Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 8 (всего у книги 18 страниц)
Глава 23. Мирослава
– Пиздец… – выдыхает он со свистом, и этот рваный звук бьет меня по нервам сильнее любого признания.
Его взгляд – жжется – соскальзывая по моему лицу, задерживается на искусанных губах и медленно спускается ниже. Я замираю, открытая перед ним, беззащитная и отчаянно жаждущая этого осмотра.
Матвей подхватывает меня, будто я невесомая, и сжимая ладони на моих ягодицах резко дергает на себя. Инстинктивно обхватываю его талию ногами, вжимаясь всем телом в твердый, перекатывающийся под кожей рельеф мышц. Несколько широких шагов – и мы на мягком диване перед огромной, залитой огнями панорамой города. До которой мне по-прежнему нет дела. Для меня сейчас есть только его горячие руки.
– Ты сводишь меня с ума, – шепчет он, и я вскрикиваю, когда его зубы прихватывают кожу у ключицы, спускаясь ниже, к груди. – Я рядом с тобой… дурею.
Разряд тока прошивает навылет, когда его влажные губы смыкаются на ноющем соске. Я выгибаюсь, вплетая пальцы в его влажные волосы, теряя связь с реальностью.
– Творю глупости, – выговаривает он в мою кожу, поочередно терзая языком каждый пик. – И очень хочу тебя.
Он делает резкое, недвусмысленное движение тазом, вжимаясь в меня, и мой мозг окончательно отключается. Остаются только инстинкты и эта невыносимая, тягучая сладость внизу живота.
И я не понимаю, почему он вдруг замирает. Почему обрывает эту близость, утыкаясь лбом в мою шею. Он дышит рвано, тяжело, его сердце колотится о мои ребра, как пойманный зверь.
– Я не перейду черту, – его хриплый шепот в моих волосах заставляет меня дрожать. – Пока ты сама не будешь готова.
Он отстраняется ровно настолько, чтобы заглянуть мне в глаза. Взгляд – темный, затопляющий.
– Моргни, если поняла.
Мо потешается, но я вижу, каких усилий ему стоит этот контроль. А меня вдруг прошибает ледяной страх. Он парализует, давит на грудь сильнее его веса. Мне безумно страшно, что сейчас случится магия, а завтра я снова проснусь «просто сестрой его лучшего друга».
Если я перейду эту грань, пути назад не будет. Прежняя Мира умрет прямо здесь, на этом диване. И если Матвей снова исчезнет, если снова выставит между нами ледяную стену – я не вывезу. Не в этот раз. Все эти годы бегства, все попытки вытравить его из крови окажутся бессмысленными.
Мы застыли в этой точке. Он – в ожидании. Я – в ужасе перед будущим, которое может превратить меня в пепел.
– Мо… тогда в машине… – я тщательно подбираю слова, боясь разрушить момент. – Я сказала, что хочу, чтобы ты был моим первым.
Буквально окаменевший под моими руками Мо, прекращает исследование моего тела губами, и в комнате становится так тихо, что слышно гул в ушах. Возможно, время не самое удачное, но я больше не могу тащить это прошлое за собой.
– Ты была совсем девчонкой, Бу, – Матвей переводит дыхание, и его голос звучит непривычно глухо. – Я бы не сделал этого ни в каком состоянии. И даже если бы мог вернуться назад – ничего бы не поменял. Тебе нужно было вырасти. И мне тоже.
Он легонько, почти невесомо касается кончика моего носа.
– Всему свое время. И наше, кажется, наступило только сейчас.
Матвей на мгновение отводит взгляд, и его лицо застывает. Я вижу, как сжимаются его челюсти, как по скулам гуляют желваки. Кажется, от него остается только оболочка, пока внутри идет какая-то мощная работа. Я тихо скулю и вцепляюсь в его плечи – ноги затекли от неудобной позы, и это движение возвращает его в реальность.
– Но знаешь… – Матвей делает паузу, и его пальцы до боли впиваются в мои бедра, будто он боится, что я прямо сейчас растворюсь в воздухе. Он выдыхает это мне в губы, и в его голосе вибрирует настоящая, неприкрытая злость. – Я сейчас буквально зверею от мысли, что там, в Штатах… пока я здесь вычеркивал тебя из своей жизни… ты не теряла времени даром.
Он замолкает, и до меня наконец доходит причина его внезапного оцепенения. Это не нежность. Это инстинкт собственника, которому нанесли удар под дых.
– Что пока я тупой олень думал и убеждал себя, что ты мне не нужна…– он с трудом выталкивает слова, и я вижу, как на его шее пульсирует вена, – Был целый вагон тех, кто проверял тебя на прочность. Кто касался тебя так же как сейчас это делаю я.
Я не выдерживаю и прыскаю. У этого огромного, опасного мужчины сейчас такой вид, будто у него отобрали любимую игрушку. Он ревнует. По-настоящему, до скрипа зубов. И я не могу отказать себе в удовольствии помучить его еще немного.
– Был и вагон, и целый локомотив, – кокетливо тяну я каждое слово, смакуя его реакцию.
Матвея прошибает. Он застывает, мышцы под кожей дергаются, а взгляд становится пугающим. В этой смеси ярости и ревности я читаю нечто невероятное – он боится. Боится услышать подтверждение своим мыслям. И от того, что я так нагло играю с ним, его внутренний пожар разгорается только сильнее.
Чувствую: дальше будет перегиб. Хватит с него. Насытившись победой, я смягчаюсь. И наклоняясь к самому его лицу и выдыхаю в губы:
– Вот такая она – первая любовь. Ни один аналог не переплюнул оригинал. Слишком высокую планку ты поставил, Мо.
Даю ему секунду, наслаждаясь остатками напряжения в его теле, и добавляю:
– Дальше третьей базы я ни с кем не заходила. Если это тебя утешит.
Я невольно смеюсь, глядя на его лицо. Матвей моргает, как в замедленной съемке. Весь этот стальной зажим, который держал его последний час, срывает: он резко втягивает воздух и с облегчением прижимает меня к себе, буквально впаивая в свое тело. В этом жесте – всё: и страх потерять, и нелепая, почти детская благодарность. Он держит меня так крепко, будто я – его единственный якорь.
Но прежде чем он успевает ответить, телефон в моем кармане начинает вибрировать, вдребезги разбивая момент. По телу проходит дрожь. Я на автомате выуживаю гаджет.
– Майя. Мне нужно ответить.
Без тени недовольства, Матвей спокойно кивает.
– Давай.
Я знаю: Майя не стала бы звонить без повода. Под ложечкой начинает неприятно сосать, дурное предчувствие царапает изнутри.
– Май, всё хорошо, я наберу утром…
– Стой! Нет! – голос подруги дрожит. – Ты сидишь?
Я не замечаю, как включаю громкую связь, поудобнее устраиваясь на коленях у Матвея. Секретов больше не будет. Он должен слышать.
– Савелий, – шепчет Майя. – Он вернулся за стол после вашей стычки, выпил всё, что было под рукой, швырнул пачку денег и уехал. А сейчас мне позвонили из службы безопасности его отца… Савелий в больнице. Тяжелая авария. Он без сознания. Камер в туалете нет, о драке знаем только мы четверо. Но он в отключке, Мир. Я буду молчать, обещаю… Но предупреди своего бойца. Отец Саввы перевернет город. Он этого так не оставит.
Майя называет больницу, добавляет пару деталей и кладет трубку. Тишина, упавшая на кухню, кажется оглушительной. Я сжимаю телефон, чувствуя, как в груди снова разрастается тревожный ком, но стоит мне поднять взгляд на Матвея, как дыхание выравнивается.
Он собран. Ни тени паники. Мо поглаживает мои позвонки – медленно, гипнотически, будто транслируя мне свое ледяное спокойствие.
– Мо… – начинаю я, но он перебивает, коснувшись щекой моего виска.
– Эй. Не накручивай. Я взрослый мальчик, со своими проблемами разберусь сам. Всё разрулится, обещаю.
С этими словами он стягивает футболку и бережно надевает её на меня. Ткань, сохранившая его тепло и запах апельсина, окутывает тело, и я мысленно хлопаю себя по лбу: как в таком хаосе можно было забыть, что я сижу перед ним полуобнаженная? Опускаю взгляд, пытаясь скрыть смущение, но совершаю ошибку.
Перед глазами – его торс. Каменный пресс с перекатывающимися под кожей мышцами и тонкая темная дорожка волос, уходящая под резинку домашних брюк. Я невольно прослеживаю этот путь, натыкаясь на его недвусмысленную реакцию, от которой во рту снова становится сухо.
– Ну что, – Матвей ловит мой взгляд и понимающе улыбается, – давай разряжать обстановку? Мультик какой-нибудь глянем?
– Какой? – я едва соображаю, огорчена ли я такой резкой смене курса, но после пережитого ада идея кажется спасительной.
– Давай «Корпорацию монстров», – заговорщически предлагает он.
– Почему именно его? – я заставляю себя смотреть ему в глаза, стараясь не думать о том, что происходит всего в нескольких сантиметрах от моего бедра.
– Нуу… это мульт про маленькую липучую Бу, – он подмигивает мне. – Тёмные волосы, розовая одежда… твоя копия, только глаза карие.
Я наигранно фыркаю, но губы сами растягиваются в улыбке. Матвей берет пульт, гасит свет и вытягивается на диване, притягивая меня к себе на грудь. Чувствую как он целует меня в макушку, а комната наполняется звуками заставки.
Это похоже на сон. На мечту, которую я боялась увидеть.
Под его ровное дыхание и уютное бубнение телевизора меня наконец по-настоящему отпускает. Тревога растворяется, утягивая в тяжелое, глубокое забытье. Пусть всё плохое останется в этом дне.
А о Савелии и его отце… я подумаю завтра.
Глава 24. Матвей
Просыпаюсь не рывком. Обычно подрываюсь от любого звука, а тут – будто бетонную плиту с груди сняли. Воздух плотный, настоявшийся на вчерашнем. Некоторое время туплю в потолок, пока не доходит: уснули в гостиной. Диван жесткий, спина после него как литая – стоит как крыло самолета, и он, сука, оправдывает каждый вложенный рубль.
В воздухе висит ее запах. Шампунь, кожа, клубника. Вчера мы много чего друг другу наговорили, но сейчас в этой смеси ароматов правды больше, чем во всех словах мира. Сладковатая химия фоном напоминает о клубе и той грязи, из которой я ее вытащил. Но поверх всего этого – тепло. Не мое по умолчанию. То тепло, которое не купишь ни за какую валюту, хоть в лепешку расшибись. Оно просто есть.
Поворачиваю голову. Взгляд цепляется за спящую Бубу. Темные пряди разметались по подушке, губы приоткрыты. Скажи мне кто пару недель назад, что буду вот так лежать рядом с Мечниковой, охраняя ее сон, – послал бы нахер.
Она совсем мелкая. Завернута в плед и мою футболку, которая на ней как походная палатка – еще одна Мира влезет и место останется. В груди слева что-то тянет, тупо и настойчиво. Слишком нежная. Слишком живая. Слишком мягкая для реальности, в которой я привык жить.
Буба.
Пиксаровская сказка в моем мире крови и пота.
И я рядом – как тот Салли: здоровенный, опасный по самому факту своего существования. Давлю массой, шрамами – и теми, что снаружи, и теми, что запеклись внутри. Раньше мне было ровно на женщин рядом. Каждая, кто проходила через мою постель, знала правила: я не сказочник, «долго и счастливо» не раздаю.
К отношениям не тянуло. Ответственность за кого-то еще – не мой вид спорта. А сейчас смотрю на Миру и понимаю: просто места под кого-то другого не было. Всё ею оккупировано. С самого детства. И только сейчас, спустя столько лет, доходит: это бесившее раньше, распирающее изнутри чувство – оно и есть. Она – та самая. Моя Ниночка. Иначе этот хаос в моей размеренной жизни не объяснить.
Смотрю, как она сопит, и накрывает странное желание – не врываться в ее мир, а заслужить право в нем находиться. Не брать без спроса, а иметь право.
В мультфильме девочка звала громилу «Киса». В реальности эта копия Бу зовет меня «Мо». Клубничная жвачка, которую хочется жевать вечно. Но в голове свербит навязчивая мысль: а что, если она закончится?
И это, блядь, ломает.
Раньше бесило, когда она лезла под кожу. Сейчас – наоборот: выкручивает от нехватки ее внимания. Ищу ее дыхание, микродвижения, само присутствие – как зацеп за реальность. Что за херня со мной происходит – без понятия.
Ее признание про «третью базу» прибило не хуже всаженного в корпус лоу-кика. Каких усилий стоило одернуть себя и затормозить это прущее накатом возбуждение… Еще секунд десять, и я бы ее не выпустил. Разложил бы по-варварски прямо здесь, на этом диване.
Раньше всё было просто: я был ее щитом. Пушечным мясом. Добром с кулаками. Сейчас моего внутреннего зверя будто загнали в угол и накормили стероидами. Это уже не «защищать». Это «перемолоть в труху любого, кто на нее косо посмотрит». И от того, насколько мне это нравится, становится не по себе.
Вчерашний день – мясорубка без кнопки «стоп». Даже для меня это перебор. А ей… ей вообще не нужно знать, что так бывает. Тем более – вывозить это на своей шкуре.
Зря я об этом вспомнил. Картинка возвращается, и желание утрамбовать гаденыша в бетон множится в геометрической прогрессии. Кадры лупят по мозгам, как заевшая пленка в дешевом кино: ее тело – маленькое, придавленное чужим весом; рваный край юбки; глаза – два темных провала, из которых выкачали всё живое. И слезы. Застывшие, мать их, слезы.
Этот вылизанный, скользкий недоносок стал моей личной мишенью. Красная тряпка для быка. «Да начнется, блядь, коррида». Признаю: полировать его физиономией местный фаянс было неожиданно приятно. Кайфанул – грешен.
Тормозов не хватило, хотя здравый смысл орал во всю глотку. С первой же тренировки мне вбивали в башку: на улице ты не человек. Ты – ствол с патроном в патроннике. Против неподготовленного гражданского ты – промышленная мясорубка. Не важно, сколько в нем веса. Один кривой удар – и ты не герой. Ты палач, которому забыли выдать мантию.
Шестнадцать лет эта истина сидела в черепе как влитая. А тут – раз, и всё вышибло к чертям, стоило увидеть лапы этого петуха на моей Жвачке. Никаких «за» или «против». Только гул крови в ушах. Тело ушло в автопилот, а сознание вернулось, когда хохлатый уже перестал быть похож на человека. И только голос Миры – вязкий, липкий, как паршивая совесть, – прорвал этот купол бешенства. Содрал красную пленку с глаз.
У этих воспоминаний вес – как у груженого самосвала. Неподъемный.
Челюсти сжимает так, что скулы сводит судорогой.
Если бы не эта девчонка, Майя… балеринка из другого мира, – всё могло закончиться по-другому. Она не орала, как любая другая курица на её месте. Просто взяла за локоть и вывела из-за стола. Тихо. По-умному. Под косые взгляды своих же. Ей было класть на то, что о ней подумают. Мне – тем более. Я просто рад был свалить от бухой Ирины. Терпеть не могу невменяемых женщин, а она в тот момент была именно такой. Пока Майя не предложила потанцевать, я трижды успел отбить атаку на свою ширинку. Ирина, похоже, поставила себе целью вечера добраться до моих яиц любой ценой.
Худая рука на моем локте застала врасплох. Рефлекс сработал с задержкой: дернуться, отмахнуться, послать всех нахер. Вся эта балетная фауна к тому моменту меня уже конкретно заебала. Они вокруг – как стая голубей у шаурмичной: суетятся, косятся, клюют воздух. Голодные до мужского внимания и нормального траха.
В их труппе сплошные гуси лапчатые. Не из серии «прибей полку», а из разряда «ой, ноготь сломался». Весь тестостерон ушел на экспорт. Мужиков они видят только в сериалах и в своих липких фантазиях во время растяжки. Даже жаль этих «хищниц»: максимум их охоты – латте на безлактозном и многозначительный взмах ресниц.
Ирина среди них – отдельный сорт идиотизма. Как можно быть настолько непрошибаемой дурой? Интереса к ней – ноль, но прилипла намертво. Терпел чисто для картинки. Хотел вернуть Мире её же подачу, затолкать её игру ей же в глотку. Мелочно? Да. Грязно? Согласен. Но желание проучить перевесило всё остальное. Реакция на наш с Ириной дуэт определенно была, но цирк пора было сворачивать. С появлением Майи родилась простая схема: отбиться от Ирины на танцполе, выцепить Бубу, если надо – перекинуть через плечо и свалить из этого гадюшника к чертям собачьим.
Идея подохла в зародыше, стоило Майе заговорить. Улыбка на ее лице потухла, взгляд стал колючим.
«Он заперся с ней в туалете. Против её воли».
Слова, сказанные почти шепотом, ударили по ушам громче сирены. В груди, где секунду назад кипела циничная злость, внезапно стало пусто. И ледяной холод по позвоночнику.
Осознание того, что могло случиться, если бы балерина не дернула меня вовремя за поводок, догнало уже дома. Перекрыло люто. Я понял, что всё могло закончиться не просто дракой, а настоящим концом света. Для всех. Забив на режим и жесткую сушку, я плеснул себе виски. Хотя в клубе весь вечер цедил колу зеро, делая вид, что пью со всеми, лишь бы не лезли с лишними вопросами.
Когда резал корсет кухонным секатором, руки ходили ходуном. Еле удержался, чтобы не сорваться и не поехать обратно – добивать сукиного сына. Он не просто тронул её. Не просто влез на мою территорию. Он сорвал с неё кожу– ту, которую полагается только гладить. Аккуратно. Как чертову драгоценность.
Что я, собственно, и делал. Сантиметр за сантиметром. Позвонок за позвонком. Потому что я не святой. Потому что желание – это такая же часть моей крови, как и адреналин. Но под ним ворочается что-то еще. Гораздо сильнее. Тугая, рвущая скрутка в самом нутре. Бешенство от того, что кто-то посмел относиться к ней, как к ничтожеству.
Пиздец как штормит. С того самого момента в аэропорту в голове бардак. Одна чаша весов орет: «Трогать нельзя, держаться». Вторая – теми же словами, но одна запятая меняет контекст: «Трогать, нельзя держаться».
Возвращение к тому старому вечеру выкрутило меня наизнанку. Тогда она предлагала себя, а я прошелся по ней катком, как последний урод. Собственными руками выставил её в мир без брони. Посмеялся над тем, что для девчонки свято. Оттолкнул.
А она… она это сохранила. Сквозь годы и тысячи километров. Сохранила для меня.
«Ни один не смог перепрыгнуть планку».
Эта фраза крутится в башке, как заевший трек. То ли первая любовь умеет так уродливо-красиво врать, то ли ей за океаном реально никто достойный не попался. Я никогда не строил из себя святого, не рисовал воздушных замков. Она сама меня идеализировала, возвела на пьедестал, на котором мне тесно.
Если бы не звонок Майи, выбивший меня из стойки, – мы бы не остановились. Одними поцелуями дело бы точно не кончилось. Без её прямого «да» я бы не зашел за черту, но даже слепому было ясно: Буба на грани. И хранила она себя явно не для кого-то другого. Все эти годы. Для меня одного.
«Утырок бессовестного».
Внутри всё напрягается. Но если этот выродок после нашей стычки доплелся до стола и накидался там до соплей – значит, в больничку он улетел не из-за моих подач. Я его помял, но не сломал. Его добила собственная тупость и алкоголь.
Глава 25. Матвей
И вот валяюсь я тут – не труп, не призрак, не чёртова метафора. Живой. Взбешённый. Выжженный до уголь.
Меня возвращает её дыхание. Ровное, тихое – будто чужое благословение в хате, где отродясь не молились. Оно тёплое, как утренний хлеб, и настоящее, как шрам, который не вытравить лазером. И именно это «настоящее» – то, что я всю жизнь обходил по дуге, как болотистую заводь.
Вся моя биография – кривой коридор с перебитой проводкой. Лампы моргают, двери либо заварены наглухо, либо открываются в бетон. Ни перспектив, ни стрелочек «выход там». Только эхо собственных шагов.
Я ведь всегда жил по звериной логике: трахнулись – разбежались. Поболтали – стерли из памяти, как лишний спам.
Ни долгов, ни привязанностей, ни прочей сакральной херни. Установки простые, как прямой в челюсть, только вот с ней они ни черта не фурычат. Лежит, сопит под боком, разрывая к чертям все мои шаблоны.
И самое забавное? Я не хочу шевелиться. Не хочу её будить.
С любой другой я бы сработал как законченный мудак: растолкал, дал пятнадцать минут на сборы и вызвал такси до подъезда. С ней же… с ней хочется просто быть. Варить этот дурацкий утренний кофе, спорить о ресторанах или о том, куда рвануть на выходные. Хочется всей этой бытовой «приблуды» и семейности, от которой я всегда бежал, как от чумы.
Наверное, то, что мы росли вместе, выжгло между нами какой-то канал связи, который не заглушить. Я готов хоть сейчас располовинить своё личное пространство – как в детстве делили одного мармеладного червяка. Пусть захватывает ванную, ставит свои банки в кухне, тащит в мой стерильный серый мир свой розовый хаос. Я даже шкаф этот чертов ей куплю, лишь бы она не уходила.
Но в голову, как змея, заползает подлая, масляная мысль: а не временный ли это передоз? Не помутнение ли от адреналина и ночной близости? Принимать такие перемены – это как заново учиться дышать после нокаута.
Я ведь всю жизнь был арендатором собственной шкуры. Жизнь – временно, бабы – временно, я сам – как кривой черновик на полях, который никто не собирался переписывать начисто.
В то время, как она – чистовик. Без правок, без автосохранений и режима «потом отредачу».
Всё, что касается её, как оказалось годами оседало где-то под рёбрами. Там, в обход всех моих запретов и не желания принимать действительность, обосновалась целая библиотека имени Мирославы Мечниковой. Стеллажи с её смехом, полки с её дурацкими обидами и архив того, как она на меня смотрела.
Я профессионально умею вырубать людей, но не имею ни малейшего понятия, что делать с девчонкой, которая спит на моем плече, пока её «обидчик» остывает в реанимации.
Иногда самая засранная голова рождает самую честную правду.
А правда простая до тошноты: мне страшно. Меня, здорового лося, до усрачки пугает девчонка, которая за месяц перевернула мой мир вверх дном. Стрёмно осознавать, что ты добровольно выбрасываешь все свои читы и броню.
С ней больше не прокатит моё коронное «мне похуй».
Потому что такая любовь – это чистый саботаж. Ты сам снимаешь защиту, встаешь на колени и разводишь руки: «На, бей прямо в мясо». Стоишь как идиот с ребрами наружу, а напротив – человек, который одним словом может сложить тебя в гармошку, как дешевый картон.
Боль последнее чего я боюсь – мы с ней старые кореша. Я боюсь другого: стать слоном в её крошечной посудной лавке. Главный вопрос ведь не в том, любит ли она. А в том, способен ли я не продолбать то, что в сто раз светлее меня? Или мой вечный режим «на отъебись» сожрет и её тоже?
Потолок с трещиной смотрит сверху, как старый сокамерник: знает про меня всё, но молчит из принципа. Батарея щелкает, как метроном в дешевой хрущевке, и её ровное дыхание вплетается в этот звук. А я замер и слежу, чтобы мои внутренние демоны не начали скрипеть, как гнилые половицы, и не дай бог её не разбудили.
Хватит крутить эту карусель. Решил – значит, решил. Будь что будет.
На часах почти десять. Город за окном уже прожевал утро и выплюнул его в пробки.
Для меня это поздно – просто сегодня другие приоритеты. Главный – не громыхнуть, дать ей выспаться. Кому, как не мне, знать, что такое жить в режиме? А её режим моему едва ли уступает.
Титаническим усилием отдираю себя от дивана.
Тело сопротивляется – я буквально отдираю себя от дивана, будто вырываю кусок живого мяса. Пол обжигает ступни ледяным холодом, а в черепе, наоборот, закипает свинец.
Иду к кухонному островку. Короткий марш-бросок, а в голове – свалка из мыслей. Под руку попадается ручка: синяя, дешёвая, без лишних понтов. Хрен знает, откуда она здесь, но в моём пространстве только такие и выживают – функциональные, без родословной и кричащих брендов. Выдираю лист из блокнота, забитого номерами и планами, на которые мне всегда было откровенно похуй.
Пишу размашисто, но четко. Будто подпись ставлю под контрактом, который изменит всё:
«Я в зал. Не теряй».
Перечитываю, и внутри что-то проворачивается. Паршивое, новое чувство. Я никогда так не делал. Никаких записок, никаких обещаний вернуться, никаких намеков на – «жди».
Возвращаюсь в гостиную. Её маленькая чёрная сумка на столе – как инопланетный объект. Смотрится дико, инородно, но именно она подтверждает: всё это не глюк. Жвачка реально спит в моей гостиной. И я впервые в жизни оставляю женщину в своей квартире одну, не чувствуя при этом ни малейшего желания поскорее избавиться.
Я кладу записку на самое видное место и задерживаюсь на секунду, глядя, как сползает плед с её плеча. Поправляю его – осторожно, едва касаясь края ткани. И пока она не просыпаясь тихо шевелится во сне, даю себе еще пару минут просто полюбоваться ею. Понимаю – если не уйду сейчас, не оборачиваясь, то точно положу знатный хер и на Константиныча, и на всю сегодняшнюю тренировку.
Уже на пороге я придерживаю замок ладонью, не давая ему щёлкнуть. Ебануться просто, какая забота – с такого расстояния она один фиг ничего бы не услышала, но я почему-то не могу иначе.
Телефон в кармане вибрирует внезапно, как первый толчок перед землетрясением. Достаю, читаю СМС от Кима: «Чувак, кажется, я облажался. Вчера я сделал по-своему».
Я усмехаюсь, но в этой усмешке нет ни капли веселья – это скорее аперитив перед полноценным апокалипсисом. Пальцы сами, на автомате, вбивают ответ: «Долбаёб. Где ты?»
Внутри всё закипает: руки чешутся начистить и этому табло за его самодеятельность. Под оглушающий бит сердца, который в ушах звучит уже как вой сирены, я прыгаю в тачку и вжимаю газ в пол. Мотор ревет, а в голове пульсирует одна-единственная установка: не проебать. Ни её, ни себя, ни этот призрачный шанс наконец-то перестать быть черновиком.
Похоже, вселенная уже проложила за меня маршрут. И до зала я сегодня, всё-таки не доеду.
