сообщил, что являюсь частным детективом, работающим по поручению мистера и миссис Баймейер. Ливретту была известна эта фамилия, услышав ее, он изменил тон и поведение:

– Могу я взглянуть на ваши документы?

Я показал их ему, и он попросил задержаться еще на некоторое время, на что я изъявил согласие.

Интерпретируя свое согласие довольно свободно, я не торопясь дошел до ближайшего перекрестка и нашел на тротуаре место, отмеченное каплями крови. Они уже почти высохнули.

Неподалеку у края тротуара стоял черный кабриолет со сложенной крышей. Ключ зажигания был на месте. В щель между сиденьем и спинкой был воткнут белый квадратный конверт, а на полке позади сиденья лежала стопка небольших картин, написанных маслом, и рядом – белое сомбреро.

Я включил лампочку над приборной доской и осмотрел белый конверт. Это было приглашение на коктейль, адресованное мистеру Полу Граймсу и подписанное Фрэнсис Чентри. Прием должен был состояться сегодня, в восемь часов вечера.

Взглянув на часы, я увидел, что уже начало девятого. Потом я осмотрел стопку картин, лежавших за сиденьем. Две из них были вставлены в старомодные золоченые рамки, остальные без рам. Ни одна из них не напоминала виденные мною картины Ричарда Чентри.

Они не произвели на меня особого впечатления. Там находилось несколько морских пейзажей, показавшихся мне довольно посредственными, и один женский портрет, с моей точки зрения – сущее недоразумение. Но я не очень-то доверяю своему вкусу.

Взяв один из морских пейзажей, я положил его в багажник своего автомобиля, после чего направился в сторону больницы.

По пути я встретил Ливретта и второго сержанта из следственного отдела в сопровождении капитана Маккендрика из того же отдела. Маккендрик, мужчина среднего возраста, мощного телосложения, был в мятом костюме голубого цвета, гармонировавшем с его помятым лицом. Он сообщил мне, что человек, которого я нашел, умер. Я поделился с ним своими предположениями относительно личности покойного.

Маккендрик быстро переварил мою информацию и сделал несколько пометок в блокноте. Его особенно заинтересовало сообщение о том, что Граймс перед смертью упоминал Ричарда Чентри.

– Я помню этого Чентри, – сказал он. – Я был еще новичком, когда он инсценировал свое знаменитое исчезновение.

– Вы полагаете, что он исчез по собственной воле?

– Ясное дело. Тому было множество доказательств. Однако он не сказал, что это были за доказательства, а я, в свою очередь, не сказал, куда собираюсь поехать.

IX

Я проехал через центр города, миновав по дороге неосвещенный, необитаемый домик Граймса. Прежде чем оказался поблизости от моря, я уже почувствовал его солоноватый запах и холодное дыхание. Потом пересек длинный, более мили, приморский парк. Ниже, на пляже, пенились белые на фоне темного неба волны. Заметив лежавшие там и сям влюбленные парочки, я испытал удовольствие от того, что на этот раз мне не попадаются умирающие на траве мужчины.

Чэннел-роуд тянулась в направлении вершины, возвышавшейся над пристанью. Внезапно я увидел внизу мачты яхт. Дорога, устремляясь к вершине мыса, отдалялась от берега, делала петлю, минуя поселок береговой охраны, и вела вдоль глубокого ущелья, выходившего к морю. С другой стороны ущелье замыкал склон холма, на котором стоял дом Баймейеров.

Вилла миссис Чентри находилась между ущельем и побережьем. Это было строение из камня и бетона, украшенное многочисленными арочными сводами и башенками. Сбоку к ней прилепилась оранжерея со стеклянной крышей, а в конце подъездной дороги находилась окруженная стеной и выложенная бетонными плитами автостоянка, на которой стояло штук двадцать машин. Служащий в белом смокинге приблизился к окошечку с моей стороны и предложил припарковать мою машину.

У открытой двери главного входа меня вежливо встретила чернокожая горничная, не спрашивая ни о приглашении, ни о документах. Она даже не выразила удивления, увидев, что я одет не для приема и что на моем лице отсутствует соответствующее праздничное выражение.

Я прошел мимо нее и, идя на звуки фортепиано, очутился в обширной гостиной высотой в два этажа – ее потолок был одновременно крышей дома. Какая-то женщина с короткими темными волосами играла мелодию под названием.

«Кто-то ждет меня» на огромном рояле, казавшемся маленьким в этом зале.

Кроме нее там находилось еще человек двадцать празднично разодетых гостей, стоявших с рюмками в руках. Сцена чем-то напоминала далекое прошлое и казалась менее реальной, чем висевшие на стенах картины.

Из противоположного конца зала ко мне приблизилась миссис Чентри, в длинном вечернем платье голубого цвета, оставлявшем открытыми плечи и руки. В первый момент она не узнала меня, затем подняла ладони таким жестом, словно это был радостный сюрприз.

– Как замечательно, что вы явились! Помнится, я упоминала о небольшом приеме в вашем присутствии, рада, что вы запомнили мои слова. Мистер Марш, не так ли? – Она испытующе смотрела на меня. Мне было не совсем ясно, что выражало ее лицо – симпатию или тревогу.

– Арчер, – сказал я. – Лью Арчер.

– Ну разумеется! У меня всегда была плохая память на фамилии. Если не возражаете, я попрошу Бетти Джо Сиддон представить вам остальных гостей.

Бетти Джо Сиддон оказалась очаровательной тридцатилетней брюнеткой. У нее была хорошая фигура, но двигалась она немного скованно, словно чувствуя себя не совсем в своей тарелке среди окружавшего ее общества. Она сообщила мне, что должна написать заметку о приеме для местной газеты, и никак не могла понять, что я на нем делаю. Я ей этого не сказал, а она не стала спрашивать.

Бетти Сиддон представила меня полковнику Эспинуоллу, пожилому джентльмену, одетому на английский лад и говорившему с английским акцентом, находившемуся в обществе молодой жены, которая, окинув меня оценивающим взглядом, пришла к выводу, что я не достоин ее внимания; доктору Яну Иннсу, толстяку с сигарой в зубах, взглянувшему на меня глазами хирурга, пытающегося установить симптомы болезни; миссис Иннс, бледной, напряженной, с нервной дрожью, словно она была его пациенткой; Джереми Рэйдеру, высокому, курчавому, добродушному художнику, кажется, переживавшему последний, немного запоздалый прилив молодости; Молли Рэйдер, похожей на статую брюнетке лет сорока, самой красивой женщине, которую я видел за последние несколько недель; Джеку Прэтту, худому, невысокому мужчине в темном, плотно облегающем костюме, напоминавшему юных героев романов Диккенса, но при ближайшем рассмотрении оказавшемуся человеком, по меньшей мере, лет пятидесяти; двум юным девушкам, сопровождавшим его и смахивавшим на натурщиц; Ральфу Сэндмэну и Ларри Фэллону, одетым в черные шелковые пиджаки и белые плиссированные манишки и напоминавшим супружескую чету; и, наконец, Артуру Плэнтеру, коллекционеру произведений искусства, который был настолько известен, что даже я о нем слышал.

– Хотите выпить? – обратилась ко мне Бетти Джо, когда мы закончили наш обход.

– Пожалуй, нет.

Она присмотрелась ко мне внимательнее:

– Вы хорошо себя чувствуете? Выглядите вы неважно.

«Наверное, заразился от трупа, который только что обнаружил на Олив-стрит», – подумал я, а вслух произнес:

– Кажется, у меня уже давно ничего не было во рту.

– В самом деле? У вас голодный вид.

– Так оно и есть. У меня был тяжелый день.

Она проводила меня в столовую. Огромные открытые окна выходили на море. Стоявшие на большом столе высокие свечи бросали неверный свет.

Обязанности хозяина за столом выполнял высокий темноволосый мужчина с крючковатым носом, которого я видел во время последнего визита; девушка обратилась к нему по имени, благодаря чему я узнал, что его зовут Рико. Он отрезал несколько кусочков ветчины и приготовил мне бутерброд, предложив запить его вином. Я сказал, что, если ему не доставит хлопот, предпочел бы пиво. Он гордо удалился в направлении кухни, бормоча что-то себе под нос.

– Он служащий?

– Что-то в этом роде, – ответила она подчеркнуто двусмысленно. Но тут же сменила тему: – В каких же заботах вы провели этот тяжелый для вас день?

– Я частный детектив. Мне пришлось изрядно поработать.

– Я так и думала, что вы полицейский. Расследуете какое-то дело?

– Что-то в этом роде.

– Это любопытно. – Она стиснула мою руку, – А это не имеет отношения к картине, украденной у Баймейеров?

– Вы хорошо информированы.

– Стараюсь. Я не собираюсь до конца дней своих вести отдел светской хроники. По правде говоря, я узнала о краже только сегодня утром, в редакции. Говорят, это довольно банальный женский портрет.

– Так и мне сказали. Я его не видел. А что еще говорили в редакции?

– Что картина, скорее всего, фальшивка. Это правда?

– Баймейеры придерживаются иного мнения. Но так утверждает миссис Чентри.

– Если Фрэнсис говорит, что это фальшивка, наверное, она права. Думаю, она могла бы перечислить все картины, написанные ее мужем. Впрочем, их не так много, всего около сотни. Его лучший период продолжался лишь семь лет. Потом он исчез или что-то в этом роде.

– Что вы имеете в виду, говоря: что-то в этом роде?

– Некоторые хорошо информированные жители города утверждают, что он убит. Но, насколько мне известно, это всего лишь досужие домыслы.

– Убит кем?

Она испытующе взглянула на меня:

– Френсис Чентри. Ведь вы не собираетесь ссылаться на мои слова, не так ли?

– Если бы вы этого опасались, вы бы мне не сказали. Но почему именно ею?

– Он исчез так внезапно. Люди всегда склонны подозревать одного из супругов, ведь правда?

– Иногда они оказываются правы, – отозвался я. – Исчезновение Чентри интересует вас с профессиональной точки зрения?

– Я намерена написать о нем, если вы это имеете в виду.

– Вот-вот. Именно это. Мы можем провернуть с вами одно дельце.

Она снова бросила на меня испытующий взгляд, на этот раз с оттенком подозрительности, словно предполагая, что мое предположение имеет эротическую подкладку.

– В самом деле?

– Я имею в виду не то, что вы думаете. У меня другая идея. Я предоставлю вам ценную информацию относительно дела Чентри. А вы скажете мне, о чем вам удалось разузнать.

– Насколько ценную?

– Очень ценную.

И я рассказал ей о человеке, умершем в больнице. Глаза ее сузились и заблестели еще сильнее. Она вытянула губы, будто в ожидании поцелуя, но думала о чем-то совершенно ином.

– Это действительно ценная информация.

Появился Рико, неся в руке стакан пенистой жидкости.

– Это заняло массу времени, – пожаловался он. – Холодного пива не было, никто его здесь не пьет. Пришлось охлаждать.

– Большое вам спасибо. – Я взял у него стакан и протянул Бетти Джо.

Она с улыбкой отказалась:

– Мне еще сегодня ночью нужно поработать. Вы не обидитесь, если я потихоньку исчезну?

Я посоветовал ей переговорить с Маккендриком. Она сказала, что так и сделает, после чего вышла через боковую дверь. Я сразу почувствовал себя одиноким.

Съев бутерброд с ветчиной и запив его пивом, я вернулся в гостиную, откуда по-прежнему доносились звуки музыки. Сидевшая за роялем женщина, изображая профессиональную непринужденность, наигрывала какой-то модный шлягер. Миссис Чентри разговаривала с Артуром Плэнтером, но, заметив мой взгляд, оставила его и подошла ко мне:

– Что случилось с Бетти Джо? Надеюсь, вы ее не убрали?

Она произнесла это с шутливым видом, но почему-то ни один из нас не улыбнулся.

– Мисс Сиддон понадобилось уйти.

В глазах миссис Чентри окончательно исчезло шутливое выражение.

– Она не предупредила меня, что собирается уйти пораньше. Надеюсь все же, что она уделит моему приему должное место, ведь мы собираем фонды для здешнего музея.

– Уверен, что уделит.

– А она вам не говорила, куда ей понадобилось идти?

– В больницу. Совершено убийство. Убит Пол Граймс. Она широко открыла глаза, с таким выражением, словно я ее обвинял, затем снова прикрыла их, осознав абсурдность такого предположения. Она сохраняла спокойствие, но видно было, с каким трудом ей это удается. Проводив меня до столовой и увидев там Рико, она перешла в малую гостиную.

Закрыла дверь, остановилась перед пустым, погасшим камином и посмотрела мне в глаза:

– Откуда вам известно, что Пол Граймс убит?

– Я нашел его умирающим.

– Где?

– Неподалеку от больницы. Возможно, он пытался туда добраться, чтобы получить помощь. У него были очень серьезные повреждения головы и лица.

Она глубоко втянула в себя воздух, Выглядела она по-прежнему как очень красивая, хотя и немолодая женщина, но у меня было такое ощущение, что из нее ушла жизнь.

Глаза ее расширились и потемнели.

– Это не мог быть несчастный случай, мистер Арчер?

– Нет. Думаю, что его убили. Того же мнения придерживается и полиция.

– Вам известно, кто ведет следствие?

– Капитан Маккендрик.

– Это хорошо. – Она слегка наклонила голову. – Он знал моего мужа.

– А почему кто-то должен связывать эту смерть с делом вашего мужа? Я не понимаю.

– Этого избежать не удастся. Пол Граймс некогда был его другом. Смерть Пола непременно вытащит на свет божий все прежние россказни.

– Какие именно?

– Сейчас не время пересказывать. Может, как-нибудь в другой раз. – Ее рука сомкнулась на моем запястье, как ледяной браслет. – Я хочу вас попросить кое о чем, мистер Арчер. О двух вещах. Не говорите, пожалуйста, капитану Маккендрику и никому другому о том, что я вам сказала сегодня насчет бедного Пола. Он был большим другом Ричарда и моим тоже. Я сказала это, потому что была в бешенстве. Мне не следовало говорить так, и я очень жалею о своих словах.

Она выпустила мое запястье и оперлась на стул. Ее голос менял окраску и интонацию, но глаза оставались неподвижными и настороженными. Я почти чувствовал на щеке их прикосновение. У меня не было ни малейшего доверия к ее внезапному приливу симпатии к Полу Граймсу, и я ломал голову над тем, что могло произойти между ними в прошлом.

Внезапно она опустилась на стул, как будто это прошлое ударило ее по затылку.

– Не принесете ли вы мне попить? – сказала она слабым голосом.

– Воды?

– Да, пожалуйста.

Я принес из столовой полный стакан. Ее руки дрожали. Держа стакан обеими руками, она сделала небольшой глоток, потом осушила его одним духом и поблагодарила меня.

– Сама не знаю, за что вас благодарю. Вы испортили мой прием.

– Мне очень жаль. Но ведь это не я. Его испортил убийца Пола Граймса. Я всего лишь посланец, принесший дурную весть.

Она подняла на меня глаза:

– Вы производите впечатление умного человека. – Вы хотите со мной поговорить?

– Мне казалось, что я именно это и делаю.

– Я имею в виду настоящий разговор.

Она покачала головой:

– Ведь у меня гости.

– Они сами о себе позаботятся, пока не кончится спиртное.

– Нет, я действительно не могу. – Она поднялась со стула.

– Пол Граймс должен был присутствовать на вашем сегодняшнем приеме? – спросил я.

– С чего вы взяли?

– При нем оказалось приглашение. Разве вы ему не посылали?

Она оперлась на дверь и посмотрела на меня:

– Не исключено. Я разослала много приглашений. Некоторые отправляли другие члены нашего комитета.

– Но ведь вам, наверное, известно, был ли он в списке: гостей?

– Мне кажется, не был.

– Но вы в этом не уверены?

– Нет.

– Он был когда-нибудь у вас дома?

– Насколько я помню, нет. Не понимаю, куда вы клоните?

– Пытаюсь выяснить что-то о ваших отношениях с Полом Граймсом.

– Я не поддерживала с ним отношений.

– Сегодня днем вы, по сути дела, обвинили его в подделке картины Баймейеров. А вечером того же дня пригласили на прием.

– Приглашения рассылались в начале прошлой недели.

– Значит, вы признаете, что выслали его?

– Возможно. Вероятно, я это сделала. То, что я говорила сегодня днем, не было предназначено для обнародования. Готова признать, что он действует мне на нервы.

– Больше уже не будет.

– Знаю. Мне жаль, что его убили. – Она склонила свою красивую седую голову. – Да, я отправила ему это приглашение. Я надеялась, что наши отношения улучшатся. С некоторого времени они перестали быть дружескими. Я думала, что, может быть, он как-то отреагирует на мой дружелюбный жест.

И она взглянула на меня из-под волос, спадавших на лоб. Ее глаза были холодны и настороженны. Я не верил в то, что она говорит, и, по-видимому, это отражалось на моем лице.

– Ненавижу терять друзей, – упорно продолжала она. – В особенности тех, которые были друзьями моего мужа. Их становится все меньше… Я имею в виду тех, с кем мы дружили в Аризоне… А Пол был одним из них. Он был рядом с нами, когда Ричард добился первого большого успеха. Знаете, по правде говоря, Пол этому способствовал. Но ему самому не удалось добиться успеха.

– Отношения между ними были напряженными?

– Между моим мужем и Полом? Ну что вы! Пол был одним из учителей Ричарда. И очень гордился его достижениями.