Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 4 (всего у книги 18 страниц)
Глава 11. Мирослава
Выхожу из-под колосников – и сцена будто распахивается мне навстречу. Пустой зал, тёмные ряды кресел, запах пыли от декораций, свет от рабочих прожекторов – слишком яркий, до мерцающих вспышек в глазах. Здесь не спрятаться. Здесь каждое движение видно – до нервного тика в уголке глаза.
Коллеги сбиваются ближе к авансцене: кто разминает плечи, кто перебирает связку в голове, кто тараторит без остановки, пытаясь унять волнение. Партии сегодня тяжёлые – всех потряхивает.
Едва успеваю подойти к своей отметке на полу, как Савелий – мажористый придурок, у которого «во лбу звезда сияет», – стоящий чуть поодаль, резко издаёт фыркающий звук и давится воздухом.
– Да я не понял… это кто вообще? Мы что, сегодня платный вход устроили?
Голос рикошетом уходит под своды сцены. Рефлекторно следую за направлением его взгляда. И нервно закусываю губы. В полуосвещённом первом ряду сидят трое мужчин, которых невозможно спутать ни с одним типом зрителя: широкие плечи, плотная посадка корпуса, та самая «пружина» в осанке, взгляд, который не скользит – фиксирует, оценивая траекторию и амплитуду удара. А главное – ощущение, которое они порождают. Даже болтливые кордебалетные девочки стихли, стоило их взглядам зацепиться за этих троих.
Илья Баранович. Лёха Уваров. И – третий, отодвинувшийся в полутень, – Матвей.
Засмотревшись, раскусываю губу в кровь, будто уткнулась в невидимый барьер. Какого лешего они здесь в таком составе?! Или это результат моей игры для Мо был расценён неверно и дал нежеланные ростки?
Сердце, ещё секунду назад бьющее ровным репетиционным ритмом, делает сбой – ударяя мимо такта. За спиной начинают шептаться девчонки, не предполагающие, что эта троица куда ближе ко мне, чем кто-либо может предположить:
– Ты глянь… какие… – вздыхает Лия.
– Мамочки… вот это парни… – подхватывает Аллочка.
– Слышала, как Савелий сказал Пашке, – вполголоса тараторит Вика – моя дублёрша и человек, чьё «Викуся» вызывает у меня зубной скрежет. – Это профики ММА. Ух… хотела бы я, чтоб кто-нибудь из них приударил за мной.
– А что они тут забыли? – подключается ещё одна, кажется, Альбина (но не факт).
– Может, выбирают, к кому цветы на премьеру нести? – мечтательно пропевает Аллочка.
– Ага, держи карман шире. Скорее – кого уронить после спектакля к себе в постель, – обрывает Майя – тёзка моего объекта преклонения, земля ей пухом.
Савелий, подхватывая волну переглядываний, с неприятной улыбкой:
– Ох, эти ваши бойцы… золотая молодёжь. Там такой прайс на бой и рекламные контракты, что нам тут всем хором плясать до пенсии. Хотя… – он делает паузу, мерзко скалится. – Те, кто подпольно дерутся, поднимают больше. Там вообще другие цифры.
Слово «подпольно» он произносит с нарочитым весом – так, чтобы ни у кого не осталось сомнений: Савелий говорит не понаслышке. Он любит бросать подобные реплики между делом, словно не хвастается, а просто лениво подтверждает свою осведомлённость.
Натягиваю гетры выше, будто пытаюсь заглушить холодок, ползущий по голеням. Гул обсуждений растекается по залу, но тонет, не добравшись до меня.
– Ну что, красота, готова? – глухо звучит за спиной.
Павел Макаренко. Высокий, линейный, с геометрией движений, будто отточенной циркулем. Он не просто слышит моё тело – считывает. С первого касания: ладонь к ладони, вес к весу.
Мы движемся как две шестерёнки единого механизма. Он улыбчив, внимателен к мелочам – даже чересчур, – но удерживает тактичную дистанцию. В нём есть воспитанная мягкость, почти немецкая сдержанность. Я это ценю.
И потому его следующее звучит неожиданно, слегка смещая мой образ о нём:
– Мир, сегодня костюмированная вечеринка. Полузакрытая. Можем поехать вместе.
Ну какое «вместе», Павлик, блин!
Ответить не успеваю: худрук хлопает в ладони, возвращая всех в вертикаль дисциплины.
– Мирослава. На сцену. Прогон твоего эпизода.
Шаг в центр. Музыка – под кожей. Вдох – и пространство принимает.
Первый партнёр – Игорь Вольский. Руки – холодные, влажные, будто он только что вышел из воды. Когда берёт под рёбра – по спине бежит холодок, как от прикосновения к холодной жабьей коже. Своё «фи» не показываю – хотя сложно. Я не какая-то второсортная дилетантка. Я танцовщица мирового уровня и должна держать марку.
Он поднимает меня в плечевом захвате, переводит вес, выводя в скользящую диагональ, пуская, как атласную ленту, переходя в «звёздочку» – нелюбимую, но знакомую.
Второй – Савелий Савин. Контраст с ним – вообще непонятное явление. Руки липкие, цепкие, слишком уверенные. Если Макаренко тактично показывает свою симпатию, Савин делает это внаглую, вынося нечто личное на публичное. Ладонь задерживается на талии на полсекунды дольше, чем требует партитура. Он шепчет едва слышно – и во мне вспыхивает желание развернуться и всадить ему локтем.
В Америке такого не было. Там партнёрство – священная территория. Здесь всё балансирует на грани харассмента. Но я отодвигаю эмоцию. Моя задача – линия. И я её выдаю.
Подхват жёсткий: бедро, разворот, сброс в партер. Я приземляюсь вполне мягко, как кошка при прыжке. Ещё одна особенность нашего партнёрства – мышцы вибрируют от его хваток, а кожа неприятно горит.
В финале падаю в мягкие объятия Павела. Он делает всё чётко и чисто. Его ладонь под рёбрами – как грамотно собранная арка. Моё тело выгибается дугой, почти параллельной полу. Он держит меня, как лук в натяжении – идеально ровная опора. Тяну стопы до лёгкой судороги, как если бы пальцы были способны коснуться горизонта. Дыхание сливается. Губы находятся в опасной близости. Он смотрит – глубже, чем обычно. Глубже, чем требует роль. И шепчет, окутывая запахом «Холс» – мёд и мята:
– Так что скажешь? – не отступает от своего предложения. – Идём?
Я киваю – соглашаясь поддержать эту сомнительную затею, но мне как-то нужно вливаться в коллектив. Общение вне работы тоже имеет немалую роль.
Чувство скатывающегося по телу озноба заставляет поморщиться, потому что в этот момент я чувствую другой взгляд. Густой. Тяжёлый. Прожигающий сквозь свет, как через марлю. Мне не нужно оборачиваться в поисках его хозяина. Я слишком хорошо запомнила, где сидит Матвей.
Его взгляд цепляется – не глубоко, но точно, как проверка на старый шов. Дергая что-то внутри и это что-то чувство раздражения: я давно вычеркнула эту реакцию из допустимых, но тело, как обычно, не спросило разрешения. Неприятно осознавать, что некоторые привычки не умирают, а просто затаиваются.
Музыка обрывается. Мой раздрай стихает вместе с ней – собираюсь мгновенно: спина ровная, подбородок повыше, походка от бедра. Улыбка Павлу на сто процентов фальшивая; она не из симпатии, а из принципа. И да – вся эта принципиальность именно для Матвея.
Глава 12. Мирослава
После нескольких прогонов и отработки общей экспозиции Ольга Вячеславовна, наш балетмейстер-постановщик, изобразив торжественно-страдальческое лицо, наконец отпускает нас на заслуженный выходной. У кого-то завтра выступления, но репетиций нет – а значит, лично у меня выдох.
Балетные девочки не просто оживились – они вспыхнули, как стая сорок, заметившая блестящую наживку. Кто поправляет волосы. Кто вытягивает носок выразительнее, чем позволяет анатомия. Кто смеётся так звонко, будто у неё внутри целый ящик игристого. Падкие на обложку. Падкие на внимание. Падкие на мысль, что есть мужчина, который поднимет тебя выше поддержки.
В шуме шелеста чужих надежд я слышу своё имя:
– Мир…
Ира появляется рядом, заглядывает через плечо так восторженно, что я едва не улыбаюсь.
– Они не парни, а картинка из глянца. Мечта. Я бы отдала всё, чтобы такой мужчина ухаживал: приезжал на выступления, дарил огромные букеты…
– Такой – это какой? – спрашиваю играючи, хотя ответ очевиден.
– Сильный. Красивый. Уверенный в себе. Чтобы мы выходили под руку в свет… я бы ездила смотреть бои, – голос её становится сладким, мечтательным. – Я бы ходила на пресс-конференции и просто была девушкой бойца. Это же идеально. Правда?
Смотрю на неё – и внутри мягко сдвигается что-то тёплое. Ира светлая. Простая в желании быть любимой. Хрупкая – и всё же с характером, которого хватило бы на троих.
Потускневшим голосом, почти шёпотом, с кривоватой улыбкой, она вдруг принижает себя:
– Хотя… посмотри на этих клуш. На их фоне меня и не заметят. Уже бы побежали знакомиться, если бы не боялись придавить гордость.
В её голосе – та интонация, которую я слишком хорошо знаю. Когда ты чувствуешь себя прозрачной. Когда мир движется – без тебя.
И я вижу себя прежнюю: девчонку, глядящую снизу вверх на Аристова и мечтающую быть той, кого выбирают. А вокруг – его породистые, «текущие сучки».
Бр-р… Какая мерзость. Зачем я это вспоминаю?!
Возвращаясь к грустной Ире, решаю мгновенно. Как прыжок без заминки.
– Mixed Martial Arts, – произношу на уверенном английском. – Смешанные боевые единоборства. Или просто MMA.
– Что, прости? – Иришка непонимающе смотрит на меня.
– Ты при них про бокс не ляпни, – беру её за руку. – Пойдём. Познакомлю.
Она моргает – словно не верит:
– Ты?.. Но ты же недавно… когда успела?
– Все трое – воспитанники моего дедушки, – легко поясняю. – И отличные парни. Ну… двое так точно. Третий – отдельный экспонат.
Ира загорается изнутри. А я, не слушая ядовитого шипения за спиной, веду её к мечте, которая вдруг оказывается куда реальнее, чем кажется.
Ближе всех к нам оказывается Илья. Я вжимаюсь в его объятия всего на миг – но тело реагирует так, будто упёрлось в опору. Кожа в месте соприкосновения теплеет, плечи отпускаются, дыхание смягчается.
Мне нужны эти объятия. Они для меня ровно то же самое, что объятия Кима. Сейчас это спасение: во-первых, они помогают настроиться на близкий контакт с Матвеем; во-вторых, дают мне право на этот контакт. Я же вроде как их не разделяю. Обняла одного – обними всех.
Вот же я сообразительная дрянь.
сБаранович пахнет хвоей, кожей спортинвентаря, едва уловимым запахом резиновых бинтов и сладковатой нотой фиников. Хочется вдыхать медленно, до самого дна лёгких. Пульс внутри меня находит его ритм – как два камертона, настраивающихся друг на друга.
Его ладонь на талии – широкая, увесистая. Он не сжимает, не переходит край – просто держит пространство.
Отстраняясь тут же попадаю в лапы Уварова. Лёха – другой. Горячий, объёмный, солнечный. Обнимает широко, будто загребает не моё тело, а воздух вокруг него. От кожи до костей расползается тепло – хочется раствориться в нём, как в кипятке.
Всё-таки права Вязева: они все хороши. Каждый по-своему. Каждый вылеплен из особого теста.
Нос пощипывает от колкого аромата мяты и уличного ветра. Есть ещё еле ощутимый запах энергетика и стирального порошка. От Лёшки пахнет юношеской непринуждённостью – бодрит, как вдох перед прыжком. Его дыхание касается шеи, и голени на миг подгибаются – приятно, живо. Но это уже не Лёхина заслуга.
Виной – жгучий взгляд справа.
Наконец я добираюсь до десерта – Матвея. Он не делает ни шага, ни малейшего движения. Но этой неподвижностью умудряется сдвинуть во мне всё, как пальцем по скрытому тумблеру, который никто не имел права трогать четыре года.
Я касаюсь первой – формально, ровно. Только плечи. Только лопатки. Не хочу демонстрировать посторонним свою уязвимость перед ним. Не позволяю себе, как с ребятами, разбирать ощущения – тем более принюхиваться. Я же не враг себе. Позволить подобное – всё равно что добровольно принять что-то запрещённое.
Начинаю отстыковку.
Но он…
Его ладонь приходит с задержкой – как затяжной раскат грома. Касается не всей плоскостью сразу, а пальцами: четырьмя точками, горячими, уверенными. Каждый палец ощущаю отдельно, будто в кожу вставили тонкие электроды:
палец – ток,
палец – ток,
палец – ток,
палец – ток,
ладонь – замыкание цепи.
Тепло поднимается по позвоночнику, будто кто-то ведёт смычком изнутри, нажимая на каждый позвонок, как на струну. Живот стягивает сладко и томно, дыхание становится прерывистым, грудь не опускается – её словно разъедает коррозией чувств.
Он слишком близко. Настолько, что я чувствую его запах не носом – кожей, каждой порой, блин. Запах, перед которым тело и сердце бегут сдаваться наперегонки. Терпко-солоноватый, с тонкой горчинкой цедры. Так пахнет что-то до безумия моё. Моё порождение.
Он не обнимает – он присваивает мягко. Пальцы скользят вдоль спины, от крестца к лопаткам: тонко, почти режуще, и вместе с тем чудовищно приятно. Сердце перестаёт быть органом – трансформируется в крохотную птичку, выстукивающую крылышками его имя.
Мне сейчас хочется рыдать – как никогда раньше. Потому что впервые он обнимает меня сам: не я к нему липну, а он меня притягивает. По собственной воле.
Это не просто объятие. Это память о постели, которой не было – и которая могла стать неправильно прекрасной. Это поцелуи, страстные и несостоявшиеся, так и оставшиеся фантазией.
Его голос касается кожи глухо, а губы задевают мочку:
– Вкусно пахнешь… Хуба-Буба.
Слова входят внутрь, как горячая инъекция. Тепло тянет вниз – к точке, где сходятся нервные окончания. Мышцы таза сводит так, что хочется застонать: то ли от досады на глупые реакции тела, то ли от удовольствия – вопрос спорный. Я передёргиваю плечами, пытаясь сбить спазм. Равновесие утекает всё туда же. Вниз.
Спасаюсь бегством – шаг назад, вдох, пауза…
Но поздно. Кожа запоминает его ладонь: вес, температуру, шершавость, натёртую залом.
– Нам нужно поговорить.
Я только киваю. Слова не выходят – язык прилипает к нёбу. Собрав остатки самообладания, пробегаюсь взглядом по парням и выплёвываю:
– А это Ира. Моя подруга. Талантливая танцовщица.
Ира за моими всё ещё спазмированными плечами светится, как новый прожектор – смотрит на Матвея, глотая воздух.
«Да ну нет… только не он…»
Короткая ревность колет под рёбрами, но тут же исчезает. Что бы там ни было, Мо так не поступит. Точно не с моей подругой.
В зале растягивается внимание, как электрический провод. Девочки расправляют плечи, натягивают улыбки, подталкивают друг друга взглядами. Воздух густеет от скрытого соревнования. Илья и Лёха ловят эти взгляды, пьют их, как тонизирующий коктейль.
А Матвей… он хмурится. Ненавидит эти беззвучные аплодисменты глазами. Снова делает шаг ко мне и добавляет почти шёпотом:
– Это насчёт деда. По дороге поговорим. Я отвезу.
– Хорошо. Я только переоденусь. И… заберём Иру. Ей тоже в центр.
Вот же дёрнул чёрт ляпнуть эту дурость.
Он смотрит на неё – ровно, бесстрастно, без намёка на интерес. И я испытываю небылое облегчение.
– Как скажешь. – бросает в след.
Ухожу в раздевалку, ощущая на себе десятки косых взглядов. Но прожигает до основания – только один. Вдыхаю впервые за всё это время: глубоко, с болезненным удовольствием. Кожа на спине горит, помня ладонь Матвея – как тавро.
Смешно. Жутко. И до неприличия приятно.
Холодный металл шкафчика снимает клеймящее ощущение.
Сердце любит вопреки.
Разум холодно шипит: «не смей».
А душа мечется где-то посередине.
Что до тела…
Тело всегда выбирало Аристова.
Мысль входит в грудь, как тот ржавый нож, которым девка из фильма боролась за жизнь. Я помню всё: его равнодушные взгляды, исчезновения, ту фразу-удар – «вечно под ногами, как жвачка». И как он ушёл, даже не обернувшись, к той, у кого «есть что демонстрировать».
Потому что я – никто. Внучка тренера. Сестра друга.
Ненавижу, что его присутствие прошивает меня насквозь – слишком быстро, слишком точно.
Ненавижу угадывать, куда он смотрит на самом деле: не в меня, а в оболочку. Кожа, линии, привычные изгибы. Этого, оказывается, достаточно.
Всё остальное – то, что собиралось годами, ломалось и снова срасталось, – проходит мимо. Как шум.
Во мне радуется то, чему нельзя доверять.
Болит то, что всё ещё надеется.
А то, что должно быть умным, усмехается – конечно. Ему ведь хватило тела.
Не меня – кожи, форм, реакции на его руки. Остальное, как всегда, можно не замечать.
И всё же он пришёл сам.
Остался.
Значит, дальше будет не как раньше. Даже если я пока не решила – бить первой или просто смотреть, как ему станет неудобно.
Глава 13. Матвей
Жду маленькую вредину у своей машины, опираясь предплечьями о крышу – будто так проще удержать себя в рамках приличия и не выплеснуть наружу то, что с самого утра зудит под кожей, как перебродившая кровь.
Прохладный ветер не помогает: в паху ноет глухое, почти болезненное напряжение – грубое, нечеловеческое влечение. Оно направлено к той, кем я когда-то пренебрегал так же легко, как сегодня отмахнулся от лишнего раунда на лапах: без интереса, без участия, без попытки хотя бы рассмотреть как вариант.
И в мыслях не было, что наступит день, когда одного её имени окажется достаточно, чтобы внутри включалась мясорубка. Без логики. Без кнопок «вкл./выкл.». Только чистая тяга – слишком яркая, слишком желанная, чтобы оставаться безопасной.
Пока жду, активно стараюсь выдохнуть остаточный клубничный запах, забивший лёгкие вперемешку с её собственным. А моя память сама раскручивает ленту назад, в прошлое.
Вечер, когда она впервые вошла в наш зал. Просто открыла дверь – уверенно, вызывающе, будто пространство принадлежало ей по праву. Хотя, по факту, так и было. Ни смущения, ни воспитанного «можно?».
Свет бил по ней так, что казалось – она соткана из воздуха. Тонкая, гибкая – среди наших широкоплечих туш, которым впору боксёрские мешки нюхать, а не женские силуэты.
Я тогда держал спарринг. На долю секунды отвлёкся – и этого хватило. Пропустил удар в челюсть такой силы, что кость отозвалась глухой вибрацией. Взбесило, конечно. До белого шума.
Но сильнее всего – то, как пацаны на неё смотрели. Долго. Раздевающе. С интересом, который я не собирался терпеть.
А прав ставить запреты не имел. Права проебались где-то в том последнем вечере – между покупкой конфет с гандонами и моим ором о том, чтобы держалась подальше.
С её уходом прояснил, конечно, мол:
– Мелкая мне почти родная. За такие взгляды бошки сниму.
Пацаны меня вроде поняли без повторов. Вот только… «Почти родная?» «Ты, бля, серьёзно, Мот? И трахнуть ты её хочешь чисто, по-родственному?».
С того вечера так и хожу в надетых на глаза шорах: ничего, кроме неё, не вижу.
На ужине, когда она только вернулась, следил за каждым её движением, как маньяк. Незаметно старался это делать, но внимательнее, чем за противником в финальном раунде. Считывал реакции: как дышит, как выгибает шею, когда отбрасывает волосы.
Уже позже, на диване, таскало изнутри от того, как она вздрагивает, когда моя ладонь случайно касается её спины. Как дёргается артерия у основания ключицы.
Тогда и понял – штормит двусторонне. Подстраиваемся друг под друга в ожидании, кто первым сорвётся. Она играла в холодность слишком топорно. Для неё такой формат флирта – на грани – в новинку. Ну и пусть. Охотно уступил. Я тоже умею играть. Гораздо лучше, чем она, если уж на то пошло.
Да и вообще, если бы не Ким, сидящий рядом, я бы сорвался без малейших сомнений. Слишком уж яркими казались её губы в свете экрана. Стоило чуть повернуть голову – и всё. Аларм. Пиздец как ломало от желания опрокинуть, подмять под себя её стройное тело и попробовать эту волчью ягоду на вкус.
Стоп… Не думать. Но ни хрена не выходит. Думал тогда, думаю сейчас. Каждую секунду. Навождение какое-то.
Она со мной постоянно. Когда раздираю глаза утром на тренировке, когда тягаю железо, стоя под горячей водой в душе – там хоть есть возможность спустить напряжение. Пока дрочу, вытаскиваю из памяти её силуэт и представляю в красках, как охуенно было бы поставить её перед собой у стенки, прогнуть в пояснице и войти без долгих прелюдий.
Хочу её вдоль и поперёк с того самого момента в зале ожидания. Никого не хочу. Только, блядь, свою Жвачку. Приворожила, что ли?
Она и правда волчья ягода. Ядовитая отрава. Уже две недели, засыпая, вижу, как она уходит из гостиной, покачивая бёдрами, обтянутыми чёрной тканью. Как поправляет эту ни хрена не скрывающую рыбацкую сетку, которую она надела вместо кофты.
Готов был выть, когда она ушла на второй этаж. Но едва покинула поле зрения – морок спал. Я снова стал более-менее вменяемым: холодным, выверенным, собранным.
«Чтоб я да сопли пускал, как умственно отсталый… Да не в жизнь».
Одно стало ясно на сотку: нужно держаться от неё подальше. В ней скрыта опасность, которая отключает все защитные системы одним прикосновением. И пока я не разберусь, как контролировать себя, близко к этой самке богомола не подойду.
Я прекрасно справлялся с поставленной задачей. Ровно до сегодня.
Пока не услышал, как Лёха с Ильёй обсуждают, что собираются «пройтись по стройным ножкам в пачках», – внутри сорвало последний стопор. Они не называли конкретно её имени. Даже не упоминали Бу напрямую – просто ржали, строили свои ебливые планы на «балеринок».
Перед глазами красные пятна заскакали. Я сам удивился, насколько свистанула фляга. Слова вылетели без фильтрации:
– Еду с вами.
– Зачем? – спросили они с долей скепсиса.
– Дело семейное. Поговорить надо… с мелкой.
Первая маза, посетившая мой воспалённый мозг. Неважно. Главное – быть там, где она.
Ну вот и дожили…
Я сам лично ищу встречи с Бубой.
Сам липну к Жвачке.
