Текст книги "Жвачка (СИ)"

Автор книги: Э. Мадес

сообщить о нарушении

Текущая страница: 1 (всего у книги 18 страниц)

Жвачка
Э. Мадес

Вступление

Некоторые проблемы приходят тихо.

А некоторые на разрыв – с трубкой в руке и криком, перекрывающим басы ночного клуба.

У меня – как всегда второй вариант.

Я только закончил тренировку в зале, который знаю лучше, чем собственную квартиру. Зал Мечникова старшего– моего тренера с десятилетнего возраста, бывшего чемпиона, человека, который выбил из меня дурь, зашив в голову дисциплину, и ставшего тем, кем должен был стать мой отчим, но не стал.

Иван Константиныч сидит на лавке у ринга, перематывая себе колено старой, потёртой лентой. возраст и старые травмы стали слишком часто напоминать о себе. Он никогда не жалуется, даже когда суставы хрустят громче, чем наши груши.

– Устал, Матвей? – спрашивает, не поднимая глаз.

– Нормально. Тренировка как тренировка.

– Для тебя – да. Для остальных твой темп– смерть, – фыркает он.

Усмехаюсь, вытирая шею полотенцем. Знаю что являюсь для него главным проектом и причиной для гордости, хоть в слух не признает никогда.

– Где Ким пропал, давно его не видел? – спрашиваю, хотя знаю ответ. Догадываюсь.

– Где… – дед тянет так, будто слово «клуб» он считает матом. – Там, где его никогда не должно быть.

Поднимает на меня взгляд, цедит:

– Внук мой – раздолбай каких поискать. Что из него вышло? Пшик.

– Он неплохой боец, зря ты так.

– Был. Пока не нашёл, с кем и где пить, курить.

Пальцами показывает кавычки:

– «Железо потягать». Да что он там кроме девок тягать может…

Константиныч качает головой, но не злится – просто устал за все эти годы пытаться вытянуть Кима на уровень, который сам же и хотел для него.

– А вот ты, Матвей, – дед встаёт, подаёт мне перчатки, – моя последняя надежда.

Короткая пауза.

– Хоть кто-то из внуков оказался с мозгами.

В такие моменты у меня всегда странно внутри – вроде мужчина суровый, слова лишнего не скажет, но вот это его «надежда» для меня весит больше, чем любой выигранный пояс.

Не благодарю, просто отмалчиваюсь – между нами эта вода и не нужна.

В этот то момент телефон в кармане начинает вибрировать, а потом орёт так, будто меня ищет МЧС.

«Ким», высвечивается на экране.

Жмурюсь – предчувствие уже расползается по позвоночнику ознобом. Звонит он редко, обычно все через мэссенджеры.

– Ну? – спрашивает Мечников. – Опять этот балбес тебя стращает?

Нажимаю “принять”. И на весь зал разносится пьяный рёв:

– Мот, братик! Я проебааался! Жвачка прилетает сегодня из Штатов! А я в сиську! Понимаешь? В. Сиську!

У меня рука падает. за то дед медленно поднимает бровь расплываясь в улыбке.

– Жвачка? – повторяет он глухо. – Мирослава?

Я киваю.

– Из Штатов? Сегодня?

Снова кивок.

Он шумно выдыхает так, будто только что ударил кого-то в корпус. Странно что он не в курсе. "Закончились спокойные времена", всплывает будто банер перед глазами. И где-то в воздухе уже пахнет пиздецом – густым, насыщенным, как в раздевалке после турнира.

Только это я еще мастаб не выкупаю.

Глава 1. Матвей

Было время, когда я позволял себе выдохнуть. Редко, дозированно, почти по графику. Не сорваться в штопор, а просто выпить. Без подвигов, как у Кима, но так, чтоб дыхание выровнять. Посидеть с младшим Мечниковым – за бухлишком и трескотнёй, до того как у него фляга свиснет и он пустится фестивалить. Иногда снимал девчонку на ночь – такую, чтоб без продвижений и обязательств. Конечно, если был не сильно заёбан на тренировках.

Два дня в неделю – формальный отдых, остальное время расписано по циклам и людям. Разные тренеры, разные спарринг-партнёры, разные задачи. Ударка: бокс и муай-тай. Борьба: грэпплинг и бжж. Силовые – не для «массы», а чтобы хватало дыхания и ног на все раунды. Кому-то в дни активного восстановления позволяли растяжку и прогулки, мне Константиныч выдавал бег по пересечёнке – без скидок и разговоров, как будто усталость существовала для кого угодно, только не для меня.

Тот вечер, когда я видел Жвачку в последний раз, должен был быть моим заслуженным отдыхом. В принципе, таким он и являлся.

Ровно до момента, пока я не решил, что можно расслабиться ещё больше обычного. Потому что показалось – режим перестал дышать в затылок. Завтра выходной – расслабляем булки.

Ага, десять раз – появилась она.

Сцену помню до мелочей. Ким, сука, мгновенно испаряется, оставляя меня разбираться в одного. Я чешу затылок, на ходу вылепливая извинения девчонке, которую планировал сегодня «выгулять», обещаю вернуться через полчаса – максимум. Мол, сейчас отвезу домой малую прилипалу, сдам её старшим под подпись и продолжим наше общение в более «выгулочной» атмосфере.

– Мот, а кто это? – спрашивает Оксана. Или Оля. Не суть.

Красивая, ухоженная, с надутыми губами и взглядом, который сразу оценивает конкуренцию. Будь я послабее – её обиженная мина сработала бы. Но вместо этого я просто держу мелкую под локоть, как проблему, которую надо срочно убрать.

– Да так. Никто. Просто младшая сестра друга.

– Ну не твоя же. Оставь её. Поехали ко мне… – тянет она, слишком уверенно зная, какой эффект производит. – Поехали ко мне… Хочу тебя, Аристов.

Я вздыхаю.

– Ей шестнадцать. Её дед – мой тренер, он с меня десять шкур сдерёт. Подожди здесь. Закажи себе что хочешь.

Закинув деньги на стол, а источник головной боли под мышку, я стартанул на выход. План был прост: избавиться от липучки, вернуться и продолжить вечер так, как он задумывался. План, как выяснилось, был говно.

Не понимаю почему, но весь наш разговор отложился на подкорке слово в слово. Стоит вспомнить – и я снова там. В том коридоре, с липким светом и её тонким запястьем у меня в руке.

– Ай, Матвей, ты мне руку сейчас сломаешь! – пищит под боком малая.

– Я тебе сейчас не только руку сломаю, – огрызаюсь, не сбавляя шага. Угроза, конечно, для красного словца, но звучит убедительно. – Какого хрена ты вообще приперлась? И ещё в таком виде!

Не знаю почему, но помню всё до деталей: топик, который по задумке должен был быть платьем; шпильки выше её самооценки – а она у неё, между прочим, и так нихрена не маленькая; боевой раскрас, будто она собралась на ритуальный танец племени «ирокезов».

Сначала меня это даже рассмешило. Потом накрыла злость – потому что слишком много шакальих глаз на неё пялилось. Эта мелкая беда – ходячая проблема. К тому моменту она уже порядком задолбала делать всё «в моменте», не думая о последствиях, стабильно полагаясь на нас с Кимом как на службу спасения.

– Что это за пиздец? На кого ты похожа?

– А что не так? Полклуба так выглядит! Даже твоя мымра!

– Ша. «Мымре», в отличие от тебя, есть что туда положить, – кидаю колкость с прямым намёком на грудь. Вернее, на её отсутствие.

Интересно, сейчас она такая же бесячая плоскодонка с ветром в голове, как тогда?

– Да пошёл ты, – она дёргает руку, но только усугубляет ситуацию. Я сжимаю крепче – потерять её в толпе точно не входит в мои планы.

– Заткнись и пакуй задницу в тачку. Весь вечер обломала.

Хотя, если честно, это было сказано исключительно для неё. Напиться я не успел и не собирался. Режим – и всё такое. Больше сотки вискаря – моё личное табу, и тогда, и сейчас.

Вообще Мечникова – та ещё упёртая коза. Слёзы текут, а она их яростно стирает, будто это вопрос принципа. Лишь бы я не заметил. Но я замечаю – в отражении стекла, уже выезжая со стоянки.

– Всё, не дуйся, мелочь. Дорастёшь ты ещё до клубов…

Какие там шоколадки с водой – ей куда интереснее пачка «Durex». Её дыхание стало рваным, слишком частым, будто воздуха внезапно не хватило. Я тогда даже мельком подумал, что у неё того глядишь приступ случится. Сейчас понимаю – не приступ. Осознание. Для неё это было не про латекс. Это было про меня.

И если до этого я считал, что вечер идёт под откос, то с той секунды он полетел в пизду без тормозной системы и подушек безопасности.

Тогда я ещё не умел быстро распознавать такие моменты. Сейчас бы развернулся, вышел бы из машины, остудился, дав себе продых. Тогда – просто раздражался. Потому что всё шло не так, как мне хотелось, юношеский максимализм только что из жопы не сыпался. Сейчас я это готов признать. Тогда – ни за что.

– Это что? – она тычет в упаковку так, будто реально не понимает, что я держу в руках.

Я смеюсь. Грубо. Не потому что смешно – потому что проще отшутиться, чем признать, что ситуация становится опасно непонятной.

– Нос не дорос, – бросаю, не глядя. – Подрастёшь – узнаешь, чем взрослые дяди и тёти после клубов занимаются.

Сейчас я отчётливо вижу, как это прозвучало. Тогда – нет. Тогда я был уверен, что ставлю границу. На деле – просто трясу её перед самым носом.

Она молчит. Смотрит в одну точку, пытаясь дышать ровнее. И это, пожалуй, был первый момент, когда мне стоило насторожиться. Но я, как водится, проехал мимо стоп-сигналов.

– Ты к ней вернёшься? – спрашивает тихо. Слишком тихо.

Я щёлкаю её по носу – жест автоматический, привычный, почти братский. Самое тупое, что можно было сделать в тот момент.

– Не твоё дело, малая.

И тут всё. Вагон съехал с рельс.

– Матвей… я тоже могу. Зачем тебе эта старуха?

Я ещё пытаюсь понять своим воспалённым в хлам мозгом, что она вообще имеет в виду, как она добивает:

– Я… я люблю тебя, Мо, и хочу, чтоб ты был моим первым мужчиной.

Пиздец.

Нет, правда. Пиздец – это мягко сказано. Из меня будто вышибает воздух, в голове что-то хлопается, повреждая зрительный нерв: по-другому кратковременную темноту в глазах объяснить не могу.

Сейчас я понимаю, что в тот момент у неё внутри уже всё было решено. Тогда – я просто не сразу понял, что именно она сказала. Мозг тупо завис, как перегретый ноут.

Я – двухметровый лось, ощущающий себя взрослым мужиком, спортсмен, привыкший получать в бубен регулярно, – оказался к этому совершенно не готов.

Пока я пытался собрать себя обратно, она перегнулась через консоль. Маленькие, мокрые ладони легли мне на лицо – неловко, неумело, по-детски. И она поцеловала меня.

Сейчас, если прокрутить это назад, я чётко понимаю: это был не поцелуй. Это была попытка уцепиться. За меня. За образ. За фантазию, которую она носила в себе чёрт знает сколько.

Тогда же я отреагировал на автомате.

Резко отстранился и наорал:

– Ты совсем ебнулась?! – рявкнул так, что приборка задребезжала. – Ты что несёшь вообще? Какая любовь? Какой секс? Ты мелкая, блядь! Я тебе на прошлый Новый год Барби под ёлку паковал!

Жёстко? Да.

Перебор? Скорее всего. И про Барби я утрировал.

Но в тот момент меня реально переклинило. Потому что это уже было не про неловкость – это было про черту, которую нельзя пересекать ни при каких обстоятельствах.

– Пожалуйста, Матвей… – она тянется снова, голос дрожит. – Я не могу больше смотреть, как эти шлюхи об тебя трутся…

И да, сейчас я могу сколько угодно рассуждать о формулировках, тоне и последствиях. Тогда я просто хотел это остановить. Любой ценой. Быстро. Навсегда.

– Слушай сюда, – говорю жёстко, без интонаций. – Я нянчусь с тобой только из уважения к твоему деду. И потому что ты – сестра моего друга. Всё. Ты меня достала. Вечно под ногами, как жвачка к подошве прилипшая.

Я не смотрел на неё, но и без этого знал – там крах.

Знал, что ломаю.

Знал, что будет больно.

– Сейчас я везу тебя домой. И чтоб я тебя рядом в радиусе десяти метров не видел. Ясно? О разговоре – никому. Считай, вытянула счастливый билет. Но если попадёшься мне в радиусе десяти метров – расскажу всем. И начну, пожалуй, с деда.

Она больше не спорила. Только шмыгала носом и отвернулась к окну.

Ситуация, конечно, неприятная. Меньше всего на свете я хотел бы быть козлом, из-за которого разобьётся её сердце. В конце концов, она была для меня ребёнком, слёзы которого я оберегал всё её детство как нечто ценное.

У резных ворот дома Мечниковых я затормозил и просто ждал, пока она выйдет. Терпеливо. Молча.

Потом всё же взял под локоть – каблуки вязли в гравии, и пару раз пришлось ловить, чтобы не грохнулась.

Она остановилась у крыльца и посмотрела на меня.

Своими этими синими океанами. Так, как смотрят не на кумира.

Мне стало не по себе. Реально. Захотелось даже помыться.

– Можно вопрос? – спросила она, уже зная, что я не откажу.

– Валяй.

– Если бы не возраст… я могла бы тебе понравиться?

Ответ у меня был готов сразу.

Нет.

Но я его не сказал.

– Да, – соврал. Спокойно. Почти равнодушно.

Сейчас понимаю: это была ошибка. Маленькая, но добивающая.

В дверях появилась тётя Настя. Ахнула, схватилась за сердце, окинула Мирославу взглядом и выдала всё то же самое, что крутилось у меня в голове, только мягче и по-женски. Без злости, но с разочарованием.

– Немедленно наверх. В свою комнату.

Мирослава исчезла на лестнице, сверкая пятками, даже не обернувшись.

Тётя Настя повернулась ко мне уже другой – тёплой, привычной.

– Спасибо, Матвей. Проходи, чай попьём…

– Нет, тёть Насть. Я поеду. Меня ждут.

Я обнял её, поцеловал в щёку – женщину, которую действительно любил, как родную мать, – и вышел. Без суеты, но быстро.

В темпе Жвачки – только строго в противоположном направлении.

Тогда я был уверен, что всё сделал правильно.

Сейчас я просто знаю: именно в тот вечер что-то было сломано. И, что хуже, что-то утеряно. Не сразу заметно. Не громко. Но навсегда.

Глава 2. Матвей

– Ну наконец-то, Аристов! – Оксана дуется, но не выглядит сильно обиженной. – Я думала, ты меня бросил. Успела полбутылки без тебя выпить.

Часы на руке показывали, что времени у меня меньше, чем хотелось бы. Утром – дорога, Питер, подготовка к турниру, Мечников-старший со своими установками и режимом, тренировки до потери конечностей. И я действительно планировал провести всю ночь в компании Оксанки. Или всё же Оли. Не помню уже. Только вот запал пропал.

– Извини, – больше из вежливости, чем от чувства вины. – К тебе едем?

Она улыбается. Всё ясно без слов. Тяну её к себе, чувствуя под пальцами идеальную жопу. И всё бы ничего, вот только перед глазами вспыхивает заплаканное лицо Жвачки.

Какого хера?!

Сжимаю Оксану сильнее – она ойкает, цепляется за меня, прикусывая подбородок, водит ноготками по затылку, притягивая всё ближе. Тело отзывается, а вот голова идёт в отказ. Запускаю ладони под её платье, встречая… пустоту. Без белья. Люблю, когда девчонки без стеснений и предрассудков. Выдыхаю сквозь зубы что-то матерное. Член готов порвать ширинку. Дурь в башке кипит и шпарит.

Желания тащиться через весь город нет, как и терять больше времени. Дёргаю заведённую малышку к туалету – до дома сегодня точно не доедем. В кабинку влетаем, абсолютно не заботясь о постороннем внимании. Дверь закрываю вслепую, продолжая вылизывать её губы. На нежности ресурса нет. Хочется резко. Жёстко. Чтобы стереть вкус клубничной Хуба-Бубы, который до сих пор ощущается чужеродно.

Сажаю Оксану жопой на раковину, развожу её колени пошире. Течёт сучка, выпрашивая годную порку. Кто я такой, чтобы отказывать даме? Пока открываю упаковку, раздирая фольгу зубами, она уже справляется с ремнём и активно работает рукой – быстро, уверенно. На опыте куколка.

– Ммм, Ма-а-атвей… – стонет сладко, приспуская лиф, оголяя охуенные титьки.

Растягиваю резину по члену, вхожу одним толчком. И, уцепившись за аппетитную тройку, начинаю долбить. Трахаю – яростно, вымещая всё то, что накопилось. Всю злость и раздражение, которое подняла во мне малолетняя заноза. Оксана, конечно, ни при чём. Но удержаться не могу. О её комфорте и удовольствии не думаю вообще.

До пика дохожу достаточно быстро, разряжаюсь, выхожу, стягиваю резинку и кидаю в урну. Всё происходит как-то механически, будто я не человек, а робот какой-то. Удовлетворение не приходит, раздражение не уходит. По вискам прошибает пульс, отбивая: «я люблю тебя, Мо», «хочу, чтобы ты был первым». Не могу понять, почему продолжаю крутить слова Бубы.

– Это всё?! – восклицает неудовлетворённая красотка, когда я, не обращая внимания на её протесты, начинаю одеваться. – Ты козёл, Аристов!

Да хоть трижды. Как-то похуй. Мне домой надо. Спать. Всё раздражает: кидалово Кима, этот клуб, весь этот вечер, Мирослава со своими признаниями. А Оксана… просто попадает оптом.

Наверное, всё даже к лучшему. Не надо думать, как сваливать от неё потом. И Мечникова после сегодняшнего точно должна отвалить.

Всё же прекрасно сложилось. Тогда почему внутри так гадко?!

Мира действительно отвалила. Четыре года – ни слуху ни духу. И я до сих пор не понимаю, почему именно тот вечер помню до мельчайших деталей, будто он не остался в прошлом, а где-то застрял во мне. И ещё меньше понимаю, что чувствую сейчас, узнав о её прибытии. Желания общаться нет. Наверное.

Но любопытство – есть. И, судя по всему, это куда хуже.

Глава 3. Матвей

Промотав в голове тот вечер четырёхлетней давности, не замечаю, как долетаю до клуба, где должен забрать Кима.

– Здоро’ва, – тянет он лапу и лыбится во весь рот, падая на пассажирское. – Рейс задержали, так что успеваем. Прокладывай маршрут к «Шарику».

Отвечаю на рукопожатие коротким кивком, забираю телефон, даже бровью не веду – ни на его помятый вид, ни на то, как его после очередных «подвигов» слегка ведёт из стороны в сторону. Его образ жизни мне, мягко говоря, чужд. Но читать нотации взрослому кабану – занятие бесполезное и ниже моего прайса.

– Слушай, – Ким чешет затылок, – у нас сегодня типа семейный ужин. Может, присоединишься? Матушка будет рада.

– Пас. Может, в следующий раз. Путь до коттеджей с Жвачкой на пассажирском – это мой максимум на вечер, – улыбаюсь уголком губ.

– Хаха, ну как знаешь.

До аэропорта долетаем почти без пробок – редкое, мать его, чудо для этого времени суток. А у меня внутри будто мотор заводится: странная смесь азарта и предчувствия чего-то не очень хорошего.

Стою посреди зала ожидания и искренне не понимаю, каким фокусом Киму удалось выманить меня из машины. Я ведь чётко планировал отсидеться там – в тишине, без людей и лишних раздражителей. Но нет: «пойдём кофе выпьем» – и я, как последний идиот, соглашаюсь.

Будто не знаю, что за этим «кофе» обычно следует.

Изначально план был примитивный, почти гениальный: держаться как можно дольше и как можно дальше – от толпы, от суеты и, главное, от Мечниковой. Не лезть, не искать, не пялиться. Просто переждать.

Потому что, когда Ким что-то решил, проще идти рядом, чем потом отлавливать его по всему терминалу.

Мы оба прекрасно понимаем: когда Ким под градусом, кофе ему нужен примерно так же, как коту диплом МГУ. Нетрезвый Ким – это отдельный жанр искусства. Ходячий стендап без сценария, без цензуры и без тормозов.

С той самой детской непосредственностью, которая у него включается строго после третьего «рокса» – и отключается уже только вместе с сознанием.

Мы садимся у зоны прилёта, и буквально через пару минут он мутирует из вполне нормального двадцатишестилетнего мужика в пубертатного придурка, которому жизненно необходимо совершить какую-нибудь дичь, иначе он просто загнётся от скуки. И, сидя рядом с ним, я чувствую, как на горизонте поднимается буря уровня «красный».

– А давай по десятибалльной? Как раньше! – с горящими глазами предлагает этот дурак поиграть в игру, которую мы придумали в том самом пубертатном возрасте, когда начали обращать внимание на девчонок и оценивать степень желания вдуть. Будто от нашего желания в те времена могло что-то переломиться.

– Хер ли делать… Давай.

Развалившись в креслах напротив зоны прилёта, как два идиота, вернувшиеся в тринадцать, запускаем эту карусель долбоебизма.

Правила старые:

первые пять баллов выносим за внешний вид – одежда, обувь, причёска, лицо, фигура;

вторые пять – степень ебабельности.

Ким ловит пёструю юбку с разрезом до кромки красных трусов, разворачивается так резко, что едва не ломает себе шею:

– Ух, смотри, какая конфета, – показывает на длинноногую рыжуху в сарафане. – Четыре из пяти за внешность, балл снимаю за сандалии. И пять сверху – говорят, рыжие огонь в постели.

– Не люблю рыжих, и руки у неё толстые. Дам три и два сверху, – хохочу, вливаясь в залипушную тему. – Ну, может, три сверху, если совсем с голодухи.

Винтажных милф с уверенным жизненным пробегом мы по умолчанию записываем в «10 из 10» и ржём, как кони. Не потому что фетиш, а потому что росли на «Американском пироге» и святой легенде про мамашу Стифлера – там это был мем, а не диагноз.

Совсем мелких и всех, у кого при взгляде возникает вопрос «а паспорт-то где?», – сразу отправляем в безоговорочный pass. Без дискуссий, без философии.

И если герантофилия пролетает в формате стёба – особенно когда смотришь на бодрых романтиков в стиле «Максим Галкин и Солнцев», косящих под вечную молодость рядом с бабушками музейной ценности, – тут хотя бы всё по обоюдному согласию и с нотариусом под боком.

А вот педофилия – это уже не шутки, не мемы и не «ну там сложная история». Это уголовка, точка. Поэтому все эти мутные байки с «белыми носочками», «на донышке» и прочими шурыгинскими флешбэками пусть остаются в архивах телеканалов, которым всё равно, чем забивать эфир. Нам такого счастья не надо.

Ким кивает куда-то вперёд:

– Вот той в шортах даю пять из пяти и тройку сверху.

– Почему сверху всего три? – спрашиваю в недоумении: деваха вроде годная, – и в ту же секунду замечаю её.

Брюнетка выделяется на фоне общей массы сразу, без стараний. Укороченные розовые лосины сидят на ней вызывающе: ноги – как на анатомическом плакате, бёдра покатые, без показной качки, ровно настолько, чтобы ладонь в голове сама начала примеряться – где лечь, как лечь и что из этого выйдет.

Топ держит небольшую грудь, но соски проступают так бесстыже, что мозг на секунду зависает. Тело на недельной голодовке реагирует мгновенно и без переговоров: пах наливается, трахаться охота зверски. Автоматически прикидываю – а не подойти ли, не обменяться ли номерами. Закину Мечниковых домой, предложу пересечься. Почему бы и нет.

Её походка цепляет взгляд намертво – видимо, я пялюсь слишком откровенно, потому что она будто чувствует это: поднимает взгляд – и меня ведёт, без преувеличений. А когда она роняет наушник и нагибается за ним, не сгибая колен, всё тело коротит. В паху особенно. Фантазия тут же уходит в вариации поз, в которых её можно гнуть – медленно, долго, с чувством.

Шарю в памяти и делаю зарубку: гимнасточек у меня ещё не было. Плавная линия поясницы, округлые ягодицы, глянцевые лосины – всё это удваивает накал желания, как хороший, чёткий удар по корпусу.

– Вот той гимнастке ставлю пять из пяти и пятёрку сверху, – выдыхаю и уже собираюсь подойти, пока этот проныра меня не опередил.

– Придурок, – ржёт Ким, пихая меня локтем, поднимается и машет МОЕЙ гимнастке.

Брюнетка на секунду замирает, глаза вспыхивают – и она, взяв небольшой разгон, прыгает ему на шею.

– Кииим! – звонкое, молодое, слишком знакомое.

Он подхватывает её без усилий, как будто она весит грамм двести.

– Привет, Мирочек, – целует в висок сестру.

А я, припоминая наш последний разговор, понимаю, что вряд ли мне перепадёт такое приветствие. Внутри всё проваливается. И пока я хлопаю глазами, догоняя реальность, понимаю: у меня только что встал – на Жвачку.

Мирослава Мечникова. Ребёнок, которого я когда-то таскал за шкирку с детских площадок, заставляет мою ширинку дымиться. То, о чём говорит Ким, я пропускаю, как и несколько ударов где-то под левым ребром.

Приплыли.