Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 12 (всего у книги 18 страниц)
Глава 33. Мирослава
Вечер накануне боя пахнет чем-то тревожным. Не могу сказать, что я чего-то боюсь. Скорее это чувство сравнимо с дебютной заминкой перед выходом на публику. Есть мандраж и томительное ожидание, которое никуда не приткнуть, как шестого пассажира в лифте, рассчитанном на пятерых. И вот он вроде помещается, но с таким усилием, что некомфортно всем.
Наворачивая уже который круг по комнате, то и дело спотыкаясь об ту или иную вещь из выпотрошенного подчистую шкафа. Ощущение, что через мой гардероб прошли Таша Строгая и Александра Вертинская, хотя, будь оно так, я была бы только рада их помощи.
Всё, что не разбросано по полу, занимает почти все горизонтальные поверхности. Вещи разложены на кровати аккуратными островками, нужно будет перебрать и раздать половину. Где была моя голова, когда я решила перевезти всё содержимое моей нью-йоркской жизни в Россию, непонятно. Когда неделю назад сотрудники грузоперевозки подняли в мою комнату пятнадцать коробок с моими пожитками, я была, мягко говоря, шокирована количеством ненужного балласта.
Ладно, не об этом сейчас стоит переживать. Лишняя одежда – не самая большая беда в моей жизни.
Два дня живу на грани панически-истерического срыва.
Что бы я ни делала – ни помощь маме с готовкой, ни разучивание новых связок у станка, ни чтение книги, которую я взялась читать, чтобы отвлечься, – ничего не работает.
Мысли снова и снова возвращаются к Матвею, как язык – к больному зубу.
Мда, ассоциация сомнительная, но приходится признать: удивительно точная. Навязчиво. Больно. Невозможно игнорировать.
И всё равно ковыряешь до победного.
Сегодня его бой с Антоном Рябцевым.
Эти два дня он попросил. Почти потребовал.
«Мне нужно немного времени. Совсем чуть. Иначе бой полетит к чёрту».
«Какая груша, когда рядом такая… альтернатива?»
Я всё прекрасно понимаю. Понимаю, что так нужно. Знаю, как всё это устроено. Возможно, если бы мой дедушка не был бывшим бойцом, а теперь тренером, я бы просто ела себя пледом, мучаясь догадками.
А так я хотя бы в теории понимаю последовательность и жёстко расписанное расписание Мо.
Я была уверена, что эти два дня пролетят незаметно. Но, конечно, нет.
И если в первую ночь я засыпала с улыбкой и ощущением, будто за спиной пробиваются крылья…
То с наступившим утром, удерживая себя от звонков и СМС, улыбка сползла, а ощущение пробивающихся крыльев было списано на разодранные лопатки, с которыми никто не нежничал. Уверена, Матвей, как и я, просто не вспомнил про них – настолько сильно нас накрыло.
Чуть позже в театре стало легче: вся труппа жужжала, как улей с дикими пчёлами, в который сунули палку. Все обсуждали Савина, его странное поведение и разбитое лицо перед тем, как он попал в аварию. Хвала всем святым, никто так ничего и не понял: на Матвея не думают, меня не осуждают. Вполне возможно, тема не была бы такой острой, не будь столько отмен и переносов выступлений.
Кто бы мог подумать, что именно Савелий окажется той самой несущей спицей в этом шатком колесе.
Больше всех истерил и паниковал худрук – разумеется.
Анна Борисовна носился по залу с энтузиазмом человека, который одновременно затыкает руками три прорвавшиеся плотины и искренне удивляется, почему вода всё равно течёт.
Репетиции превращались в судорожные, почти трогательные попытки спасти то, что давно и демонстративно идёт ко дну.
Особенно меня привёл в умиление конфуз с дублёрами – будто их придумали исключительно для отчётности, а в реальности они не существуют вовсе.
Вся эта суета успешно помогала в те моменты, когда перед глазами не маячила Вязева. Пребывая в шатком состоянии, я так и не решилась заговорить с ней о «больных зубах». Но любой диалог так или иначе сводился к Матвею.
– Он, кстати, сейчас совсем на нервах, – между прочим.
– Ты же знаешь, у него бой.
– Матвей такое не ест.
– Матвей любит другое.
До сих пор при воспоминании ощущается непрерывное раздражение – то самое, что тогда зудело под кожей и отдавалось ноющим эхом в сердце. Ира, конечно, не догадывалась, насколько хорошо я знаю, что восемьдесят процентов её слов – бредятина. Только это знание не помогало избавиться от скребущих шёпотков: «может, он ей отвечает, может, они и правда переписываются, может, это только со мной у него перерыв».
Вот и приходится самой себе напоминать, что дело в Вязевой, которая всё время выдаёт желаемое за действительное и сама же в это верит. Не люблю я таких людей – как правило, они только сбивают все жизненные ориентиры. Вставший между нами Мо провёл экспресс-проверку нашей дружбы. Досаднее было бы обнаружить через много лет, что близкий тебе человек не разделяет твоего мировоззрения.
Ох, как я была близка к тому, чтобы заорать посреди зала правду и опустить Ирину на землю. Остановило лишь то, что хоть лучшими подругами мы не станем, но хорошо общаться и работать будем. А посему не стоит рубить с плеча.
Я намеренно старалась избегать Иру – по крайней мере до тех пор, пока не состоится наш разговор, на который я никак не решилась. Вот же страусиха ты, Мирка.
Вязева моих намерений, конечно же, не разделяла. Я проморгала момент, когда она встала позади меня у станка и начала напрашиваться взять её с собой «плюс один», намекая на то, что у меня есть возможность через связи дедушки привести кого-то с собой. Интуицию я мысленно похвалила – даже врать не пришлось. Я сказала ей правду: что уже позвала Майю.
Метаморфоза от трусливой страусихи к бешеной, больно щиплющейся гусыне оказалась быстрее рационального мышления. Поэтому я, щипаясь побольнее, съязвила: раз у вас всё так серьёзно, почему МОТ – нарочно произнесла это тошнотворное прозвище Матвея на Ирин лад – не прислал тебе приглашение в первый ряд?
Слово, как говорится, не воробей. Об этих словах я, конечно, сразу же пожалела – неподдельная обида на лице Ирины отрезвила мгновенно.
Остаток дня она надула губы и больше со мной не заговорила.
Сегодня Вязева занималась на другом конце зала. Не было ни приветственных поцелуев в щёку, ни объятий – только сухой кивок. Оказалось, фактом её нежелания общаться очень удобно прикрываться. Так что и сегодня разговора не случилось.
После выматывающих прогонов мы с Майей всё-таки доехали до моего дома. Сил почти не осталось – только мышечная память и привычка тащить себя дальше. Майя – почти моей комплекции, только выше, резче, с вечным ощущением, будто она стоит на цыпочках даже когда сидит.
Сейчас она растянулась на моей кровати, опираясь на локти, и лениво наблюдает за моими нервными передвижениями взглядом домашней кошки – молча и с пониманием. На Майе тёмно-синий слитный карго-комбинезон, разбавленный акцентными аксессуарами. На талии – ремень с тяжёлой пряжкой, в ушах – кольца, на шее – тонкий чокер из чёрного бархата с крошечным сердечком. Высокий небрежный пучок и идеальные стрелки только усиливают в ней эту кошачью природу. Выглядит она крышесносно.
На месте Майиного парня я бы ходила за ней с битой – отбивать своё добро. Хотя… смотрю задумчиво через зеркало на её свисающие ноги в расшнурованных и весьма массивных Dr. Martens.
Голосом Ивана Алексеева в голове проносятся строки: «Девочка, зачем тебе такие большие ботинки?» – и тут же ответом что-то про то, как ими удобно топтать рэперские пластинки.
А на следующее: «Не жарко ли в таких в это время года?» – спокойно поясняется: «Ну а что уж тут поделаешь, такая вот нынче мода».
И тут же я представляю, как Майя с элегантным «гранд батманом» выбивает зубы приставшему к ней бедолаге.
Давлю смешок, прокручиваясь перед зеркалом, не в силах выбрать себе образ, словно собираюсь не на кровожадное шоу, а как минимум на «Benois de la Danse» или «Золотую Маску», где я, разумеется, непременно числюсь в номинантах – исключительно в собственной фантазии.
Платье в пол? Слишком вычурно – будто и впрямь намылилась на красную дорожку, а не просто жить свою жизнь.
Джинсы? Слишком повседневно.
Юбка и свитер? Слишком… слишком не то.
Всё, чёрт возьми, слишком. И снова ловлю себя на мысли, как было бы здорово, появись сейчас из моего шкафа ведущие «Снимите это немедленно» – с идеальным образом наперевес и без единого уточняющего вопроса.
– И долго ты собираешься ломать эту комедию для Ирки? – по-кошачьи мурлычет, но точно спрашивает Майя.
Поймав своё отражение в зеркале, морщусь. На меня это и впрямь не похоже. Голос совести звучит хуже расстроенной скрипки, настраиваемой из оркестровой ямы прямо во время генпрогона нерадивым музыкантом.
– Так нельзя, – продолжает Майя, усиливая мои терзания. – Она должна знать, что вы с Матвеем… ну, вместе.
Вместе.
Слово цепляется за внутренности, как крючок. Конечно же, я поделилась с Майей этой новостью. Меня слишком сильно затопило счастье и желание с кем-то это поделиться. Не каждый день сбывается мечта, о которой грезишь не один год, не вдаваясь в сильно красочное описание нашего безумия на матах.
– Я поговорю, – обещаю, виновато сводя брови. – В ближайшие дни. – И тут же спасительно переключаю тему:
– Как тебе это?
Майя приподнимается на локтях и смотрит внимательно, не спеша, словно даёт мне время накрутить себя ещё сильнее.
– Выглядишь превосходно. Как, впрочем, и в предыдущих трёх вариантах, – она улыбается по-доброму, без тени сомнения в искренности. – И если тебе интересно моё мнение, хоть мешок из-под картошки на себя натяни – для него ты как была Мэрилин Монро, так и останешься.
Её слова успокаивают, помогая остановить внутреннюю юлу.
Майя права. Мешок – так мешок. Решаю поддержать её небрежный стиль casual. Может, и не зря я такая барахольщица. Выуживаю из недр шкафа старую кожаную куртку дедушки – затёртую на вороте и рукавах, на три размера больше, но удивительно идеальную для этого случая.
Варёная футболка с потрескавшейся надписью Pink Floyd – тоже трофей, когда-то отбитый с большим трудом. «На добрую память, греть мою душу тоскливыми вечерами, когда я буду скучать по любимому дедуле на другом конце земного шара» – это, кстати, цитата. Сползая ниже середины бедра, футболка не оставляет ни единого шанса озабоченным особам поразмыслить о содержимом под ней.
К их искреннему огорчению, натягиваю короткие шортики.
Чёрные лакированные ботфорты на шпильке, как бы ставя точку в образе: «скромна до безобразия, после безобразия – снова скромна».
На запястье обматываю в несколько оборотов розарий – если накроет, буду перебирать бусины из дымчатого кварца и гладить крестик. И вот клатч, замаскированный под скрученный VOGUE, наконец-то пришёлся к месту, а то лежал пылесборником, ни разу так и не выгулянный.
Я никогда не могла смотреть, как дерётся Матвей. Рассечения на лице, гематомы – сердце начинало кровоточить вместе с его ранами. Желание обнять, пожалеть, заняться этим почти наивным врачеванием было чрезмерно сильным, неуправляемым. Но тогда он и не хотел видеть меня рядом – тем более принимать мою заботу. До сих пор волоски встают дыбом от воспоминаний о том, как резко он реагировал на любое моё искреннее проявление. Как отталкивал, психовал, прогонял. Как я тянулась – и каждый раз натыкалась на глухую стену.
Какое облегчение осознавать, что сейчас всё иначе. Сейчас он сам позвал, сказав, что для него это важно.
Трансляция два года назад чуть не сломала меня. Его тело – мокрое от пота, напряжённое, как струна, мышцы под кожей волнами ходили… А кровь из разбитого глаза стекала алой дорожкой на щёку. Я сидела в темноте своей крошечной квартиры в Сохо, кусала губы до боли, лишь бы не позвонить и не спросить, как он.
Но вместо этого в голове всплыл его голос – из прошлого, ледяной и режущий:
«Ты меня достала. Вечно прилипаешь, как жвачка к подошве».
А присосавшаяся к нему пышечка в отвратительно пошлом наряде без слов напомнила мне моё место. Мо всегда тянуло к точёным дамочкам сомнительной наружности – разумеется, это субъективное мнение плоскодонки «Хуба-Бубы», но статистика – упрямая штука.
Теперь всё по-другому. По крайней мере, хочется в это верить. Формально у меня есть право быть рядом – смотреть, трогать, ждать его. И всё же это право каждый раз приходится подтверждать самой себе, словно кто-то может в любой момент его отозвать.
В голове крутятся одни и те же вопросы, ни на один из которых нет внятного ответа. Увижу ли я его до боя или он появится уже после, когда адреналин схлынет? Обнимет ли меня – или сделает вид, что мы просто знакомые, случайно оказавшиеся в одном пространстве? В каком качестве я вообще там сегодня? Девушка? Человек «из жизни»? Фанатка?
Я могла бы задать всё это заранее. Могла бы выяснить через дедушку или Кима, но интуиция упрямо держит за руку и не даёт лезть вперёд. Значит, так и должно быть – без репетиций и подстеленной соломки.
Из размышлений выдёргивает резкий стук в дверь.
– Девочки, нам пора, – улыбаясь, оглашает появившаяся голова брата из-за приоткрытой двери. – Я войду, – скорее утверждает, чем спрашивает, Ким, шагая в комнату.
Вот ведь Казанова.
Первым же делом приклеивается взглядом к Майе, наглейшим образом разглядывая кружевной деми, проступающий из-под расстёгнутого на три верхние пуговицы комбинезона.
– Во сколько ты обычно раздеваешься? – спрашивает, повергая меня в шок. Мне же не показалось – он действительно спросил это у Майи? – Я приду.
– Что, прости? – не меньше моего удивляется, выкатывая на него ошарашенный взгляд.
– У меня на тебя прекрасные, хоть и неприличные планы, говорю, – продолжает вгонять меня в краску этот дурак.
– Спешу дважды огорчить тебя, дружочек-пирожочек, – нервно выдыхаю, испытывая облегчение от спокойствия и насмешки в её голосе. – У меня есть парень, а твои дешёвые подкаты, взятые взаймы у парней в красных мокасинах, на нормальных женщинах работают в минус.
– Что ж, ну я хотя бы попробовал, – хохочет Ким, запуская руку в волосы, придавая ещё больше небрежности своей причёске. – Если серьёзно, выглядите огонёк.
Он тоже хорошо выглядит. Совпадая с нами без лишних слов: тёмные брюки с расслабленной посадкой и идеальными стрелками, белая футболка без логотипов и пиджак, небрежно наброшенный на плечи. Братец тот ещё модник – уверена, количество шмоток в его арсенале может поспорить с моим. Внешне он чем-то напоминает молодого Саймона Нессмана: вот-вот расправит плечи и улыбнётся миру, как равному, шагая по пыльному тротуару Москвы в своих лоферах от Gucci так, будто это миланский подиум.
– Итак… – приподняв запястье, оглядывает циферблат и, проведя внутренние дебаты, выносит вердикт: —Чтобы успеть вовремя выехать, нужно в течение пятнадцати минут. Жду вас в машине.
Окинув вещевые завалы и лежащую в них Майю скучающим взглядом, он наконец выходит.
А я, растушевав до аккуратной симметрии оба глаза, цепляю на себя сверкающие серьги с инкрустацией Swarovski и хренову тонну колец на разные фаланги, поворачиваюсь к Майе:
– И вуаля! Ну как?
– Покрутись, – делает демонстрирующий вращение жест указательным пальцем и встаёт с кровати. – Пойдём, Монро. Ты прекрасна.
Я улыбаюсь ей в ответ, цепляясь за это «прекрасна» сильнее, чем хотелось бы, и только потом тянусь к ручке двери.
Глава 34. Мирослава
Мы подъезжаем к арене, и первое, что я вижу, – пёстрый, людской муравейник.
Людей слишком много. Они движутся плотным потоком, толкаются, фотографируются, орут в телефоны, пьют из пластиковых стаканов. Всё одновременно.
Это похоже на какую-то вакханалию. На хаос без правил и границ. Всё происходящее настолько не похоже на мой привычный мир, что мне физически некомфортно.
В моём мире этика превыше всего: разговоры вполголоса, сдержанные жесты, дистанция между людьми. Напитки и закуски подают в буфете в стеклянной посуде и красивых фужерах, а не в мятых стаканах, которые сжимают в ладонях, проливая содержимое себе на кроссовки.
Здесь люди стоят слишком близко, вторгаются в личное пространство, толкаясь локтями громко смеются, будто им необходимо выплеснуть всё накопившееся разом.
Я ловлю себя на ощущении, что попала в место, где привычные мне правила не действуют вовсе.
Как-то раз, в первый год жизни в Нью-Йорке, вдохновлённая культовым сериалом «Любовь в большом городе», я решила лично прочувствовать чёрную пятницу – день, когда можно откопать именитые бренды с безумными скидками. Тот поход в Macy’s я запомнила на всю жизнь. До сих пор удивляюсь, что в день Х все скорые города не дежурили по периметру торговых центров.
Сейчас у меня стойкое ощущение, что я снова очутилась в той давке. Там, где люди дерутся за сумки и кроссовки. Только здесь никто даже не пытается притворяться вежливым, ощущение, что каждый из присутствующих пришёл не смотреть бой, а лично участвовать в кровавой схватке как за последнюю сумочку от «Michael Kors» или кеды от «Ralph Lauren» со скидкой восемьдесят процентов.
Невольно сканирую взглядом внешний вид собравшихся, чтобы закрыть для себя вопрос внешнего соответствия и мысленно благодарю браузер.
Одеты все по-разному: кто-то – в дорогих куртках и кроссовках, кто-то – в растянутых футболках с логотипами бойцов, кто-то уже навеселе – с покрасневшими лицами и растянутыми в потасовке воротами.
Вот кучка девушки на каблуках, будто собрались на клубную вечеринку. А рядом парни в худи и бейсболках ведут себя так, словно адреналин им начали вливать ещё на парковке.
Всё равно чувствую себя чужой и слишком уязвимой. Слишком несуразной. Слишком на шпильках. Слишком не готовой ко всему этому.
Придерживая Майю за локоть, вцепляюсь второй рукой в Кима мёртвой хваткой. Возможно, со стороны я выгляжу супер: образ – «огонёк», макияж, уверенная осанка. Но мои ослабевшие ноги на высоченных шпильках мне не союзники. Я буквально висну на ребятах, как на глубоководных буйках. Если отпущу – пойду ко дну.
– Ты чего, Мирок, – наклонившись ко мне, говорит спокойно, почти буднично Ким. – Всё нормально. Я тут не впервые. Сейчас быстро прошмыгнём, тем более нас встретят и проведут. Деду я уже черканул СМС.
Киваю, показывая, что все хорошо и я услышала. Хотя сердце колотится так, что кажется – это видно через ткань футболки.
Не сразу замечаю подошедшего к нам подкачанного мужчину лет тридцати пяти на вид. Короткая стрижка, тёмные брюки с заправленной в них чёрной футболкой, гарнитура в ухе. Лицо усталое, но собранное.
– Мечниковы? – спрашивает он быстро, уже зная ответ.
– Да, – кивает Ким.
– Пойдёмте за мной. Проход для команды и семьи – там, – отчаливает дёрнув головой в сторону неприметной, серой двери.
Идём следом, за парнем с пружинистым шагом в самую гущу, ловя недовольные взгляды и ругательства. Пусть и нехотя, но в целом нас пропускают.
В относительно пустом коридоре, утыканном дверьми служебных помещений, мы притормаживаем. Парень в чёрном с бейджиком «Игорь» замедляется, заглядывая в одну из комнат, о чём-то коротко спрашивает. Суть разговора я не улавливаю, потому что, пока стоим, взгляд сам собой начинает блуждать. И я вижу знакомые и не очень знакомые мне лица. Среди которых нахожу стоящего чуть в стороне дедушку, разговаривает с кем-то вполоборота.
А рядом с ним – Матвей.
Сердце спотыкается одновременно с моими ватными ногами. Равновесие уходит, каблуки предательски разъезжаются, и на долю секунды я понимаю, что сейчас просто рухну.
От позорного падения меня спасают мои буйки – крепкие руки по обе стороны. Они без лишних слов удерживают, принимают мой вес, не давая уйти под воду.
Повернутый к нам спиной, облачённый в тёмную форму команды, Матвей внимательно слушает наклонившегося к нему тренера.
Ладонь, всё это время удерживавшая его за плечо, задерживается ещё на секунду, прежде чем медленно соскользнуть. Матвей коротко кивает, будто фиксируя услышанное. Он собран и спокоен. Слишком спокоен для человека, которому совсем скоро предстоит выйти в клетку.
С надеждой жду – ещё мгновение, ещё полоборота корпуса, ещё один шанс на взгляд. И в тот самый момент, когда Аристов начинает разворачиваться, Игорь закрывает дверь.
Щелчок замка звучит громче, чем должен. Он обрывает движение, стирая возможность контакта, оставляет после себя тягучее, острое чувство незавершённости.
Немного попетляв по коридорам с бетонными стенами, вдоль которых проброшены кабели проводов и развешаны разные таблички, мы выходим в пространство с особой аурой, смешанной с запахами металла, пота и еле уловимым ароматом энергетиков, глухими тренировочными ударами и звонкими кихапами. Нас выводят в жужжащий зал с красующейся восьмиугольной клеткой в центре.
Свет бьёт в глаза. Огромное пространство, быстро заполняется толпами. Ярко освещённый октагон с гигантской медиа-фермой над ним, представляющей из себя сложную металлическую конструкцию с подвижными экранами, сражает масштабами. Нас усаживают почти у самой клетки. Слишком близко. Я вижу сетку, вижу капли воды на полу, вижу, как техники проверяют крепления.
Сердце скачет по груди, напуганной птицей. Всё вокруг пугает. На передний план снова выходит ощущение острого «слишком», которое, кажется, решило сопровождать меня весь сегодняшний вечер, начиная с примерки одежды и заканчивая слишком ярким светом, слишком большим количеством шума, навязчиво резкими запахами парфюма, чужими голосами, вторгающимися в пространство.
К этому добавляется слишком громкое желание скорейшей встречи с Мо после боя – я безумно по нему соскучилась, – и липкий страх за его тело, за лицо, за эту слишком важную победу. Я знаю, что после боя на нём не останется живого места. Вопрос только в том, насколько серьёзными будут травмы.
Отвлекаюсь на скрип рядом стоящих сидений. Вот с нами села пожилая, но очень стильная пара – видно, что они здесь не впервые. И я вдруг представила, что мы с Матвеем когда-нибудь можем стать такими же. От этой мысли приятно жжет в груди. Однако это тепло как ветром уносит, стоит компании молодых парней, громко спорящих о ставках, сесть прямо за нами. Атмосфера, которую они притащили с собой, плотная и давящая.
А вспышки камер и суета – окунает меня в воспоминание пятнадцатилетней давности.
Парк Горького. Мне пять лет. Родители вывезли нас с Кимом и Матвеем кататься на каруселях…Некоторые вещи не стираются из памяти никогда. Например, мамин сарафан с пёстрыми цветами, который я высматривала в толпе. Или модные по тем временам футболки, в которые были одеты мальчишки: чёрная с летучей мышью на жёлтом фоне и синяя с красной буквой «S».
Я хорошо помню, как на входе Ким и Матвей ломанулись вперёд, почти бегом. А я побежала следом, крича и срывая голос, просила подождать. Но они лишь переглянулись и крикнули, чтобы я отстала и шла к маме, растворяясь в толпе.
Помню, как стало обидно – до слёз. Как я побежала искать маму и не нашла её. Людей вокруг было слишком много. Я металась туда-сюда между местом, где потеряла ребят, и входом, где убежала от родителей. В какой-то момент просто остановилась и разрыдалась.
Помню как ко мне подошла женщина, торгующая мороженым. Телефоны тогда были далеко не у всех, поэтому план оказался простым: успокоиться, съесть подаренное ею мороженое и дождаться, пока мимо лотка пройдёт один из патрульных, следивших за порядком. К счастью, всё закончилось благополучно. Я не успела доесть вафельный рожок, как заметила пёстрые цветы маминого сарафана.
Мальчишкам, конечно, влетело. Ким извинился сквозь зубы, а Матвей подарил мне маленького голубого зайца, выбитого в тире.
Этот заяц до сих пор мой утешительный приз. Я обнимаю его перед сном. Жалуюсь ему, когда что-то идёт не так…
Так… о чём это я.
Сейчас чувства те же. Только мама не появится из толпы и не возьмёт меня за руку.
Поддавшись внезапной ностальгии, я нащупываю руку брата и сжимаю.
Переживания не отпускают ни на секунду. Ладони потеют. Меня бросает из жара в холод, особенно когда зал постепенно стихает. Объявляют прелимы – предварительные бои. Они нужны, чтобы разогреть толпу, дать зрителям войти в ритм, показать молодых или менее известных бойцов. Короткие, жёсткие схватки. Разминка перед главным.
После них стартуют основные карды. Среди объявленых я слышу фамилию моего Аристова. И Уварова.
За Лёшку я тоже держу кулачки и переживаю от чистого сердца. Искренне. Но не так, как за Матвея.
Пока дерётся Уваров, я извожу себя. Смотреть, как бьют знакомого человека, больно почти физически. Мысль о том, что то же самое будут делать с Матвеем, приводит меня в суверенный ужас. Это претендентский бой, и от его итогов зависит титульный. Слишком много поставлено на кон.
В голове бардак. В душе – набат. Трибуны шумят и гудят. А я вдруг нахожу благодать, осушая пол-литра «VOSS», после чего без лишних церемоний меняю пустую бутылку на полную в руках Кима.
«Сейчас бы не норвежскую ключевую, а ударную дозу французского креплёного. Но чего ещё изволишь, Мирка? Или ты забыла, что тут тебе не Большой театр с буфетом и коньяком?»
И будто в ответ на этот внутренний укол иронии свет в зале начинает меняться.
Прожекторы гаснут, оставляя трибуны в полумраке, и шум постепенно собирается в плотный гул. По залу прокатывается голос ринг-анонсера – ровный, поставленный, до тошноты уверенный. Он объявляет следующий бой, перечисляет регалии, статистику, победы. Цифры, слова, фамилии. Всё звучит официально и отстранённо, будто речь идёт не о живых людях, а о сухих строчках в протоколе.
Толпа реагирует мгновенно. Кто-то встаёт, кто-то орёт, кто-то свистит. Камеры вспыхивают, экраны под потолком оживают, выхватывая лица бойцов, тренеров, судей. Октагон внизу заливает холодный белый свет.
А я сжимаю бутылку так, что коленное стекло грозит лопнуть в ладонях. Сердце снова начинает сбиваться с ритма. Где-то там, за этими словами и цифрами, совсем скоро выйдет Матвей. Не статистика. Не имя в списке. Он.
