Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 18 страниц)
Глава 26. Мирослава
Я просыпаюсь так, будто меня мягко вытолкнули на поверхность. Несколько секунд смотрю в потолок, не моргая. Пытаюсь ухватить хоть одну деталь, которая докажет: вчерашнее – не сон. В комнате царит искусственный полумрак, и только узкая лента света под потолком намекает, что день уже в разгаре.
Воздух здесь густой, каждый вдох дается с трудом, но в нём есть что-то терпкое, родное. На задворках сознания вспыхивает: я не дома. Я в его квартире. На его диване. В его одежде.
Иногда любовь оставляет нас в точках, куда разум просто не успевает добежать. Я чувствую не сожаление, а хрупкое послевкусие момента – он ещё не остыл, но уже перестал быть простым. Пытаюсь собрать воспоминания в кучу, как осколки разбитого зеркала, чувствуя себя героиней французского романа, потерявшей все ориентиры.
Слегка пошатываясь, подхожу к окну придерживая сползающие с бёдер штаны и рывком отдёргиваю тяжелые шторы. Свет вливается в комнату ослепительной волной. Замираю, упершись ладонью в холодное стекло. Город внизу раскинулся в стеклянно-бетонной чаше. От высоты двадцать четвертого этажа кружится голова – приятно и чуть пугающе, как на пике па-де-де, когда партнёр поднимает тебя выше, чем ты ожидала.
Прослеживая путь серебристого тумана, который вот-вот должен рассеяться, но всё ещё мягко обволакивает мосты, крыши и автотрассы, я ловлю себя на мысли: всё вокруг движется, дышит и плывёт – словно живое. И всё бы хорошо, если бы Матвей был здесь.
Но его нет.
Первое, что я чувствую по этому поводу, – острый укол под рёбрами. Я на его территории, но это не мешает мне ощущать себя покинутой. Обида «брошенной» девочки и холодный «отказ», знакомый взрослой женщине – это разные языки боли. И я сейчас говорю на первом, чувствуя себя потерянной в чужой песочнице.
Гул пустой квартиры, его запах, небрежно брошенная на стул толстовка – всё вдруг приобретает оттенок тревоги. Словно что-то важное упущено, сорвалось или спрятано между строк. В груди настойчиво поднимается сомнение: а был ли вчерашний вечер таким, каким я его помню?
Прислонившись лбом к холодному стеклу, я позволяю памяти развернуться киноплёнкой, выхваченной из тубуса. Вспышки пролетают вереницей моментов: ошарашенное лицо Матвея после прогона; его руки; моя истерика в машине из-за флирта с Вязевой. Клуб. Пустой трёп за столом. Тихий и важный разговор с Майей, открывший мне глаза на собственное ребячество. О последовавшем позже несостоявшемся изнасиловании я стараюсь не думать – память стыдливо перешагивает через этот мрак.
А вот на нашем с Мо безумии я «подвисаю». Кожа до сих пор помнит всё, вспыхивая в тех местах, где он касался и целовал. Его горячее дыхание у моего уха, требовательность губ – обжигающих, как глоток крутого чая. Он пробовал меня на вкус так, словно я была самым желанным десертом в его жизни.
Никогда не думала, что ожидание продолжения может ранить сильнее, чем финал. Но вот оно – живое доказательство, пульсирующее в груди. Остаётся лишь воображать, чем бы всё закончилось, если бы не телефонный звонок. Тот резкий, абсурдный разрыв реальности.
Новость, звучащая как заголовок желтой прессы: Савелий Савин в коме.
Жалости я не чувствую – ни капли. После его выпада это стало бы предательством самой себя. Но состояние Савы, эта внезапная «отключка», тянет за собой ворох неприятностей.
«Я уважающий себя спортсмен… Мне есть что терять».
Матвей мог серьёзно травмировать Савина. И всё из-за меня. Вина впивается под кожу, и я начинаю лихорадочно накручивать себя: что будет, если правда вскроется? Тревога – это ведь тоже вид ревности. Только ревность к последствиям, которые я не в силах контролировать.
Я резко отстраняюсь от окна, словно мои мысли могли оставить на нём след. Нахожу свой клатч, а рядом – записку.
«Я в зал на тренировку. Не теряй».
Сложно вспомнить, когда я в последний раз видела что-то, написанное Матвеем от руки. Почерк у него красивый. Всего несколько слов, нацарапанных наспех, будто писал на бегу, но именно эти мелкие закорючки на мгновение растапливают внутри лёд. Становится теплее. Спокойнее.
Хотя… нет. Не до конца.
Любовь к Аристову никогда не давала и грамма покоя – она лишь выкручивала громкость паники на максимум, заглушая всё по-настоящему важное. Тревога расползается внутри чернильной кляксой. Где-то между строк всё равно сквозит недосказанность. Сомнение. Мелкая заноза: он снова от меня отказался. Пусть не так безапелляционно, как в первый раз, но итог один.
Я ведь давала ему сигналы. Настолько прозрачные, что их распознал бы даже человек, понимающий только язык жестов. И пусть я на мгновение замялась – разве это повод так быстро сдаваться? Может, во всём виноват вчерашний адреналин? И теперь он жалеет?
Накрутив себя до предела, я выуживаю телефон из щели в диване. На экране – 12:43. Охренеть… Я не спала так долго даже не помню, сколько лет.
Экран рябит от уведомлений. Мама. Сердце мгновенно сжимается. Я обещала позвонить, если задержусь. Ким вчера уверял, что утрясёт вопрос, но это не снимало с меня ответственности. Пишу ей быстро, почти не глядя на буквы: «Мам, со мной всё хорошо. Прости. Скоро буду❤️🫂».
Следующая на очереди – Ирина. Одно её имя вызывает неприятный зуд под кожей. Четыре пропущенных. И сообщение капсом: «ПЕРЕЗВОНИ СРОЧНА».
Через «А». Зашибись.
Закрываю глаза. Меня всегда раздражали безграмотные люди: там, где у меня случается драматическая пауза, у неё, видимо, наступает орфографическая. Раньше её лингвистический кретинизм меня почти не волновал, даже забавлял. Я успела привыкнуть к её вечной лёгкости и этой яркости, которая брызжет во все стороны. Ира понравилась мне сразу – своей искренностью и тем особым взглядом на мир, будто тому крайне повезло, что она в нём есть. Наверное, именно поэтому сейчас…
Сейчас внутри что-то нехорошо перекатывается. Словно глубоко загнанная щепка, которую я сама же по тупости туда вогнала. Может, боль от любви – это и есть та самая заноза, которую невозможно вытащить, не расковыряв рану еще сильнее.
Я ведь прекрасно понимаю: Ира не виновата. Это я сама раскачала эти качели. Сама познакомила их. Сама промолчала, не сказав вовремя, что он – под запретом. Закрытая территория. И злиться я должна на себя.
Мне отчаянно хочется верить: если мы поговорим, мы сможем остаться подругами. Теми самыми «двухнедельными» приятельницами, у которых внезапно обнаружилось слишком много общего. Хочется верить, что моё «под запретом» станет законом и для неё. И мы снова будем смеяться, как в тот день в кафе, когда она пролила чай и философски заметила, что жизнь – это тоже «прАлившийся» чай, только горячее.
Вроде бы договорилась с собой. Откуда тогда эта свинцовая тяжесть и желание отложить любые контакты? Важное не обсуждают по телефону, а идти на встречу мне не с чем. Какие мотивы у Матвея? Что между нами вообще есть, кроме вспышки?
Вчера всё казалось другим. Обжигающим. Безоговорочным. А потом – секундный щелчок, и вот мы уже сидим рядом, почти как друзья. Смотрим мультфильм, как в глубоком детстве, и от недавней страсти не осталось и следа.
«Вот где собака кость зарыла!». Я не могу ничего предъявлять Ире. Я не представляю, что связывает меня с Матвеем в реальности.
Поочередно смахиваю уведомления: Пашка. Майя.
Пашке – игнор. Поговорим завтра на тренировке. А вот Майе набираю сразу.
– Ну что, жива после вчерашних зверств? – она снимает трубку на третий гудок.
Майя не скупится на краски: смакует сплетни, которые теперь железно будут висеть в воздухе «Большого». Я не сомневаюсь: Матвей произвел фурор. Кости нам перемывали виртуозно. Вердикт коллег почти единодушен: у Аристова каждый вечер «премьера», а уход в компании двух подруг для него – событие настолько будничное, что сравнимо с вечерней гигиеной. Матвей стал звездой кулуаров быстрее, чем мы миновали охранников.
Что ж, – « Это Россия, детка!». В Америке всем было бы фиолетово. Здесь же попробуй докажи, что Иру мы отправили домой.
Про Савелия Майя говорит прямо: нос разбит, губа распухла, был пьян. Ушел молча, а через час его отец уже поднял на уши службу безопасности. Главное – никто не знает, кто именно разукрасил этого придурка. Савин в коме, и хвала всем святым – не из-за Матвея. Он попал в аварию, потому что нехрен садиться за руль в невменяемом состоянии.
Повисает тишина. Как бы я ни храбрилась, поджилки начинают трястись. Мир слегка наклоняется, будто кто-то рывком скосил горизонт.
– Мира? – зовет Майя.
– Я здесь. Просто перевариваю.
– Понимаю. Ладно, приходи в себя. Остальное разберем завтра.
Звонок обрывается. Постучав ребром телефона по подбородку, я все же набираюсь смелости позвонить Матвею.
Он сбрасывает. Один раз, следом – второй. А через несколько секунд прилетает текстовое: «Занят».
И это сообщение сеет больше сомнений, чем успокаивает. Будь он действительно на тренировке – он бы не взглянул на экран. Не стал бы сбрасывать. Не стал бы писать.
Но он пишет. И смотрит. А значит – он полностью контролирует и этот диалог, и нашу дистанцию. В отличие от меня.
Глава 27 . Мирослава
Волнение разрастается внутри, как плесень. Когда он уехал? Почему… сбрасывает?
И словно в ответ на мои мысли, вселенная подает знак. Трель входящего:
«Ирочка🫶🏼».
Бегать от неизбежного глупо. Отвечаю.
Ира, наполовину мертвая от похмелья, жалуется, что не помнит ничего. Она не знает ни про туалет, ни про драку. От матери она знает лишь одно: домой её привез не «Мот». Клятвенно обещаю себе поговорить с ней завтра. Но вся непринужденность улетучивается с вопросом:
– Кстати, а ты где ночевала?
Дыхание перехватывает. Ира поясняет с легким раздражением:
– Я до тебя не дозвонилась и набрала на домашний. Трубку взяла твоя мама. Сказала, что тебя нет со вчерашнего вечера. Ну, колись, кого ты там встретила?
Я открываю рот, готовая выдать легенду, но не успеваю. Ира вдруг взвизгивает:
– Ой, мне Мот звОнит! Он обещал и приехал за мной! Представляешь?! А я даже не собралась!
Следующий кусок её монолога пролетает мимо ушей. Мо приехал к ней. Он сейчас у неё. Не на тренировке.
– Ну, ничего же, если он немного подождёт. Спасибо тебе, он очень клёвый! Обнимаю, целую. Всё, пока!
Короткие гудки вонзаются в висок почти физической болью. Когда связь обрывается, я опускаюсь на край дивана и снова набираю Матвея. Тщетно. Сухой щелчок сброса. Тишина.
Всхлип вырывается сам собой – тихий, злой. Ухватившись за пояс огромных штанов, я почти срываю их с себя. Носить его одежду сейчас, когда он… где-то там? С ней? Гневно топчусь на месте, вспоминая: моя одежда в лоскутах, переодеться не во что. Выкрикнув ругательство, я натягиваю штаны обратно, набрасываю пальто и втискиваю ноги в туфли.
В зеркале отражается потрёпанная жизнью эксцентричная модница. Да и пофиг. Устало выдохнув, я выхожу и на прощание луплю дверью. С появлением Аристова в моей жизни привычка хлопать дверьми стала моей маленькой визитной карточкой. Перемены настигли меня слишком стремительно. Я наивно полагала, что задержусь в тишине его квартиры, как в мягком кресле. Но тишина не окружила меня – она во мне поселилась. Без спроса и договора аренды.
Дома я стремглав лечу в ванную, не поднимая глаз на семью. Бросаю дежурное «привет» и проскальзываю мимо них тенью. Только за закрытой дверью я, наконец, позволяю себе зареветь, прячась за шумом воды.
Через десять минут накрывает снова – так резко, что я сгибаюсь пополам. Сдираю с себя одежду, всё ещё пахнущую его апельсиновым гелем. Рву ткань так, будто она жжёт кожу. Исступленно выдраиваю кожу конжаковой губкой и любимым «Бюбхеном». Хорошенько выдраив себя продолжаю стоять под душем, хотя вода давно не помогает.
– Ну и тварь же ты, Аристов, – шепчу я в пустоту.
Так и знала, что не стоит верить сказкам. Хотя не было никаких сказок. Матвей мне ничего не обещал. Это я всё сама дофантазировала. Вдоволь наплакавшись, решаю: хватит. Хватит подпитывать эту болезнь.
Говорят, первая любовь – это шрам. Жаль только, никто не предупреждает: иногда это не шрам, а открытая рана, в чудесное исцеление которой так хочется верить. Смотришь на глубокий разрез, которому явно нужны швы, и всё равно надеешься на силу перекиси и зелёнки. Но это не работает. Не заживает. И болит слишком долго – иногда годами. Глядя на это месиво, понимаешь: дело не в самой любви. Дело в том, что она оказалась долговечнее, чем человек, который её вызывал.
Вся моя напускная воинственность слетает, стоит мне увидеть телефон на стопке чистой одежды. Несколько пропущенных. От него.
Да чтоб тебя, Фигаро. Неужто и до меня очередь доскакала? Быть «запасным аэродромом» я не собираюсь, но и чахнущей цаплей перед ним выглядеть не хочется. Полная яда, я быстро печатаю ответ:
«Прошлая ночь была ошибкой. Вспышкой адреналина. Давай просто забудем. Я дома, у меня всё хорошо».
Следом – еще одно:
«Надеюсь, этот инцидент не отразится на нашей дружбе. Чупа-чупс, мир и жвачка? 😄»
Две синие галочки сигнализируют о прочтении моментально. «Чтоб ты днём так же быстро реагировал». Статус «печатает» то появляется, то замирает – будто Матвей строчит целую простыню. Но спустя десять минут его ответ лишает меня дара речи.
Нет, я не ждала оперных монологов или раскаяния в стиле «я был потерянным пельменем без начинки». Я реалист. Если человек всю дорогу играл в молчанку, логично, что в финале он выдаст не исповедь, а субтитр.
Но присланное им «ок» – это какая-то издевка. Будто не сердце треснуло, а мне подтвердили доставку пиццы. Лимит внутреннего текста у человека – одна буква на чувство.
Суставы выкручивает от жгучей обиды. Держусь только на остатках воли.
– Ну и чёрт с тобой, – шепчу почти беззвучно. – Подумаешь… первая и единственная любовь.
Говорю – и сама слышу, как фальшиво это звучит.
– Плевать.
И на удивление – сердце соглашается. Не полностью, но хоть немного. Достаточно, чтобы расправить плечи и выйти из ванной. Впереди ужин с семьёй. Тёплый свет кухни. Мамин голос. И одна маленькая мысль, слишком тихая, чтобы признать её вслух: это ещё далеко не конец моих мучений.
Хотя сейчас мне очень нужно сделать вид, что я верю в обратное.
Глава 28. Мирослава
– Мирочек… что случилось? Ты…
Мама стоит у плиты – привычно, уверенно, в своём маленьком королевстве, где всё всегда под контролем. Она проходится по мне придирчивым, сканирующим взглядом. От кого-кого, а от неё скрыть внутренний разлом не получится.
– Ты в порядке?
Слёзы, которые, как я думала, были выплаканы еще двадцать минут назад, снова выкатываются. На этот раз тихо, без надрыва и истерик. Потому что нет, я не в порядке. И пытаться доказать обратное бессмысленно. Точно не ей.
Всё то, что я пыталась удержать внутри – обида, страх, унижение и какие-то невозможные надежды – вдруг вырывается наружу вместе со шмыганьем носа. Едва слышным, будто я сама его стыжусь. Мама с вибрирующим звоном бросает ложку в раковину, подходит и аккуратно касается моего плеча.
– Мирочек… – а спустя мгновение тише: – Солнышко, иди сюда. Давай поговорим.
В её объятиях по-прежнему уютно – как в облаке из ванили, корицы и кардамона. От мамы всегда пахло выпечкой. Так она прижимала меня к себе когда-то давно, в те теплые, почти стёртые временем дни, когда я еще была совсем маленькой и прятала лицо у неё под подбородком.
Это всё те же объятия крепкие, безусловные, не требующие лишних слов. Я не чувствовала их четыре года. Казалось, их бережно вынули из архивов памяти, стряхнули пыль и вернули мне. И вдруг стало ясно: для неё я всё ещё ребенок. Её девочка, которую можно просто прижать к себе, залечивая любую беду одним своим теплом.
И неважно, что именно болит – сбитая коленка или сердце, расцарапанное в кровь собственными ожиданиями. Главное, что рану всё ещё можно «обдуть» любовью.
От понимания, что я не одинока, реву белугой. И мне абсолютно плевать, какой жалкой я сейчас выгляжу. В том и соль: перед ней не нужно быть идеальной, взрослой, «вольфрамовой» леди. С мамой можно как в детстве – если она рядом, значит, всё поправимо.
Опустив взгляд в чашку, я решаю: про Савелия – ни слова. Мама не должна об этом знать. Пусть эта грязь останется за порогом, я не хочу приносить её в дом.
Она усаживает меня за стол, где тут же материализуется россыпь розеток с джемом и мёдом. Мама заваривает свой особенный травяной чай – в сущности, бесполезный: я всё равно чувствую только горечь. Но обидеть её отказом – последнее, чего мне хочется. Она всегда включает «режим чайной церемонии», когда ей кажется, что сердце у кого-то болит сильнее головы. Это её язык любви.
Щёлкает выключатель – огонь гаснет, следом затихает вытяжка. Кухня будто выдыхает вместе с ней, погружаясь в тёплый полумраку. Мама ставит передо мной фарфоровую чашку. Пар медленно поднимается и замирает в неподвижном воздухе. Она не торопит, не засыпает вопросами – просто ждёт. И в этой тихой заботе столько тепла, что моё «я» окончательно размягчается. Хочется выложить всё. Даже то, что годами пылилось в самых глубоких тайниках.
Не боясь осуждения, я начинаю говорить. С самого начала. С той далёкой, почти детской влюблённости, которая со стороны казалась милой и смешной, но на деле смяла меня ещё на взлёте. Рассказываю, как уезжала в Штаты, как по кусочкам собирала себя заново, склеивая трещины и заново училась дышать без боли.
Признаюсь, как мне страшно проходить этот путь во второй раз. Страшно позволить себе чувствовать – и снова не справиться.
Я предельно открыто делюсь всем, что связано с Мо. О том, как заигралась и в итоге переиграла саму себя. Про Иру. Про то, что не уверена, смогу ли простить ему интрижку с ней. Он ведь должен понимать, какой это удар – его отношения с кем-то из труппы. А уж тем более – с Вязевой.
Мама слушает, не перебивая ни снисходительной улыбкой, ни лишней жалостью. Когда я умолкаю, она долго и внимательно всматривается в моё лицо, словно заново запоминая каждую черту. Её глаза мягкие, но удивительно цепкие. В этом взгляде нет приговора – только глубокое, тихое участие. И от этого мне одновременно стыдно за свою хрупкость и до слез спокойно: здесь эту хрупкость можно не прятать.
– Мирок… – наконец говорит она, и в её голосе столько тихого знания, что я застываю, готовая впитывать каждое слово. – Ты ведь сама между вами стену поставила.
Мама медленно гладит мои пальцы – осторожно, словно боится наткнуться на колючую, защитную реакцию.
– Я видела, как вы оба росли, – продолжает она. – Вы всегда были одинаковыми в одном: чуть какая ссора – сразу в ракушку. Молчали. Делали вид, что всё нормально. Рубили с плеча. Вы выросли, Мирочка, а привычки остались детские.
– Мама… – я сжимаю кулаки так, что ногти впиваются в ладони. Горло перехватывает. – Он… он исчез. Опять выбрал не меня. Написал, что на тренировке, – я почти выплевываю это слово сквозь зубы. – А сам к другой поехал. И звонки сбрасывает, будто я для него – кто-то посторонний.
Тяжело вздохнув, мама смотрит на меня с тем самым усталым сочувствием человека, который видел подобное не раз.
– Мира, – произносит она моё имя так, будто пробует его на вкус, убеждаясь, что оно всё еще звучит тепло.
Улыбка трогает её губы не сразу. Сначала в глазах мелькает знакомое с детства выражение: смесь мудрой иронии и тихой нежности.
– Когда вы были маленькими, мы с твоим папой и Иваном Константиновичем только переглядывались и подшучивали: «Вот подрастут – точно будут вместе». Ты за ним хвостиком бегала, шаг в шаг. А он… – она мягко хмыкает, без тени насмешки. – Бурчал, фыркал, как умеют только мальчишки, которым неловко признаться в заботе. Но даже тогда он выбирал тебя, – мама мягко сжимает мою ладонь, напоминая, что она рядом и мне больше не нужно притворяться сильной. – Выбирал в мелочах, на которые ты не обращала внимания, и в серьезных вещах, о которых ты даже не догадывалась.
– Поговори с ним, Мира, – говорит она уже другим тоном. Не наставляет – делится. – Не через сообщения. Не через стену обиды. Лично. Ты ведь знаешь Матвея: если он что-то делает, значит, у него есть причина. Пусть порой глупая, но она есть. Он не из тех, кто рубит без повода.
Её слова оседают в воздухе спокойно, без спешки. В кухне, где огонь уже погашен, остался только тёплый свет и остывающий чай, наконец-то появляется возможность говорить честно.
– Дай ему шанс объясниться. А себе – шанс не угадывать, а услышать.
И, чуть наклонив голову, мама добавляет совсем по-домашнему:
– Иногда разговоры ранят меньше, чем молчание, Мирочек. Особенно те, которых мы больше всего избегаем.
Она вдруг шутливо хихикает и шепчет так тихо, будто открывает страшную тайну:
– Мужчины… они ведь устроены иначе, Мирочек. Мы ждем от них проницательности, а они видят только то, что мы им позволяем увидеть. Если ты закрылась, он не станет взламывать дверь – он решит, что ему там больше не рады. Если он тебе дорог – просто начни разговор. Ему сейчас не меньше твоего нужна опора, даже если он делает вид, что сделан из стали. Не прячь за гордостью то, что на самом деле болит.
Дыхание наконец выравнивается. Тяжесть в груди отступает.
От откровений мы незаметно перетекаем к готовке. Никто не отдавал команду, никто не объявлял смену темы – слова просто исчерпали себя, и руки сами нашли дело. В нашем доме много персонала, но кухня всегда была и остаётся маминым маленьким государством. Сюда не заходят без нужды. Особенно в моменты, когда ей важно занять мысли ритмом и привычными звуками жизни.
Мне достаётся разделочная доска – тяжёлая, деревянная, со следами прошлых кулинарных баталий. Крошечные царапины, потемневшие от сока овощей, мама никогда не шлифовала, считая, что память должна жить даже в таких мелочах. Лук потрескивает под лезвием, морковь хрустит громче обычного, капуста осыпается аккуратной шуршащей горкой.
Ложка звонко стучит о край сотейника, когда она пробует соус. Мама у плиты – в своей стихии. Поправляет вкус щепоткой соли, добавляет специи на глаз, доверяя только чутью: немного зиры, чуть тмина, кардамон. Масло на сковороде тихо вздыхает, встречая чеснок, и кухня моментально наполняется густым ароматом, от которого даже воздух кажется съедобным.
Пока я со скоростью черепахи дорезаю неровные куски огурца, мама достает вторую доску и встает плечом к плечу со мной. Она шинкует зелень так быстро и легко, что её движения напоминают танец, а не рутину. Видно, что процесс приносит ей почти физическое удовольствие. Она напевает что-то старое, советское, тёплое – из тех времён, когда на кухнях пели чаще, чем грустили.
Я невольно подстраиваюсь под её ритм: удар ножа, сдвиг, шорох, новый удар. Мы перебрасываемся короткими репликами – не о боли или любви, а о помидорах, которые лучше добавить позже, и о том, что огурцы режутся тоньше, если их охладить. И эта кухонная магия лечит не хуже самого глубокого разговора.
Готовка становится мостом, который сближает не хуже слов. Время пролетает незаметно, и семья постепенно стягивается к ужину.
Первым в столовую заглядывает отец – весёлый, чуть растрёпанный, привычно протирающий краем джемпера линзы своих вечных очков. За ним появляется дедушка. Суровый, молчаливый, с плотно сдвинутыми к переносице бровями. Вид, не сулящий ничего хорошего – медведя явно разбудили не вовремя.
– Дедушка, – спрашиваю осторожно, заранее предчувствуя подвох, – как сердце?
Дед выдерживает паузу – слишком длинную, чтобы она была случайной. Мажет по мне взглядом так, словно я виновата во всём и сразу. По крайней мере, мне так кажется под грузом собственного напряжения.
– С сердцем всё в порядке, – бурчит он, не поднимая глаз. – Пока работает. Как часы… старые, правда.
Опускаясь на стул, он шумно выдыхает и придвигает к себе чашку, но так и не притрагивается к чаю.
– А вот с Матвеем-оболтусом, – продолжает он наконец, глядя куда-то в пустоту мимо меня, – там аномалия. Шаровая молния, разрази меня гром. Несется, сам не знает куда, и готов выжечь всё на своем пути.
Внутри у меня что-то обрывается. Я поднимаю взгляд, пытаясь выглядеть равнодушной, но деда не обмануть – он, как и мама, видит меня насквозь.
– Матвей?.. – голос выходит тише, чем я рассчитывала. – Что он натворил?
– Завтра у него этап перед боем. Ключевой. А он ведет себя так, будто ему жизнь опостылела. Будто всё равно – выйдет он в клетку или его оттуда на щите вынесут. Никого не слышит: ни тренеров, ни меня. Стал глухим к чужой воле, Мирка. А в нашем деле это – верный путь к проигрышу.
Дед нависает над столом, уперев в него тяжелые, узловатые локти. Его взгляд становится свинцовым.
– Вчера, – он делает паузу, от которой в комнате становится тесно, – он пил. Пил, Мирка. Перед взвешиванием. Наплевал на режим, на пахоту годовую. Плеснул себе в глотку яда, будто это поможет залить то, что у него там внутри полыхает.
Последние слова вылетают почти плевком. Холод накрывает мгновенно. По спине ползёт липкая стужа, стягивая грудь. В голове звенит одно-единственное: это я. Это всё из-за меня.
– Так что, если спрашиваешь, как у него дела, – добавляет дед уже глуше, – никак. Парень летит к чертям с той же скоростью, с какой раньше выигрывал. Раньше у него в глазах был расчет, а теперь – гарь одна.
Я ловлю на себе прямой, спокойный взгляд мамы. В нём нет ничего, кроме тихого: «Я же говорила». И это добивает меня окончательно. Но именно её слова и этот резкий вердикт дедушки, становятся детонатором. Есть мне не хочется совершенно, а терять время, просиживая за столом, – преступно.
Я целую дедулю в щёку – крепко, быстро. Обнимаю ничего не понимающего, но тепло улыбающегося отца. Потом маму – чуть дольше, чем обычно, впитывая её поддержку. И почти бегом выскакиваю из столовой.
Надо поговорить.
Не потом.
Сейчас.
Через два дня у него бой. А я даже не подумала, как мои внутренние качели и эта игра в «оскорбленную невинность» могут ударить по нему.
Ключи от маминой машины оказываются в руке сами собой. Я иду на чистом автомате. В голове один ритм, бьющийся в такт сердцу: пусть мама окажется права.
Где-то фоном всплывает ехидное: «Да, Мирка, юрфак по тебе плачет». Прокурор из меня вышел бы никудышный – с таким уровнем самоконтроля я бы отпускала обвиняемых ещё до первого заседания. Просто из сочувствия.
Перед дверью в гараж притормаживаю. В зеркале ловлю свое отражение. Разглядываю его без жалости: серый спортивный костюм, широкие шаровары, объемная толстовка. Растрепанная коса и – венец моего протеста против глянца – угги.
Впервые за долгое время мне плевать. Я еду к нему такой, какая я есть. Без масок. Настоящая.
Холодный ноябрь встречает резко. Сажусь в машину, не давая ей прогреться. Сначала – к его дому. Пусто. Дверь заперта. Значит, он был здесь. Знаю это, потому что уезжая не запирала ее.
Вариантов всего два. Я цепляюсь за первый, потому что второй – тот, где Матвей сейчас с Вязевой, – я просто отказываюсь впускать в сознание. Сжимаю руль до судорог. Пусть он будет в зале. Пожалуйста.
Зал деда вырастает впереди быстро – пробки пролетают мимо, как массовка в плохом кино. Паркуюсь криво, сразу на два места. На стоянке – его Range Rover и ярко-синяя BMW Кима.
Разглядываю их минуту. Хлопаю себя по щекам перед зеркалом – чтобы «собрать» лицо. Мажу губы гигиенической помадой из маминого подстаканника – не ради красоты, а ради призрачного ощущения контроля.
Дёргаю ручку двери и на выдохе шагаю в ноябрь. К нему.
Я понятия не имею, чем закончится этот вечер: столкновением, тишиной или очередным обрывом связи. Но одно я знаю точно: стоять в стороне и ждать, пока всё окончательно превратится в пепел, я больше не могу.
Пора перестать прятаться за собственными обидами. Пришло время увидеть то, от чего я так усердно закрывала глаза.
