Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 7 (всего у книги 18 страниц)
Глава 21. Мирослава
В горле ворочается раскаленный комок – плотный, распирающий, мешающий сделать нормальный вдох. Я дышу короткими, рваными порциями, будто сам воздух в салоне сопротивляется моему присутствию. Чувствую себя зажатой в тиски между Матвеем и Ирой, между «вчера» и «сейчас», между собой прежней и той, что сидит здесь с разодранным нутром.
Ира влетает в салон – сияющая, возбужденная, с видом человека, сорвавшего джекпот. Но, увидев меня на переднем сиденье, она на мгновение цепенеет. Маска восторга сползает, обнажая нечто острое: злость, досаду… или разочарование от того, что я – живое препятствие её грандиозным планам.
Кожей чувствую её недовольство. Оно вибрирует в тесном пространстве, смешиваясь с запахом её парфюма и выпитого алкоголя. Ненавижу себя за ядовитое ликование, которое шевелится где-то на дне души. Ненавижу Иру за то, что она так бесцеремонно метит чужую территорию. Но сильнее всего я ненавижу Матвея за то, что он сталкивает нас лбами, заставляя задыхаться в этом немом конфликте.
Матвей обходит машину и занимает водительское кресло. Закрываю глаза, имитируя спокойствие. Будто у нас всё в порядке. Будто этот хаос, прикрытый тонкой пеленой привычки, не готов взорваться от любого неосторожного слова.
– Порядок? – осведомляется он.
Всё его внимание – мне. Ноль эмоций в сторону пассии. Матвей смотрит оценивающе, прагматично – так изучают сломанный механизм, который нужно доставить в ремонт. И это выбешивает. Меньше всего я хочу его жалости. Будто того, что он видел в туалете, недостаточно, чтобы я чувствовала себя растоптанной.
– Ирина, скоро подъедет мой друг. Нам нужно кое с чем разобраться, а после я отвезу тебя домой.
Следующие слова вновь обращены ко мне, и их суть пригвождает намертво:
– Ким уже в курсе. Он будет здесь с минуты на минуту.
Ошарашенная, я ловлю в зеркале заднего вида взгляд Иры. По её лицу пробегает тень, она смотрит с нескрываемым недовольством. Я тут же отвожу глаза. Глупое, инстинктивное чувство вины – как у котенка, пойманного у пустой миски, хотя я ни в чем не виновата. Разве что снова оказалась не на своем месте.
«Сейчас приедет брат».
Эта мысль хлещет отрезвляюще. Ким увидит меня… такую. Матвей просто передаст меня «с рук на руки». Как посылку с пометкой «хрупкое». А сам вернется к привычному графику и своему вечеру в пастельных тонах.
Ничего нового. Цикличность этого пожизненного кошмара давит на уши так, что их закладывает. Звуки города становятся ватными, мир – приглушенным и медленным. Я разглядываю свои побелевшие пальцы, сцепленные в замок, и чувствую, как превращаюсь в один сплошной оголенный нерв.
Удушье в горле.
Тяжесть в груди.
И оглушающая пустота в пространстве между нами.
Разбивая тишину сухим, раздражающим ритмом Матвей стучит пальцами по рулю. Стараюсь не замечать, что меня трясет – мелко, почти не заметно. Тело вот-вот сдастся. Ира на заднем сиденье кажется засыпает в считанные минуты, и я почти завидую ее беззаботности. Не представляю, как можно так легко «отключиться» в машине мужчины, которого знаешь меньше суток. Даже если это Аристов.
– Зачем ты… рассказал Киму? – мой голос скрипит, как ржавая дверная петля.
Мо резко поворачивает голову. Хмурится, прожигая меня тяжелым взглядом.
– А как, по-твоему, будут проходить твои танцульки с этим обсоском? – он срывается, голос бьет по ушам. – У меня через день взвешивание. Я не смогу работать твоим личным охранником. Кто с тобой поедет? Или надо было набрать твоим новым «друзьяшкам» – Барановичу с Уваровым?
От его язвительности на душе становится липко. Упоминание парней приводит в ужас – мне и так хватает свидетелей сегодняшнего позора. Шкала стыда давно горит красным, но слова Аристова не гасят пожар, а только подстегивают желание защищаться.
– Не кричи на меня, – бью в ответ словами, единственным оружием, которое у меня осталось. – Ты мне никто, чтоб так со мной разговаривать.
Я так не считаю. Мо значит для меня слишком много, но ему об этом знать не обязательно. Удар достигает цели: я вижу его сбитое дыхание и побелевшие суставы пальцев, до хруста сжавших руль. Кадык едва заметно дергается. Нужно бы остановиться, но я продолжаю давить на газ:
– Не буди Иру. Ей еще всю ночь тебя развлекать. – сама же молюсь чтобы этого не произошло.
Тишина в салоне становится невыносимой. Матвей сказал, что отвезет её домой, но не уточнил, к кому именно. Эта недосказанность режет меня без ножа.
Когда приезжает Ким, я вздрагиваю от грохота закрывшейся двери его авто. Брат оказывается рядом в мгновение ока. Он рывком распахивает мою дверцу, хватает за плечи так резко, что у меня клацают зубы. Орлиным, цепким взглядом осматривает на наличие травм.
Его руки дрожат. Ким смотрит на мои подрагивающие плечи, на порванную ткань юбки, на потекшую тушь – и матерится так, будто пытается выжечь эту реальность словами. Я еще никогда не видела его таким напуганным. Разворот – и брат с силой бьет ногой по металлической мусорке. Жесть глухо вскрикивает под ударом.
Моргаю в безуспешных попытках следить за кадрами этой хроники. Ким снова заводится, его грязные ругательства снова смешиваются со скрежетом мусорки. Мо перехватывает его, останавливая до того, как приблизится охрана клуба. Всё вокруг превращается в сцену, где я – эпицентр катастрофы, которую теперь все вынуждены рассматривать под лупой.
Меня пересаживают в машину брата. Парни остаются на улице. Ким активно жестикулирует, размахивает руками, почти кричит, а Матвей стоит неподвижно, спрятав руки в карманы. Кажется, он и сам не знает, что сейчас чувствовать.
Затем он что-то вбивает в телефон Кима и направляется к своей машине. Меня прошивает холодом. Ну вот и всё. Сейчас он уедет. С Ирой. А я снова останусь никем. Пожеванной жвачкой, выплюнутой на грязный асфальт. Слёзы размывают фокус, и я не сразу понимаю, что происходит рокировка.
Они меняются ключами. Ким что-то объясняет мне, но я слышу только собственный пульс, выбивающий чечетку в ушах: Матвей едет со мной. В этой машине.
Внутри распахивается нелепое, почти болезненное облегчение – будто кто-то выбил окно в душной, задымленной комнате. По коже, по шее, по спине бегут мурашки – нетерпеливые, жгучие. Почему мне вдруг хочется дышать глубже? Почему хочется плакать еще сильнее, но уже не от страха и стыда?
Едем молча. Матвей постоянно косится на меня, и в этом тяжелом внимании я чувствую не просто проверку на прочность, а нечто голодное, пугающее. Ему невдомек, что вопреки всему – позору, боли, рваному платью – я сейчас по-настоящему жива. Его взгляд потемнел, в нем больше нет насмешки или холодной дистанции. Только раскаленный шоколад, от которого внутри всё становится взрывоопасным.
Двор, в который мы въезжаем, напоминает ледяную шкатулку из стекла и бетона. Лобби встречает нас приглушенным светом и стерильной тишиной, в которой тяжелые шаги Матвея звучат как обратный отсчет.
В зеркальной стене лифта я ловлю наше отражение. Он стоит слишком близко. Я чувствую, как его взгляд буквально ощупывает мою шею и ключицы в вырезе пальто, задерживаясь на порванном корсете. По коже проходит жгучая волна. В этом замкнутом пространстве, пропитанном его парфюмом и агрессивной мужской силой, я вдруг начинаю смеяться. Истерично, беспомощно, захлебываясь этим абсурдом.
Годы идут, а мы всё те же. Я вечно влипаю в неприятности, а Матвей разгребает последствия, будто подписал пожизненное соглашение быть моим аварийным комиссаром. Ким же продолжает махать кулаками, когда драка уже закончена.
– Над чем смеёшься? – Матвей хмурится, в его голосе проскальзывает странная хрипота.
Я делюсь с ним этой мыслью, не сбавляя градус веселья. На что он криво усмехается – хищно, неоднозначно, будто сам балансирует на грани между яростью и чем-то потяжелее.
Дверь его квартиры открывается, и я замираю. Это его вселенная. Его территория. Хочется коснуться каждой поверхности, почувствовать фактуру мебели, книг, стекла, но я застываю в коридоре, кутаясь в пальто плотнее. Чувствую себя школьницей, которая пришла за выговором, но попала в логово зверя.
Матвей закрывает дверь, отсекая нас от остального мира, и осматривает меня мрачным, нечитаемым взглядом, от которого подгибаются колени.
– Ванная там, – указывает на большую, встроенную в стену дверь. – Сейчас дам тебе свои спортивки и майку, ты в них конечно потонешь... Хотя один хрен ты в таких на своём балете гоняешь. Думаю, разницы не заметишь.
Я, игнорируя всё сказанное, всё ещё не до конца осознаю, где, зачем и как надолго я нахожусь.
– Мо, что происходит? Куда поехал Ким?
– Домой, – бросает он, не оборачиваясь.
– А я?
– Останешься здесь.
Я не верю своим ушам. Всё это кажется каким-то странным розыгрышем. Не будь обстоятельства такими скверными, я бы, наверное, уже пустилась в пляс, но сейчас просто стою истуканом, пока Мо уходит вглубь квартиры. Оживаю, только когда вспоминаю про испорченный корсет.
– Корсет… Савелий вырвал шнуровку, замок зажевало. Его не снять. Только резать… я сама не справлюсь.
Слова вылетают рвано, я жду его привычного раздражения из-за очередной порции проблем, которые создаю. Но Матвей лишь тихо, едко усмехается. В этой усмешке – злость, но не на меня. Что-то в нем изменилось. Или я просто хочу так думать?
Двигаюсь за его широкой спиной, пытаясь унять сердце – оно колотится о ребра так сильно, что, кажется, вот-вот их проломит. Матвей останавливается на кухне и выуживает из ящика массивные ножницы для мяса. Завороженно наблюдаю, как он сокращает дистанцию, плотнее сжимая сталь в пальцах. Взгляд становится осязаемо густым, крылья носа подрагивают.
– Снимай пальто, – произносит он со скрежетом.
Между нами меньше полуметра. Этого расстояния критически мало, чтобы дышать. Кожей чувствую запах наших будущих ошибок: смесь чистого хлопка и его тяжелого, мускусного аромата, с тонкой ноткой апельсиновой цедры. Смертельный коктейль. Не разрывая зрительного контакт, я сбрасываю пальто на спинку стула и делаю шаг к нему, поворачиваясь спиной.
Шею мгновенно обдает его горячим дыханием, и по телу несется лавина мурашек.
Матвей резко втягивает воздух и выдыхает сквозь зубы:
– Дай мне сил… не вернуться и не добить этого гандона.
Он едва касается кончиками пальцев ссадин на моих лопатках. Ощущение такое, будто по коже проводят открытым проводом под напряжением.
– Сильно болит? – его голос непривычно глухой.
Мотаю головой. Слишком резко. Меня бьет крупная дрожь, но вовсе не от содранной кожи, а от этой близости, которая ощущается на грани физической боли. Это полное безумие. Как возможно, что после всего ада, после липких рук Савелия и этого позора, я чувствую это?
Желание – постыдное, горячее, несвоевременное – прошивает меня микротоками. Его запах пьянит сильнее любого алкоголя, а близость обжигает так, что я невольно прикусываю губу до металлического привкуса крови.
Сталь ножниц касается ткани. Матвей разрезает корсет одним движением – быстрым, яростным, почти хирургическим. Ткань расходится, освобождая меня из плена, и я чувствую, как по спине пробегает сквозняк.
– Иди в душ, – бросает он и отворачивается.
В его внезапном спокойствии чувствуется такая мощная броня, что я окончательно теряюсь. Он просто указывает мне на дверь ванной, оставаясь неподвижным, пока я пытаюсь удержать сползающий лиф.
Горячая вода хлещет по спине, обжигает ссадины, заставляя меня тихо скулить – то ли от боли, то ли от дикого, ненормального облегчения. Я пытаюсь смыть макияж обычным мылом. В этой мужской берлоге нет места лосьонам или пенкам. Так что тру лицо до красноты, пока в зеркале не проявляется нечто бледное и чужое. Губы синюшные, взгляд пустой. Выгляжу как «Труп №5.».
Натягиваю его вещи. Огромные штаны, которые приходится перехватывать на талии, и майку, доходящую мне до середины бедра. Ткань пахнет им – порошком и чем-то терпко – мужским. Этот запах окутывает меня, дымкой в которой я на секунду замираю, впитывая ее каждой порой.
Расчески у этого «медведя», естественно, тоже нет. Я пытаюсь распутать влажные пряди пальцами, но они всё еще дрожат.
Смотрю на свое отражение. Побитая, напуганная, но удивительно живая.
Даю себе еще минуту. Последний глубокий вдох перед тем, как открыть дверь и выйти туда, где ждет он.
Матвей.
Мой личный хаос. Моя пытка. Моя незаживающая рана, которой я сама не даю затянуть.
Глава 22. Мирослава
Взгляд блуждает по полумраку гостиной, пока не находит его. Матвей стоит у массивного кухонного острова, облокотившись на него локтями. В его пальцах медленно вращается низкий стакан – лед перекатывается, ударяясь о стенки с тихим, почти интимным звоном.
Перед ним – панорама ночного города. Угловые окна от пола до потолка превращают квартиру в прозрачный аквариум, где мы оба выставлены напоказ, лишенные возможности спрятаться. По крайней мере, так это чувствую я.
Только сейчас, выйдя из ванной, я по-настоящему вижу его жилье. Кухня и гостиная слиты в единое пространство – открытое, холодное, почти музейное. Брутализм в его абсолюте: монолитный бетон, грубая фактура стен, черный металл и дерево, выкрашенное до матового блеска. Никакого декора – только функциональность и мужская сила, застывшая в камне.
Матвей не оборачивается. Он смотрит в окно на город, мерцающий, как черная вода Москвы-реки в ледяной крошке.
– Не хочешь выпить? – спрашивает он, не меняя позы. – Правда, премиального коньяка у меня нет.
Я невольно улыбаюсь его шпильке: колкости никогда не были сильной стороной Аристова. Обхожу остров по кругу и встаю напротив, намеренно сокращая дистанцию. Пусть кто-то скажет что за моей спиной сейчас разворачивается лучший вид на ночную столицу, я готова променять любой пейзаж на этот тяжелый, плавящий взгляд. Внутри всё замирает. Теплое касание его глаз ощущается почти физически – оно медленно ползет от скулы вдоль шеи, оседая тягучей сладостью где-то в солнечном сплетении. По телу проходит едва заметная рябь. Кожей чувствую каждое волокно его внезапно загрубевшей футболки, да э и всё внутри ноет от желания ощутить прикосновение его шершавых ладоней.
Мое тело буквально орет, умоляя озвучить желания, но я лишь сухо пересказываю старую сценическую байку. Стараюсь не думать о том, какой на вкус алкоголь на его губах.
– Когда-то ходила легенда, что мы «должны» пить только коньяк. Оправдание для богемы, не больше. Просто я сама предпочитаю подпитывать этот миф.
Пожимаю плечами и прицельно бросаю маленький камень в его огород:
– Да и потом… девушка с коньячным бокалом выглядит куда породистее, чем с просекко.
Не в обиду Вязевой, но почти все женщины Аристова предпочитают эту кислятину в изящных флюте. Матвей посмеивается – тихо, низко, будто читает мои мысли.
– Это мое субъективное мнение, – добавляю я, напустив на себя невинный вид.
Прочищаю горло и прошу воды. Алкоголя на сегодня хватит, а пересохшее от волнения горло нужно чем-то занять. Он подает запотевший стакан. И я вцепляюсь в него, как в спасательный круг, пытаясь сосредоточиться на каплях конденсата. Невыносимо быть так близко к тому, о ком грезишь годами, и не иметь права коснуться.
Ноги подводят. Я решаю не полагаться на дрожащие конечности и сажусь на высокий стул – седлаю его спинкой вперед, опираясь локтями. Инстинктивно прогибаю позвоночник, по-кошачьи, но тут же морщусь от саднящей боли в лопатках.
Слышу, как стакан Матвея клацает о столешницу. Звук короткий, резкий, будто он поставил точку в каком-то внутреннем споре.
В голове набатом бьет его голос в клубе – тихий, с той грозовой тяжестью, от которой закладывает уши.
«Уважающий себя спортсмен в это не полезет… Я свою карьеру не продаю… Мне есть что терять».
Эти слова сейчас режут по живому. Сегодня он переступил через собственные принципы. Из-за меня. И это осознание ломает, разрывает меня на части. Я всхлипываю – коротко, почти случайно. Пытаюсь силой воли заблокировать слезы, пока пальцы сами тянутся к его рукам, к сбитым, покрасневшим костяшкам.
– Тебе… нужно это обработать, – шепчу я. – Прости. Прости, что из-за меня ты…
Матвей перебивает резко, будто выныривая из собственного мрачного оцепенения:
– Хватит, Мир.
Его голос теплеет, в нем проскальзывает странный, почти мальчишеский смешок.
– Мне бы и подорожника хватило, нечего тут обрабатывать.
Я знаю, что он храбрится. У него на носу бой, и эти ссадины – лишний риск. Но он просто бросает короткое «забей», залпом допивает виски и уходит в глубину квартиры.
Я остаюсь одна в полумраке, оглушенная тишиной. Слышу, как в ванной шумит вода, как хлопает дверца шкафа. Сижу под гипнозом, провожая взглядом капли скатывающиеся по запотевшему стеклу на своем стакане.
Когда Матвей возвращается, я невольно задерживаю дыхание. Он успел ополоснуться и переодеться. Теперь на нем свежая черная футболка, влажные пряди волос небрежно взъерошены, а в воздухе разливается терпкий аромат апельсина и пряностей – запах его геля для душа. Кажется, он пытался буквально содрать с себя этот вечер, прежде чем вернуться ко мне.
Матвей ставит пустой стакан на остров и направляется к холодильнику прямо у меня за спиной. Я не понимаю: он действительно пришел в норму или просто мастерски держит ровную линию. Если притворяется, то делает это чертовски хорошо.
Перестаю дышать, ощущая его приближение. Жар исходит от него волнами. С замиранием сердца слежу, как слева от меня в столешницу упирается его ладонь, а правая рука движется совсем рядом, едва задевая мое предплечье. Влюбленная дурочка внутри меня хочет верить, что это касание – не случайность.
Звон закинутого в стакан льда на мгновение отрезвляет. Матвей не торопится отходить. Кажется, он придвигается еще ближе, буквально впечатывая меня своим присутствием в этот высокий стул.
– Ты… не много ли пьешь? – спрашиваю я, чуть вздернув подбородок. Горло опять пересохло. – В клубе я насчитала минимум четыре порции виски.
Он не поднимая глаз. Изучает меня сверху вниз, и этот взгляд ощущается кожей.
– Их было пять, мамуль, – с улыбкой отчитывается он, вгоняя меня в краску.
Становится неловко: я сама выдала себя тем, насколько пристально за ним следила. Пауза затягивается, улыбка сползает с его лица, и Матвей хрипло добавляет:
– Колы. И та, чтобы ты знала, была без сахара.
Его губы кривятся в короткой усмешке, и перед глазами всплывает наш поцелуй у бара. Плевать, кому он предназначался тогда – сейчас я хочу повторения до боли в зубах.
– Я же приехал за рулем, – отрезает он.
Последняя фраза долетает до меня сквозь шум крови в ушах. Я смотрю на его лицо и вспоминаю: у него через два дня взвешивание. Его организм и так на пределе из-за сгонки веса, а тут еще и я. Желание скапливается где-то внизу живота тяжелым, болезненным комом. Он не пьян алкоголем – он пьян этой выматывающей дистанцией между нами.
На секунду мне становится смешно. И... до щекотки в груди тепло. Матвей ставит свой стакан рядом с моим, упирается ладонями в столешницу, окончательно заключая меня в желанный капкан. Он наклоняется ниже, обжигая пьянящим дыханием кожу за ухом.
– Как ты? – шепот вибрирует где-то под кожей. – Время еще детское, одиннадцати нет. Но, может, тебе… лечь?
Не совсем то, на что я рассчитывала. Пожимаю плечами и тут же вскрикиваю про себя – спина горит так, будто к ней приложили раскаленное клеймо. Мое минутное искажение лица не укрывается от его взгляда. Он считывает боль мгновенно.
– Спина? – в его голосе слышится странный надрыв, будто это его сейчас полоснули по живому.
– Заживет, – бросаю я, не пытаясь храбриться или давить на жалость. – Только придется гримировать для выступлений. Каждый раз замазывать. Сомнительное удовольствие.
Матвей коротко хмыкает. Тепло за моей спиной исчезает – он отстраняется, возвращается к холодильнику и достает пару аптечных тюбиков.
– Сейчас намажем. Станет легче, – он кивает на мазь, и его голос звучит непривычно прямо: – Подними футболку.
Сколько я его помню, Аристов всегда кидался на помощь, но никогда не проявлял ничего похожего на нежность. От этой перемены в груди что-то испуганно шевелится. Я собираю ткань на груди, оставляя руки в рукавах, и полностью оголяю спину. Воздух в комнате кажется ледяным, но я знаю: этот озноб – не от прохлады.
Слышу его глухое, искреннее ругательство, а следом – что-то похожее на утешение.
– Не конец света. Но… – он замолкает, дыша так тяжело, будто только что пробежал не меньше трех км. – Черт, Буба… ну как же так…
Мазь ледяная. Она щиплет так нестерпимо, что глаза мгновенно наполняются влагой. Я шиплю, инстинктивно выгибаясь дугой, и в этот момент чувствую слабое дуновение. Матвей наклоняется ближе и осторожно дует на мою кожу. Теплый воздух против ледяного лекарства – по телу несется лавина мурашек, волоски на шее встают дыбом.
Кажется, ничего лучше в этом мире быть не может. Но затем вечно холодный, отстраненный Аристов с несвойственной ему нежностью касается губами моей спины. Едва-едва. Легчайшее прикосновение, будто он сам не до конца осознает, что делает.
– Матвей… ты… что ты?.. – бессвязно пытаюсь выдавить хоть слово, но мой словарный запас обнулен.
То ли мое бормотание приводит его в чувство, то ли есть другая причина, но он отстраняется мгновенно, будто ударенный током. Между нами падает тяжелая, бетонная тишина. Но я слишком много лет ждала хотя бы капли этого тепла, чтобы просто дать ему уйти.
Соскальзываю со стула и разворачиваюсь к нему. Плотнее прижимаю ткань футболки к груди и смотрю прямо в помутневшие глаза. Они сейчас абсолютно черные и пугающе серьезные.
– Мо… – выдыхаю я, обжигая его своим шепотом. – Мо…
Договорить я не успеваю. В следующую секунду он срывается.
Рывок – стремительный, хищный, не оставляющий путей к отступлению. Его рука на моей талии, и я оказываюсь впечатана в его тело.
Вестибулярный аппарат сбоит, комната идет кругом. Я откликаюсь на этот поцелуй – жадный, настойчивый, лишенный всяких границ. Он совсем не похож на тот, что был в клубе. Этот – глубже, откровеннее, злее. Его язык скользит по нёбу, сплетается с моим, и я вспыхиваю. Огонь, который я так долго прятала внутри, наконец находит выход и выжигает всё дотла.
Я обиженно стону, когда Матвей отрывается от моих губ. Всего на сантиметр, чтобы поймать рваный вдох.
– Сегодня всё… – он говорит это низко, почти в самые губы, – наполовину твоя, наполовину моя вина. Я должен был пресечь твои игры в ревность, а не потакать им. И уж точно не втягивать Ирину.
Его ладони сжимают мои ребра, пальцы ведут вверх, едва задевая пики сосков через тонкую ткань майки. По телу проходит электрический разряд.
– Если бы не наше идиотское перетягивание каната, ничего бы не случилось. И эта тварь Савелий… – он замолкает, утыкаясь лбом в мой лоб. – Если бы не эта девчонка… как её?
– Майя, – шепчу я, едва узнавая собственный голос.
– Не важно. Буба, я бы себе этого никогда не простил.
Меня трясет. От его честности, от этой неприкрытой правды, от того, что он смотрит прямо на меня, не прячась за привычной маской льда. Сердце колотится в самых ушах, выбивая рваный ритм. Кажется, я таю в его руках, превращаюсь в жидкость.
Но один вопрос, который мучил меня весь вечер, срывается с губ раньше, чем я успеваю его остановить:
– То есть… ты… Иру… ты её не рассматривал всерьез?
Матвей скалится – хищно, зло, с издевкой. В его глазах что-то дикое, неразгаданное. Облизываю пересохшие губы, не в силах отвести взгляд. Он читает меня, мои невысказанные слова, мои страхи и желания. Снова приникает к моим губам – медленнее, глубже, почти мучительно. Его руки скользят по моей коже, прикосновения словно обжигают.
Внутри что-то переворачивается, рушится привычный мир. Теряю опору, единственное, что существует – это его взгляд, его прикосновения, его голос, проходящий по нервам. Жалкий стон вырывается из горла, прежде чем я успеваю его подавить.
Не знаю, откуда берутся силы, но я делаю несколько шагов назад, отстраняясь. Матвей замирает, окидывая меня темным, вопросительным взглядом.
Смотрю ему прямо в глаза. Освобождаю руки, позволяя футболке соскользнуть на пол. Это не вызов, это заявление. Изучаю его реакцию, пытаясь прочитать его мысли. В этот момент чувствую, как внутри наконец затихает та маленькая, обиженная девочка, которая жила во мне годами. Этот рубеж пройден. Я готова отпустить прошлое.
