Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 2 (всего у книги 18 страниц)
Глава 4. Матвей
– Здравствуй, Матвей, – скользнув по мне ледяным взглядом синих глаз, тут же отворачивается. Будто я пустое место.
Всё ещё весёлый после попойки Ким цепляет в одну руку чемодан, а другой – сестру, что-то рассказывает вполголоса, вызывает у неё тихие смешки. А я плетусь чуть позади, разглядывая их спины. Не верю глазам. Ну как такое может быть?
В памяти – Хуба-Буба слюнявая, сопливая, едва научившаяся ходить и уже уверенная, что весь мир обязан учитывать её траекторию движения. Мешала она нам уже тогда – профессионально, с огоньком, доводя до тихого скрежета зубов. Помню, как у неё один за другим выпадали молочные зубы, как лоб украшали первые прыщи.
Сначала – косички в разные стороны, ноги в синяках, координация как у табуретки на льду. Ходила хвостом, исключительно с разрешения Кима. Ему нормально – не его же хвост. Моё мнение в расчёт не бралось вовсе. Так что я молча тащил эту мелочь на шлейфе: из-за Кима, из-за Ивана Константиновича, из-за тёти Насти с её безграничным доверием и взглядом «ну вы же присмотрите». С таким взглядом невозможно просто взять и скинуть Мирославу в ближайшую песочницу, даже если очень хотелось.
Пока нам с Мечниковым не стукнуло по семнадцать, её присутствие ещё можно было списывать на «ну, ребёнок». Ей тогда было одиннадцать, что ли, и это многое объясняло. А вот потом… Мы с Кимом резко решили, что выросли, дорвались до «взрослой жизни» и теперь точно знаем, как она должна выглядеть. Спойлер: ни хрена мы не знали.
Ни девчонку нормально помацать, ни за гаражами перекурить – Жвачка появлялась стабильно и строго по расписанию, как налоговая инспекция. Всё, что планировалось, тут же летело к чертям. Она была как лишний фонарный столб посреди дороги: не смертельно, но объехать невозможно, и бесит не потому, что мешает, а потому что стоит не в тему.
Сейчас, конечно, смешно. Тогда – ни разу.
Помню один из первых провалов – у школьной аллеи. Мы с Кимом почти подрулили к двум старшеклассницам. Всё шло гладко.
Пока не пришла она. Десятилетняя чувырла. Под майкой напихана вата, чтоб было «как у взрослой». Выглядело это забавно, потому что жадничать она не стала – налепила себе уверенную двойку, что с её пропорциями смотрелось как полный кринж, вызвавший стадный ступор.
– Ой, глянь, «модель», – хихикнула, отмирая, одна.
– Хорошо хоть не шарики воздушные, – добавила вторая.
Жвачка не плакала. Только губу прикусила. Уже в те времена она почти никогда не показывала подобную слабость. И так взбесило меня то, как над ней издевались, что сорвало крышу.
– Завалите обе, – сказал тихо. – У неё сиськи вырастут. У вас – мозгов уже не прибавится.
– Она же малолетка, чё ты её… – начала одна, но под моим взглядом осеклась.
– Я истерик не люблю, – бросил, прогрессивно раздражаясь. – А вы сейчас начнёте второй Ноев потоп.
И всё. Развернулись и ушли, шипя, наши несостоявшиеся подружки. А Жвачка подняла на меня глазюки свои – огромные, блестящие, будто в них держалась обида, но поверх неё – облегчение и что-то непонятное.
– Мо… – просвистела сквозь щербинку. – Спасибо…
– Вату убери, тупица. Выглядишь как больная, – буркнул и пошёл вперёд.
Чтобы она не заметила, как у меня трясутся пальцы от злости на неё. Но уже через пять секунд были слышны быстрые шаги – догоняла. Как всегда.
Ким тогда появился откуда-то сбоку, хлопнул по затылку:
– Отвлёкся на секунду – а ты уже всё продолбал, Моть.
Пока я матерно отправлял друга на встречу с чёртом, прошмыгнувшая между нами Жвачка, как ни в чём не бывало, уже прилепилась к моей ладошке.
Или тот случай с собаками за гаражами. Мы шли туда без неё. Ну… как «без неё». Она прилипла по дороге.
– Жвачка, разворачивайся. Там бродячие псы, – рявкнул я.
– Не боюсь! – чесала с напускной смелостью она.
Через пару минут дворняги и правда выскочили – одна хромая, другая плешивая и смотрела так, будто мы ей должны не меньше палки сервелата. Жвачка застыла. Побелела. Пальцы задрожали, роняя конфеты.
– Мо… мне страшно, – шепнула она.
И всё. Я уже перед ней. Даже не помню, как ноги вынесли. Рычал на собак, руками махал, сжимая камень. У самого голос от страха ломался, когда отгонял прыгающих на нас псин, швыряя в них всё, что было под ногами. Когда две мохнатые дуры свалили, я лично был готов придушить малую.
Едва развернулся прочесть ей инструкцию к эксплуатации головного мозга, как ощутил боль и жжение в руке.
Кровь. Хрен знает как, но одна успела цапнуть. А заметил не сразу – потому что на адреналине боль была еле ощутимая, да и испугался я порядком, но не за себя.
– Ты цела? – спросил у трясущейся малявки. Кивнула – и ладно.
– Мот, ты псих. Они же кусаются! – выдал очевидное вспыхнувший из ниоткуда Ким.
– Да ну нах, не может быть. А ты где шлялся? – пробормотал я, глядя на руку.
Потом была зелёнка, крик тёти Насти и моей мамы, лекции Ивана Константиновича и уколы. Много уколов. Как будто меня бешеный лис погрыз. Как следствие – никакого пива за гаражами.
Но больше всего меня бесило то, как она смотрела на меня – как на героя. А я никогда не хотел им быть. Просто… почему-то привык ставить её выше всех.
Себе объяснял: делаю это из-за Кима, из-за тёти Насти, из-за Константиновича. Так я думал долгие годы. Пока в ту ночь это всё не поехало под откос и не превратилось в её мокрое: «Я люблю тебя…».
Тогда-то я и решил – хватит. Обрубил и забыл на годы. Но сейчас… прокручивая старую хронику – сопли, косички, прыщи, вату – не могу поверить. Как из Даффи Дака она превратилась в Одетт из «Принцессы Лебедь». Её любимый мультик, кстати.
Блядь, ОТКУДА я это помню? ЗАЧЕМ мне эта инфа?
Глава 5. Матвей
Затормаживаем у выхода.
Ким разворачивается корпусом вместе с ней – и она смотрит прямо на меня. Я встречаюсь с этой синей бездной. Внутри – холод, удивление, что-то острое, незнакомое. Меня просто вышибает, будто воздух выбили из лёгких.
– Ты чё там плетёшься? – смеётся Ким. – Догоняй.
Догоняю парой шагов. А чуть позже – уже в своей тачке – чувствую себя таксистом. Мечниковы развалились в обнимку сзади и общаются между собой, будто меня здесь нет. Я наблюдаю за ней в зеркало, периодически натыкаясь взглядом на северный Ледовитый. Определённо, она больше не Даффи.
Голос стал мягче, увереннее. Манера говорить – женская. А глаза… синие, огромные – прежние. Только глубже. Хитрее. И в них что-то такое, от чего внутри поднимается импульс. Слишком горячо и опасно.
Её лицо – уже не детское: высокие острые скулы, крохотный вздёрнутый носик и пухлые, вишнёвые губы, которые хочется попробовать на вкус. Шея тонкая, ключицы проступают, плечи расслабленные – но я уверен, напряглись бы от лёгкого прикосновения моих пальцев.
Блядь. Привставший член неприятно упирается в джинсовую ткань.
Чёрт, я вижу в ней женщину. И в голове мелькают вещи, которые я хотел бы сделать, если бы… если бы всё было иначе. Усмехаюсь своему немому «нет» на её вопрос – «могла бы понравиться, если б не возраст». Ирония у судьбы, оказывается, существует.
– Матвей, – ловит меня с поличным, – если это не будет проблемой…
Она сглатывает, и жилка на шее подрагивает, вставляя меня сильнее, чем хотелось бы. – Завези, пожалуйста, в супермаркет и цветочный. Хочу купить маме букет. И что-то к ужину…
– Без проблем. Мелкая.
От моего обращения она вздрагивает и опускает плечи.
– О! Давай шоколадок накупим и посмотрим что-нибудь стрёмное, типа «Ключа от всех дверей»! – Ким щекочет её, пересчитывая рёбра, а мне вдруг хочется выкрутить ему руки.
– Можно, – смеётся она, отпихивая его, – но у меня режим. Шоколад – не лучшая идея. И потом, не хочу мешать вашим пацанячьим планам.
– Тю, брось. Какие планы, – заявляет Ким. – Тебя не было больше четырёх лет дома. Нет, ты это слышал, Моть? Раньше не отогнать было ссаными тряпками, а теперь внимание выпрашивать надо.
– Так говоришь, будто не прилетал ко мне по несколько раз в год, – смеётся она. – Мы же не потерялись. Всегда на связи.
Я вообще впервые слышу, что Ким летал к ней в Штаты. И эта новость неприятно колет. Хотя ещё с утра мне было абсолютно параллельно на жизнь Жвачки. Видимо, всё, что с ней связано, я так долго и старательно глушил, что просто перестал слышать.
– Тогда окей, – улыбается она с лёгким, приобретённым на Западе акцентом. – Пусть будет ужастик.
Её «окей» звучит как точка, после которой спорить не хочется. Я просто киваю и поворачиваю к ближайшему супермаркету, ловя себя на мысли, что впервые за вечер перестал думать о времени.
В супермаркет мы влетаем как озорные анимашки – Якко, Вакко и Дот. Мы втроём когда-то взахлёб смотрели этот мульт в огромной гостиной Мечниковых, грызя яблоки и споря, кто кем будет. Ким – конечно, Якко, хотя, как по мне, этот редкостный болван до него не дотягивал. Мирослава – Дот. Такая же чума болотная в розовой юбке. Мне оставался Вакко: бешеный, шумный, больше котируемый с Кимом.
Мы выгребаем полмагазина вредной дряни: чипсы, мороженое, батончики, шоколадки, которые она «вообще-то не ест на своём режиме». Хотя какой у неё, нахер, режим? Бу так смешно трогает каждую плитку, торгуясь с собой: «Ну одну можно?»
Не отходя далеко от кассы, заруливаем в «Маленькую Флоренцию» и покупаем самый огромный букет – пахнущий майскими садами, в которых когда-то тырили фрукты. Вот уж не думал, что меня так накроет ностальгической лихорадкой.
Закончив с мини-шопингом, чешем к тачке – пора выдвигаться к посёлку, чтобы успеть на ужин. Я не сразу замечаю, что Мира идёт между нами, перекладывая покупки из руки в руку. Ким дурачится, цепляет её за локти. И на секунду действительно кажется, что мы идём не из магазина, а из детства. Я просто смотрю, как она шагает. Как улыбается и смеётся. И не понимаю, когда именно во мне всё так поменялось по отношению к ней.
У дома торможу на привычном месте – рядом с машиной Константиныча, которая, как всегда, караулит двор. Каждый раз, думая о старике, удивляюсь, как он умудряется быть жёстким тренером, добродушным и улыбчивым семьянином и мягким мужем, хранящим память о жене верным псом даже после её смерти.
Помню, лет в восемнадцать я спросил его:
– Почему ты второй раз не женился?
Он улыбнулся, посмотрел пристально, но задумчиво, а потом со всей серьёзностью выдал:
– Матвей, если мужик венчался – это не про чувство. Это про слово. Сечёшь, парень?
– Там, – он постучал себя в грудь, – и там, – поднял глаза вверх.
– Я Ниночке пообещал. Придёт час – она меня спросит: держал слово?
– И что я ей скажу? «Да это всё было так… несерьёзно»?
– Лучше одному, чем предателем, Матвей.
Эти слова тогда зашли глубоко. С тех пор мне проще жить одноразово. До тех пор, пока не встречу свою «Ниночку». А распыляться на левых баб – какой смысл?
Хлопок двери выдёргивает из размышлений. Ким, выскочив первым, навешал на себя пакетов и, подцепив гигантский букет, покачиваясь, топает к дому, как доярочка с коромыслом. Усмехнувшись, иду к багажнику, достаю чемоданы, игнорируя протесты «взрослой, самостоятельной» Жвачки.
Привычка тащить её рюкзак оказывается сильнее меня. Всегда таскал её позорный розовый ранец с балеринами – потому что, видите ли, уставала липучка. Вот и сейчас тяну её чёрный чемодан. Мышцы помнят. Мозг не возмущается. Инерция, бляха-муха.
Мира пытается забрать ручку, но я уворачиваюсь и пресекаю эту дурость, отстраняя её лёгким движением. Не то чтобы я дохрена джентльмен, но именно сейчас позаботиться о ней кажется чем-то крайне важным. Сердце дёргается, как от подсечки, когда в моменте наши руки соприкасаются. Её тоже цепляет – замечаю, как темнеет взгляд и зрачки расширяются.
Мечникова соглашается на помощь и быстрым шагом идёт к коттеджу, на крыльце которого нас уже встречает всё семейство.
Тётя Настя обнимает всех подряд, включая меня, подкидыша. Восхищается букетом.
– Проходите…
– Я не буду, не хочу нарушать…
– Ты чё несёшь, Матвей? – в унисон возмущаются дед и тётя Настя. Константиныч смотрит укоризненно. Я реально сморозил чушь.
Поглядываю на Мирославу, стоящую чуть в стороне и отводящую взгляд. Не до конца понимаю её реакцию и поведение по отношению ко мне. И вдруг становится до смешного интересно – а не завяли ли её помидоры, когда-то посаженные для моей персоны?
– Так, всё. Отставить, – рычит тренер и тянет меня в дом, вырывая из бурного потока одной навязчивой мысли: здесь ты свой.
Поддаюсь и захожу в пространство, где всё знакомо – обстановка, мебель, запахи. В голову прилетает чувство, будто никуда и не уходил. Хотя по факту вернулся сюда, как и Жвачка, впервые за четыре года.
Глава 6. Мирослава
Долгий перелёт, смена часовых поясов плюс встречающий меня Аристов – равно нервное истощение. Особенно если взять в расчёт обжигающие, как горячий шоколад, взгляды. И поведение – такое нетипичное для Матвея, которого я знала. Оказавшись в родных пенатах, я как можно безэмоциональнее и спокойнее извинилась – и поднялась наверх. Я просто вышла из боя, в котором меня никто не имеет права заставлять участвовать.
Ладно, Мирка, кому ты врёшь?! Сбежала ты, трусиха.
Старые ступени под ногами скрипнули – те самые, со второго этажа в моё детство. Звук, от которого в груди всегда поднимается тёплый, тихий дым.
Закрыв за собой дверь комнаты, опираюсь на неё спиной и выдыхаю гораздо свободнее. Да, я ушла. Но не из слабости – из трезвости. Опять вру сама себе и успешно ведусь на этот малодушный обман. Смешно. Я же правда думала, что всё прошло. Четыре года дисциплины и гонений.
Четыре года моё тело было забито под завязку – репетициями, каденциями, бесконечными плие и прыжками. Я выбивала всё лишнее. Его выбивала из себя. Из разума, души и сердца. Год за годом. Но Аристов – он как таракан. Ему и ядерная зима побоку.
Стирала.
Гасила.
Но всё вернулось. Влетело на бешеной скорости, как диск для фрисби, заброшенный одним взглядом карих глаз точно по назначению. Туда, где рана казалась давно зарубцевавшейся. Ключевое слово – «казалась».
Я бы пережила его равнодушие. Даже холод. Равнодушие – лучшее, что он мог бы мне подарить. Но он смотрел иначе. Не как на «Жвачку», а как на женщину, которую хотят. От этого взгляда всё внутри меня… ну, не рухнуло. Нет. Оно изменилось. Собралось в тонкую сталь – холодную, чистую, управляемую.
Матвей остался моей незакрытой главой. Но я больше не маленькая девочка, которая любит из-под парты. Я та, кто умеет держать паузу. И – при необходимости – красиво уходить в пируэт, оставляя мужчину в растерянном молчании.
Когда NYCB и Большой затеяли обмен, я смеялась. Громко. Потому что это выглядело как идеальная подачка судьбы:
«Пора домой, девочка. Ты готова».
Я вернулась.
С гордо поднятой головой.
С титулом этуали.
С именем, которое французские критики пишут с уважительным придыханием.
И с сердцем, которое больше никто не разобьёт. Особенно он.
Даю себе честное-пречестное слово. Четыре года труда, сцены, крови, мозолей, попытки собрать себя после той ночи – всё это монотонно, медленно выстроило меня заново. Очень прочно. И никакой мудак меня больше не обидит. Даже самый идеальный.
Матвей однажды высмеял надломленную девочку. Теперь перед ним – женщина, которая умеет держать баланс там, где он будет терять контроль. И я это докажу. Я не собираюсь мстить шумно. Я вообще не собираюсь делать ничего нарочитого. Его реакция говорит сама за себя. Мне достаточно быть здесь. Быть собой. Быть такой, какой он точно не ожидал меня увидеть.
Это будет моя маленькая, тихая игра. Вежливая, аккуратная, без грубости. Он годами заставлял меня сгорать от ревности – теперь, надеюсь, отплатить ему той же монеткой. Пока не знаю как, но я обязательно что-то придумаю.
Я не хочу причинять ему боль. Хотя… может быть, самую малость. Хочу, чтобы он почувствовал разницу.
Между некогда ненавистной ему Жвачкой – и Мирославой, от которой он не отводит взгляд.
Это не вендетта. Это фрисби, который я возвращаю обратно.
И да… это приятно.
Очень.
***
Примечание автора:
NYCB расшифровывается как New York City Ballet (Нью-Йоркский городской балет)🩰
Глава 7. Мирослава
Горячие струи стекают по коже. Я закрываю глаза, собирая дыхание в один тонкий, ровный поток. Мне нужно прийти в норму. Не расплыться. Не позволить ему забрать у меня хотя бы миллиметр контроля.
Запах клубничного геля наполняет воздух – любимый, детский «Бюбхен», мой личный амулет от любых невзгод. Он остаётся на коже надолго – тёплой, мягкой дымкой, – и я тоже остаюсь тёплой и мягкой. Но только снаружи. Внутри всё давно держится на чётких, выученных движениях. Когда голова плывёт – тело работает за неё, отсекая лишнее, как острый нож.
Выходя из ванной, замечаю чемодан – заботливо поднятый наверх, пока я стояла под душем. Внутри всё моё. Вещи, которые я выбирала сама и оплачивала сама. Не потому что родители не помогали – помогали, и ещё как. Просто мне было принципиально научиться стоять на собственных ногах. Быть независимой, в том числе финансово. Почти всё, что я заработала за эти годы, давно и грамотно вложено и работает без моего участия. Забавно, но факт: я выросла именно в ту «умницу-разумницу», которой папа когда-то хвастался партнёрам.
Просушиваю кожу уверенными движениями – быстро, без нежностей, будто затираю остатки слабости поглубже в поры. Обильно смазываю себя кремами, как индейку ко Дню благодарения. Потом выбираю одежду.
Топ – простой, чёткий, подчёркивающий ключицы. Воздушный свитер-паутинка – мягкая провокация, под которой видно всё. Лосины – вторая кожа, точная линия до кончиков пальцев. Кажется, Аристову понравились мои ноги – пялился он на них знатно.
Одеваюсь медленно. Завязываю узелки, расправляю складки. Слежу, как ткань ложится по телу, и остаюсь более чем довольна выбором. Да, я надеюсь, что он это оценит.
Приятного аппетита, Матвей.
Собираю влажные волосы в низкий пучок. Пара невесомых взмахов кистью – и лёгкий макияж готов. Касание любимым стиком от MAC – на скулах появляется ровный, уверенный румянец. Пара штрихов туши – и глаза становятся глубже, холоднее. Никакого тона: перегружать кожу не хочу. Всё должно выглядеть непринуждённо, а не так, будто я старалась ради кого-то. Даже если в действительности это так.
Хрупкость – декорация. Я сама решаю, когда её надеть. Сегодня она – маска, за которой удобно прятать уязвимость.
– Соберись, – тихо говорю отражению.
Отражение понимает. Кивает, приподнимает подбородок, чуть щурит глаза – принимает правила игры.
Выбираясь из своего укрытия, начинаю различать голоса ещё на подходе к кухне. Дедов тяжёлый, низкий бас. Тягучий, насмешливый кантанте Кима. По-домашнему тёплый, бархатный голос отца. И в противовес им – глухой, уверенный баритон Мо. От него по коже бегут мурашки.
Они говорят о бое.
О Рябцеве.
О Туршанове.
Такие разговоры я слышала сотни раз – у деда в клубе, в далёком детстве, на сборах, в раздевалках, где пахнет потом, магнезией и ожиданием.
Но сейчас там его голос. И мои мышцы реагируют быстрее, чем сознание. Хотя я намеренно избегала любой информации о боях, об этом спорте, да и вообще обо всём, что могло триггерить.
Глубоко вдыхаю – как перед выходом на сцену из кулис – и иду дальше, готовая дебютировать в новой роли.
С моим появлением в дверях столовой разговор обрывается мгновенно. Не будь я в курсе темы, точно решила бы, что обсуждали меня.
Мама, взглянув на меня, светится. Папа поправляет очки, растягивая тёплую улыбку. Дед оценивает осанку, угол плеч, точность шага – профессиональная деформация у него вечная.
Мой любимый дедушка. Именно он отвёл меня на первое занятие – это воспоминание бесценно. Я очень хорошо помню его руки: огромные, тёплые, совсем не «балетные». Он поправил воротничок моей белой кофточки, разгладил лямки на спине и сказал:
– Мирочка, балет – это тоже бой. Только самый трудный – с собственной тенью.
Мне тогда было года четыре или пять. Я ничего не поняла, но запомнила интонацию – твёрдую, спокойную, будто он передавал мне что-то важнее слов.
Потом было первое занятие. Запах пыли, затёртого линолеума, скрипучая колонка, щелчки пальцами Фаины Никитичны – моего первого преподавателя. Я застревала в позициях, сбивалась с такта и пугалась собственных отражений в зеркалах: меня было слишком много. А дедушка сидел сбоку – прямой, как рейка. Не хлопал, не подбадривал. Просто был. Его спокойствие держало лучше любой поддержки.
Он приходил на каждый мой маленький концерт. Никогда не вмешивался, не давил – просто смотрел так, будто видеть меня на сцене было для него честью и самой большой гордостью. Всё, что у меня есть сейчас – каждый взлёт, каждая сцена, каждый сорванный аплодисмент – выросло на его вере, на его бесшумной, железной поддержке.
За этими воспоминаниями я незаметно перевожу взгляд на Матвея. Он смотрит внимательно. Даже слишком внимательно. Словно пытается сопоставить ту, старую, и эту – новую меня. И не находит в них сходства.
Внутри прыгаю от радости и ликования. Все складывается даже быстрее чем я могла себе предположить.
Я не отвожу взгляд. Нет нужды. Пусть смотрит, если ему так нужно.
– У нас обсуждение турнира, – поясняет мама, улыбаясь. – Матвей совсем скоро дерётся за претендентский статус.
Улавливаю напряжение. Аристову не нравится внимание – это видно сразу: плечи слегка каменеют, пальцы сжимаются до легкого похрустывания в фалангах, взгляд коротко срывается в сторону. Я подмечаю всё. Знаю ведь его как облупленного. Помню все его привычки и реакции. Это в нём не совсем изменилось.
– Удачи, – произношу спокойно. Не теплее, чем нужно. И не холоднее, чем позволяет вежливость.
– Спасибо, Жва… – он дёргается, запинается. – Мира.
Непривычно слышать своё имя – ещё и в сокращении, да из уст мужчины, который всегда называл меня иначе. Я ставлю точку: лёгкой, ровной и бесстрастной улыбкой, помогаю ему выбраться из неловкости, перевожу внимание всех на себя:
– А я подарки привезла.
