Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 6 (всего у книги 18 страниц)
Глава 18. Мирослава
Ира встречает меня прямо на входе – выброс света на фоне полутёмного холла, концентрическая вспышка чёрного винила и беззастенчивой уверенности.
На ней – короткое платье: глубокий чёрный, почти лаковый, с вырезом, который держится исключительно на вере в поверхностную нравственность и силиконовых вставках. Бюст – третий размер: выпуклый, уверенный, демонстративный. В отличие от моей скромной «двойки» с натяжкой, её формы существуют будто специально, чтобы резать мужские взгляды острее, чем стилет.
– Ты просто секс, – протягиваю ей пакет. – Выбирай.
– Ну кто бы сомневался. – Она хватает кошку, как будто всё заранее решила и, даже не моргнув, вручает мне чёрную маску, закрывающую пол-лица. – От сердца отрываю.
Её новая маска – кошечки: блестящие ушки, прорези для глаз, красная подкладка. Ира сияет. Сакральная простота: красивая девочка, уверенная в своей красоте, не обременённая ни прошлым, ни памятью.
Она и правда не догадывается – и, наверное, никогда сама не поймёт, – что любое упоминание Матвея вырывает из моей груди воздух, словно кто-то беспощадно развинчивает рёбра. Ее несётся по наклонной со счастливым визгом:
– Представляешь? Он сказал, что придёт со мной. Думаю… ну… – Ира сглатывает, и грудь её поднимается так высоко, что я вижу почти половину нежно розовых ореол, слышу, как трещит ткань. – Думаю, у нас с Мотом всё может быть серьёзно. Я так волнуюсь, у меня секса небыло уже года полтора.
Мот. Боже. Вот это старый, древний, как сама мужская похоть, маркер. Если девочка начинает называть Аристова «Мот», значит он дал допуск. Не имя – приглашение в постель. Не ласка – пропускной режим. Это бесячее сокращение его имени применяется теми, для кого он убрал дистанцию, опустил планку, дал понять: можно ближе, можно фамильярнее, можно без тормозов.
Скотина, какая же скотина! Меня накрывает волна ярости – тугая, ржавая, почти тошнотворная. Только я, глупая, подумала, что что-то изменилось… как меня снова возвращают на землю. Головой вниз.
Вязева замечает мою кислую мину:
– Мира? Что-то… ты прям побледнела.
– Корсет, – произношу с максимально нейтральной интонацией. – Чуть перетянула. Дышу, как рыбка на суше.
Она смеётся и трогает меня за руку. Я – каменная ее прикосновения в данный момент не приятны. Ей невдомёк, что единственное, что перетянуто во мне, – это чувство собственного достоинства.
Запрещаю себе нервничать на ее счет и позволяю протащить меня внутрь. Заходим, поток людей поглощает нас, как водоворот. Запахи духов – резкие, сладкие, восточные – сплетаются в ядовитую смесь, от которой меня слегка шатает. Музыка бьёт по барабанным перепонкам, вспышки света нарезают толпу на фрагменты: тела, лица, руки, улыбки.
– Столик вон там, справа, – Орет мне в ухо Ира показывая в сторону полукруга диванов. – Пойдём, сядем. Идёшь?
– Сейчас подойду. Носик припудрю. И до бара доберусь, – произношу, одаривая её улыбкой «я в порядке». Как будто бы.
Она, дважды переспросив, нужно ли ей остаться со мной, всё же уходит – лёгким, почти кошачьим шагом.
⸻
Мне нужно сгруппироваться. Я иду в туалет, машинально касаясь холодной плитки стены. Включаю холодную воду. Вода – спасение: мокрой ладонью провожу по шее, по впадине ключиц, по груди, пытаясь сбить жар, который держится, как лихорадка.
В зеркале – я. Парящая в своём корсете, маске по мативам " Призрак Оперы", с губами цвета пряного вина. И глазами ... слишком живые для тех игр, до которых я, видимо, не доросла. Во взгляде мелькает испуг и как его скрыть, я пока не придумала. Но выпрямляюсь, разворачиваюсь на каблуках и иду к бару. Толпа оплетает меня. Несколько сальных мужских взглядов – привычная рябь по поверхности моей кожи и оголенным частям тела.
– Пятьдесят грамм коньяка, – произношу название, некогда любимого одним весьма амбициозным корсиканцем*. Ноготки ритмично отбивают по стойке, пока я жду свою жидкую храбрость.
Снифтер – маленький, аккуратный, как игрушечный бокал. Подношу его к губам и…Залпом опрокидываю. Горло моментально обжигает, в голове разворачивается настоящая кузня,где кто-то стучит молотом по наковальне. Давлюсь едва не выпуская остаточную жидкость через нос, а все потому, что меня внезапно придавливает к стойке массивное тело. Чужое тепло прошивает скопом микроигл. Это не страх, это мать его паника. Большая, горячая рука скользит по полупрозрачным вставкам корсета, будто изучая меня на ощупь. И я безошибочно различаю ее владельца. Раскаленное дыхание стягивает кожу, в шею врезается голос, от которого у меня всегда выключаются все системы жизнедеятельности:
– Ты сегодня… безумно красивая... Не хочу ждать. – в подтверждение слов ощущаю эрегированный орган упирающийся в задницу. Вот же черт! Эта часть тела, весьма красноречиво подтверждает нетерпение своего хозяина. – Сдохну, если не попробую тебя здесь и сейчас.
Рывок, пируэт на девяносто градусов – уверенно, как будто мы репетировали это сотни раз, все мои внутренности делают кульбит, от ощущения сухих потрескавшихся губ и влажного языка, завладевших моим ртом. Кажется я умерла и попала в рай... Поцелуй обрушивается на меня, как горячая волна прибоя. Это не робкий, не пробный, не тот постыдный, украденный поцелуй.
Нет – он мужской, жадный, решительный; от него внизу живота закручивается спираль, втягивая меня в эпицентр собственного желания. Падаю в обьятья соблазна, отвечаю на все что Матвей мне дает, здесь и сейчас. Цепляясь подрагивающими пальцами за каменные плечи, мычу и кусаю желанную плоть, стараясь не думать о напрочь вымокшей ткани, болезненно впившейся в промежность.
Сердце помнит старые запреты. Первые секунды пребываю в ступоре и оцепенении. Но, откидывая предрассудки, принимаю желанную капитуляцию. Движение руки на моей талии, где корсет держит меня в неестественной прямоте. Шпарит кажется, ещё чуть-чуть – и металл косточек начнёт плавиться. Мо притискивает к каменному прессу настолько плотно, что кажется: ещё миллиметр – и слепимся намертво.
Губы горят, тело искрит, а сердце под пение души делает кабриоль*. Я отвечаю так, будто годами этого ждала. Ну так… а я и ждала, вообще-то.
Но.
Но.
Но любая волна знает обратный путь. Вот и наша ушла, оставив солёный привкус да горечь. Пока сердце, душа и тело праздновали победу, мой разум вмазал мне под дых.
Маска. Я чувствую её буквально кожей: гладкая поверхность закрывает почти всё лицо, оставляя только рот. На мне – маска Иры. А в клубе достаточно темно…
Моя кровь стремительно вскипает, заменяя возбуждение гневом. Он перепутал. Он думал… я – она.
Дёргаюсь, применяя все усилия, чтобы вырваться, – так резко, что пальцы Матвея соскальзывают с моей кожи, оставляя на ней невидимые метки когтистых лап.
– Ты совсем охренел, Аристов?! – срываюсь так, что голос вибрирует – высоко, резонансно. – Как ты мог… как ты мог меня с кем-то спутать?!
Обида жжёт, как ожог третьей степени. Мне хочется бить, царапать, шипеть – хоть что-то, чтобы не распасться.
Ира. Чистая, кроткая, ничего не подозревающая Ира. Оказавшаяся в эпицентре моей попытки мщения и потаскливости «Мо-Та» – дебильное сокращение его имени заставляет поморщиться. Снова.
Они сюда пришли вместе. И он целует… меня. И это настолько неправильная геометрия, что меня выворачивает.
– Иди, – выдыхаю я, едва удерживая голос от срыва, – иди к ней. Мы масками поменялись, она тебя ждёт за столиком.
Он дёргается вперёд – почти незаметно, но это движение ударяет в меня, как ток. Его взгляд скользит по мне медленно, нарочито, будто он не смотрит, а раздевает.
Сначала – мои шпильки.
И от того, как долго он на них задерживается, у меня по икрам пробегает дрожь – злая, неуместная. Зачем-то представляю как закидываю ноги в тех самых шпильках на его бедра, сплетая ступни между собой.
Следом– разрез на бедре.
Я буквально чувствую, как его внимание проходит по коже, тонкой линией жара, и мне хочется его ударить и одновременно – прижаться, как безумная.
Талия.
Корсет держит меня, как тиски, но под его взглядом я чувствую себя ещё уже, ещё более обнажённой, хотя ткани на мне предостаточно.
А потом…
Грудь – она вздымается слишком резко; гнев, обида и… что-то слишком живое, слишком телесное – всё переплетается и рвёт меня изнутри.
Беру себя в руки, хлопаю ладонями, как хлыстом, чтобы вернуть его внимание туда, где оно должно быть.
– Мои глаза, – произношу холодно, но голос дрожит, – выше. Если вдруг забыл координаты.
– Какого хера ты так вырядилась?
Ах да.
Мой любимый вопрос из его старого арсенала.
– Ша, Мо, – произношу умышленно мягко, пародируя его интонации, как тогда, и внутри меня сладостно от того, как дёргается мудацкий кадык. – Как видишь, теперь мне есть что продемонстрировать. Я доросла до клубов, и мой нос дорос тоже. И, представь себе, чем взрослые люди занимаются после клубов – я тоже прекрасно знаю. – Так что отойди с дороги. Меня ждут за столиком.
Это – мой возврат долга. Ему. Себе. Всему нашему прошлому.
Резко развернувшись ухожу, слыша, как каблуки стучат по полу: ритм уходит из сердца прямо в шаг. У нашего столика – моя труппа. Кто-то пьёт, кто-то громко спорит, кто-то машет руками в такт музыки. Сава встаёт, освобождая место, и я буквально падаю между ним и Пашкой – в мягкий, пахнущий алкоголем и резким парфюмом капкан.
Ира вскидывает взволнованный взгляд:
– Всё в порядке?
– Абсолютно, – улыбаюсь с идеальной ровностью гипса, который держит перелом.
Выверенно медленно напротив садится Матвей. Прибивая меня озлобленным взглядом – тяжёлым, как пресс. Делаю вид пустоголовой дурочки и вытянув ручку изящно, почти манерно, подзываю официанта.
– Курвуазье*, – произношу, не отрывая глаз от Матвея. – Двойную порцию.
И чувствую, как где-то под рёбрами начинает стремительно раскручиваться вечер, который обещает закончиться… катастрофой.
Но красивой.
Как всё, что связано с ним.
***
Примечание автора:
Корсиканец – это представитель коренного народа острова Корсика, который является частью Франции, или житель этого острова. ( тут отсылка непосредственно к Наполеону Бонапарту .
Кабриоль – это виртуозный прыжок в классическом танце и гимнастике, в котором одна нога ударяет другую в воздухе снизу вверх. В этом движении рабочая нога подбивается опорной ногой, а затем исполнитель приземляется на опорную ногу, после чего рабочая нога возвращается в прежнее положение.
«Курвуазье» (Courvoisier) – это марка и французская компания-производитель элитного коньяка, входящая в «большую коньячную четверку». Бренд имеет долгую историю, связанную с Наполеоном Бонапартом, который, по легенде, брал этот коньяк в ссылку, и поэтому его часто называют «коньяком Наполеона».
Глава 19. Мирослава
Происходящее за столом напоминает не столько бытовую пьянку, сколько гротескный театр абсурда, где каждый персонаж, тщательно забыв собственный сценарий, отчаянно импровизирует, доводя ситуацию до фарса.
А между мной и Матвеем разворачивается странноватый матч а ля теннис, где никто из нас не стремится к изящному розыгрышу – лишь к тому, чтобы влепить по мячу как можно сокрушительнее, до хруста, до подавляющего превосходства.
Сама от себя не ожидала этой готовности играть в «роковую женщину». Принимать знаки внимания от Савелия и Павла одновременно, не моргнув глазом – и всё только ради того, чтобы насолить Мо.
Матвей же, кажется, совсем не против того, что захмелевшая и сияющая после третьего бокала Ира, обвила его шею так плотно, будто вознамерилась врасти в него прямо здесь, на глазах у всех. В этой её попытке было слишком много навязчивости – она по-хозяйски метила территорию, оставляя на его коже следы блеска для губ и запах своего парфюма. Со стороны – идеальная картинка близости, а для меня – зрелище, от которого во рту становится горько. Каждый ее поцелуй —хлёсткая пощёчина, прилетающая прямиком мне по лицу.
Да почему, спрашивается, я не предупредила её заранее? Не сказала, что между мной и Аристовым – тропа минная, что из всей священной в её глазах троицы мужчин притащившихся на прогон, соответствующих её критериям идеальности, Матвей – последний, на кого стоит обратить внимание. Ведь существует, чёрт побери, неписаный кодекс дружбы: мужчина подруги – табу. Даже бывший. Даже если он не вполне бывший и совсем мой…
Но ведь Аристов... Мо – моя первая и, увы, единственная любовь. И будь я честна с самого начала, она бы непременно поняла. Переключилась бы на Уварова или Барановича. Но теперь… теперь этот узел затянулся так туго, что я даже не представляю, как его развязать без последствий.
И если Матвей переспит с ней – всё, развилка станет роковой: с одной стороны подруга, хоть и новая, не проверенная временем. С другой стороны Аристов блуд которого для меня не новость.
Жадина внутри меня ноет, что не готова потерять ни одного. Гордячка напоминает, что я не на помойке себя нашла и если случиться ЭТО. Оба летят в гарбич. Да о чем это я? «Как ты вообще собралась тянуть эти салазки Мира?!». Их близость меня уничтожит.
Матвей, сцепив пальцы в замок, сверлит меня взглядом. Тяжелым, рентгеновским, от которого внизу живота всё скручивается, как в детстве на качелях-лодочках. Он даже не пытается отцепить от себя «поплывшую» Вязеву. Он смотрит на меня. Ждет.
Но я не выброшу белый флаг. Не после того, как он позволил себе – нас перепутать.
Так низко я не паду.
Савелий смотрит на мое декольте – так откровенно и липко, что кожа под тканью покрывается инеем. Он подается вперед, сокращая дистанцию, и бросает через стол, разбивая тишину:
– Слышь, Аристов… а ты как к подпольным боям? Там лавэ – вагон. Зашел, срубил и гуляй.
Матвей даже не ведет бровью. Только на скуле отчетливо перекатывается желвак. Кажется, манера Савелия «своего в доску» бесит его не меньше, чем меня. Когда Матвей наконец отвечает, его голос звучит пугающе ровно. Как гул натянутой струны перед тем, как она лопнет.
– Никак.
Пауза затягивается. Савелий хмыкает, ожидая подробностей, и Матвей поднимает на него взгляд – холодный, пустой, без единого блика.
– Один такой бой – и ты труп для нормального промоушена. Пожизненный бан. Ты вылетаешь из спорта в грязь и остаешься просто костоломом за копейки. Обратной дороги нет.
Он делает едва заметный выдох, будто захлопывает тяжелую дверь:
– Я карьеру на фарт не меняю. Мне есть что терять.
У меня под ребрами что-то болезненно сжимается. Я знаю – это не бравада на публику. Для него это единственная правда. Его личный манифест. И в этом его прямолинейном упрямстве – весь Аристов, которого я так отчаянно пытаюсь вытравить из памяти.
Он шепчет комплимент, настолько липкий и пошлый, что рука сама дергается, чтобы влепить пощечину.
Но я держусь. Мне не нужна своя реакция. Мне нужна его.
И она приходит. Глаза Матвея медленно темнеют, будто кто-то один за другим гасит фонари в длинном коридоре. В этой тишине я кожей чувствую: Савелий только что наступил на мину.
Коньяк идет мягко, как сок. Я не пьянею ни на йоту – кажется, мой метаболизм включил режим экстренного детокса. Матвей, похоже, в той же лиге: четвертый стакан виски-колы, а взгляд всё такой же трезвый и убийственный.
– Прошу прощения… – я прищуриваюсь, делая вид, что пытаюсь разобрать имя на бейджике официанта. – Дмит-рий. Повторите, пожалуйста.
Улыбаюсь официанту – тонко, деликатно, медленно вращая бокал. Демонстративно вбиваю Матвею под кожу мысль: он здесь не единственный мужчина. И даже не главный.
– Давно вы знакомы? – Павел пытается разрядить обстановку, чувствуя, как воздух между нами начинает искрить. – Такое чувство, что ваша история длится дольше тех пары недель, что Мира в стране.
Матвей усмехается. Криво, жестко, почти плотоядно.
– Нашей истории с Мирой ровно столько, сколько ей лет.
Павел замирает в недоумении. Я чувствую, как наглая рука Савелия уже подбирается к середине моего бедра, и резким движением сбрасываю её. Нужно вступать, пока Мо не вывалил всю подноготную.
– Да никак, – бросаю я с максимально небрежным видом. – Матвей – просто лучший друг моего брата.
Я специально чеканю каждое слово, вбивая «просто» и «брата», как гвозди в крышку гроба его амбиций.
– Не больше и не меньше.
Не знаю, насколько убедительно это звучит, но после короткого обмена репликами Пашка действительно будто откладывает свои претензии на меня в сторону – и почти мгновенно переключается на рядом сидящую Аллочку.
Аристов дергается. Его взгляд гаснет в ту же секунду, прошивая меня насквозь ледяным холодом.
Ира, одурманенная просекко и собственным триумфом, ничего не замечает. Она уже по-хозяйски закинула ноги на его колени. И он… он никак не реагирует. Абсолютный ноль. Минус двести семьдесят три по Цельсию. Точка замерзания всего, что между нами было.
Мои эмоции взлетают вертикально, как ртутный столб при тепловом ударе. Я злюсь до дрожи в пальцах: что бы я ни делала, как бы ни изощрялась – ему все равно. А мне – больно.
Черт. Это уже не теннис, а какой-то сквош. Мяч, отбитый мной в порыве глупой мести, рикошетит от стены и бьет меня же в грудь с десятикратной силой. Дыхание перехватывает, ребра едва не трещат.
В этой хаотичной рокировке тел и чувств я пропускаю главный удар.
Савелий сидит слишком близко. Его рука перебралась со спинки дивана, на мои плечи. Его пальцы бесцеремонно скользят к шее, накрывая меня волной липкого отвращения. А его губы запечатывают мои поцелуем. Едва я собираюсь развернуться, чтобы ударить по наглым рукам, поставить Савина на место.
В голове – белый шум и длинный, абсолютно нехарактерный для меня список матов.
Всё. Это фиаско. Конец связи.
Кажется, мы с месье Бонапартом разделяем не только любовь к коньяку, но и врожденную способность завершать великие замыслы оглушительным провалом.
Я отстраняюсь мгновенно, буквально вырываясь из его захвата. Перелетаю через колени Савелия под улюлюканье труппы и низкое, почти звериное рычание Аристова. Этот звук вибрирует где-то в позвоночнике.
– Прошу прощения… мне нужно в дамскую комнату, – выговариваю я подчеркнуто ледяным, светским тоном.
Срываясь с места, почти бегу, спасаясь от позора и этого удушающего запаха парфюма.
– Мира, подожди! Я с тобой! – звонкий голос Майи за спиной приносит секундное облегчение, которое тут же тонет в разъедающем стыде. Она всё видела. И Мо тоже.
Глава 20. Мирослава
Я практически тащу Майю за собой по знакомому коридору. Влетаю в уборную и с силой вжимаю засов – этот короткий металлический щелчок кажется мне единственной защитой от реальности, которая снаружи уже давно пошла трещинами.
Использовать это место по назначению я не собираюсь. Мне нужен только вакуум. Священная пауза, где можно выключить лицо и перестать играть в этом провальном спектакле, где я – и швец, и жнец, и на дуде игрец.
Да, я трусиха. В высшей степени и без всяких «но».
Я так и не научилась отращивать эмоциональный панцирь. Сколько бы я ни пыталась строить из себя ледяную стерву, внутри всё тот же неисправный механизм: он не заточен под двуличие, он просто сбоит от каждого взгляда Аристова.
Дверь вздрагивает под напором басов и человеческого гула снаружи. На мгновение она дребезжит чуть сильнее, и я вздрагиваю вместе с ней, чувствуя, как мелко дрожат пальцы.
Майя разворачивается ко мне всем корпусом.
– Что это сейчас было? Что за второй акт Марлезонского балета? Мир, ты вообще понимаешь, что творишь?
– Я в шоке не меньше твоего, – выдыхаю я. Внутри всё смещается, словно в комнате внезапно изменили гравитацию и пол уходит из-под ног. – Савелий просто… воспользовался моментом. Я не ожидала, что он так внаглую…
Майя качает головой – медленно, с видом учительницы, уставшей от чужих сомнительных оправданий.
– Я не про Савву, – её брови взлетают вверх. – Я про химию. Про ту дикую хрень, которая искрит между тобой и этим твоим Аристовым.
– Он не мой! – отрезаю я слишком резко. Голос срывается, выдавая меня с потрохами.
– Как скажешь, – она примирительно поднимает ладони. – Но имей в виду: даже Павлик всё считал. Савелию плевать, он влюблен исключительно в свое отражение. А Ира… Ира накачалась просекко до предынфарктной веселости, лишь бы не замечать очевидного. Она уже всем успела влить в уши про «своего Мота». Но по всем признакам, Мир, этот «Мот» – твой. Я будто в дешевое мыло попала, ей-богу.
Словосочетание «своего Мота» звучит как финальная литургия по моим последним нервным клеткам.
Я не нахожу слов. Пустота в голове, пустота в груди. Просто молчу – так всегда бывает, когда сказать нужно слишком много, но правда не пролазит через горло.
– Ты понимаешь, – Майя не дождалась ответа и зашла с козырей, – Она ведь уедет с ним? Пока мы тут лясы точим, твоего мужчину вовсю присваивают. Если тебе не всё равно – перестань прятаться в туалете.
– Моего там ничего нет, – пробурчу я, глядя в кафельный пол. – И никогда не было. Ты не понимаешь… Он рядом с самых пелёнок. Знаешь, сколько женщин я видела рядом с ним? Сколько раз он…
Слова обрываются перебитые внезапно хлынувшими слезами.
– Я ведь из-за него в эту чёртову Америку… Понимаешь? Со всех ног – бежала! Чтобы не видеть, не знать, не дышать с ним одним воздухом!
Положив руки на мои плечи, Майя не давит, не пытается поучать – просто фиксирует меня в пространстве, не давая рассыпаться. Она заглядывает мне в глаза, проверяя: я еще здесь? Или окончательно утонула в болоте, которое сама же и развела?
– Эй, дыши, – шепчет она, растягивая гласные, будто скармливая мне пилюли от паники. – Всё, всё. Тише. Никто тебя не осуждает. Ты просто перегорела. Такое бывает даже с самыми стойкими.
Её пальцы буднично, почти по-сестрински, смахивают слезу с моей щеки.
– Мира, ты вообще понимаешь, что там происходит? – она кивает в сторону двери, за которой клуб продолжает жить в своем темпе.
Пытаясь сфокусироваться на ней, продолжаю молчать и впитывать все что она произносит с безжалостной точностью:
– Между тобой и Аристовым напряжение такое, что можно город освещать без электростанции. Он считывает тебя каждую секунду. Ты его – тоже, не ври себе. Он может позволять Ире трогать себя хоть тысячу раз, но между ними – ноль. Пустота. А с тобой – сплошная плазма.
Она щёлкает пальцами перед моим носом.
– И Савелий… – Майя сделает паузу, подбирая определение для низшей формы жизни. – Пф-ф. Это даже не обсуждается. Декоративный элемент интерьера. Блестит, жестикулирует, но смысловой нагрузки – не несет. Он как фикус в углу, честное слово! Перестань принимать его всерьез. Он сам-то себя всерьез не воспринимает.
Я невольно всхлипываю от смеха сквозь слезы. Майя тут же включает режим «закулисной магии»: она заставляет меня делать дыхательную гимнастику, как перед тяжелой премьерой. Берет мои руки в свои – теплые, уверенные – и тянет меня обратно в реальность.
– Ты ведь чувствуешь, где правда, Мир. Завязывай с самообманом. Идём. Я рядом.
Слова Майи звучат настолько рационально, что мое сопротивление осыпается, как старая штукатурка. Я медленно киваю и позволяю ей вывести меня из хрупкого убежища обратно – в мир, пропахший дорогим парфюмом, виски и моим собственным предвкушением катастрофы.
В дверь уже настойчиво стучат. Очевидно, мы собрали очередь. Я бросаю быстрый взгляд в зеркало: подправляю смоки, стираю с лица остатки паники. Маска готова.
Майя выходит первой. Но едва она делает несколько шагов, реальность взрывается.
Савелий выныривает из ниоткуда. Одним резким движением он отпихивает Майю в сторону, вваливается в кабинку утягивая меня обратно. Щелчок щеколды звучит как выстрел. Мир превращается в калейдоскоп кошмара: меня впечатывают в холодный мрамор мойки, а рот запечатывают мокрым, липким поцелуем.
Паническая атака накрывает мгновенно, выбивая воздух из легких. Я пытаюсьоттолкнуть его, протестовать, но мои движения кажутся замедленными, бессильными против его веса.
– Попалась, пташка… – хрипло тянет он. Его взгляд – мутный, агрессивный, совершенно невменяемый. – Весь вечер меня доводишь… В штанах пожар, детка. Помоги потушить.
Он перехватывает мою онемевшую руку и с силой прижимает её к своей ширинке.
– Подрочи мне. Ну же.
Его слова – грязные и унизительные. Весь мой словарный запас, вся моя гордость и выдержка испаряются. В голове – звенящая пустота и только одна отчетливая мысль: это происходит не со мной.
Ворочая меня, словно мешок картошки, силой разводит колени, вклиниваясь. Немного сбросив шок, отдёргиваю руку от члена и толкаю его, пытаясь отстоять свою честь, – как об стену горохом. Музыка за дверью грохочет так, что мои крики растворяются в ее вибрации.
Неповоротливое тело наваливается, слишком близко, чересчур голодно. Его руки – чужие, неправильные, липкие. От омерзения кожа под ними холодеет. Я пытаюсь удержаться за реальность, но та рассыпается на зернистые фрагменты. Обмякаю безвольной куклой. Чувствую, как сдираю кожу на лопатках о шершавые швы плитки за спиной. В ушах – сухой, надрывный треск: это рвется капрон и трещит по шву разрез моей юбки. оголяя нижнее бельё. Мерзкое клацанье ремня и молнии. Но самый страшный звук – звук фольгированной упаковки.
Слёзы текут сами собой, я больше не пытаюсь себе помочь. Голова пустая. Меня будто вышибает из собственного тела – теперь я просто сторонний наблюдатель, запертый в углу потолка. Паника затапливает, лишая воли.
Савин грязно ругается, выдавая серию пошлых комплиментов моему телу. Весь этот словесный мусор больше подходит дешевой шлюхе, чем мне, но я не нахожу сил возмутиться. Он злится, дергает корсет, но сложный, почти архитектурный механизм платья держит оборону. Эта ткань – единственный якорь, не дающий мне окончательно утонуть в шторме, который устроил этот ублюдок.
Стук в дверь, частично вырывает меня из этого состояния. Сначала – нетерпеливая дробь по дереву, следом – недовольный мат Савелия, а затем оглушительный треск вышибаемого косяка.
Господи, какой позор. Как стыдно, что кто-то сейчас увидит этот унижение.
Дверь слетает с петель, впуская в мой личный ад знакомую фигуру. Широкие плечи, резкая, пружинистая походка – я узнаю его по звуку шагов. В проеме замирает Матвей. Его взгляд работает как дефибриллятор: один удар током – и сердце снова начинает качать кровь. Осознание наконец прошибает мозг. Я всхлипываю, и рыдания, которые я сдерживала весь вечер, вырываются наружу вместе с рваной, судорожной икотой.
Всё, что происходит дальше – как в ускоренной перемотке.
Матвей сметает Савелия с пути, будто тот – не человек, а досадное препятствие. Несколько ударов. Глухих, страшных. Звон разбитого фаянса. Я ничего не вижу – Майя загораживает меня собой, становясь живым щитом. Она пытается собрать меня по кусочкам, гладит по волосам, шепчет что-то успокаивающее.
– Всё хорошо, – её голос пробивается сквозь шум в ушах. – Я вывела его из-за стола незаметно. Никто не видел. Знаем только мы. Мира, посмотри на меня! Он сделал тебе больно?
Качаю головой, чувствуя, как над макушкой проносится свистящий вздох облегчения Майи.
– Нет… не успел… Мо… – мой голос сорван, горло саднит. – Матвей… он…
Пытаюсь выглянуть из-за её плеча. Там, в тесном пространстве уборной, Матвей стоит над Савелием.
– Матвей… – зову бесцветно. Он не реагирует, его кулаки всё еще сжаты до белых костяшек. – Мо! – выкрикиваю я, и это имя срабатывает как код доступа.
Он оборачивается резко, будто мой голос выдергивает его из кровавого марева обратно в мир живых.
Майя, не дожидаясь просьб, отступает, уступая ему место. Она коротко касается его плеча:
– Увези её отсюда. Я здесь всё разрулю.
А затем обращается ко мне почти по-матерински. – Всё будет хорошо. Позвони утром.
Я благодарно тянусь к нему – как когда-то перепуганной девочкой, которую отбили у своры бродячих псов.
Мо берет меня на руки. Решительно и до боли бережно, унося прочь из этого ада. Наверное, со стороны мы сейчас – идеальный стоп-кадр из «Телохранителя». Тот самый финал, где герой Костнера спасает свою Уитни, закрывая её от всего мира. Только в кино всё заканчивается титрами и красивой музыкой, а во мне – только мелкая, позорная дрожь, не оставляющая места для голливудской романтики. Вместо героической баллады в ушах звенит пульс, а вместо триумфа я чувствую лишь тошнотворный холод.
– Отпущу на секунду, – шепчет он уже на улице, сканируя меня быстрым взглядом. – Нужно завести машину.
Он аккуратно ставит меня на асфальт и спрашивает про пальто. Лезу в клатч за номерком, но пальцы не слушаются – содержимое сумки разлетается под ноги. Мы оба опускаемся на корточки, собирая мой маленький хаос: карты, ключи, расческу… и упаковку презервативов.
Сердце пропускает удар. Я замираю, глядя на этот чертов квадрат в его руке.
– Что?.. – выдыхаю я, чувствуя, как лицо заливает краска. – Это не мое… Мо, клянусь, это не мое! Я не знаю, откуда…
Он закрывает глаза. Тяжелый вдох, резкий выдох. Я вижу, как раздуваются крылья его носа и дергается кадык. Он не спорит, не обвиняет – он просто вычеркивает эту информацию из реальности, и от этого еще больнее.
Подобрав номерок, Матвей на мгновение оборачивается к дверям клуба. Всё его тело напряжено, как перед прыжком в бездну.
– Садись в машину, – командует он.
Я подчиняюсь слишком медленно – сигналы от мозга до конечностей идут с огромной задержкой.
– Я заберу твое пальто. И Иру.
«Иру». Не «Ирину», как он называл ее весь вечер. Это имя падает между нами, как бетонная плита, окончательно раздавливая всё живое. Он говорит это буднично, ровно – будто вспомнил про забытый зонтик.
Матвей наклоняется ко мне. Не для того, чтобы утешить. Он просто пристегивает ремень – отчужденно, функционально, стараясь не касаться лишний раз. От этого мне становится по-настоящему холодно. Заведенный им двигатель издающий низкое урчание мотора в ночной тишине режет слух сильнее крика. Он блокирует двери, запирая меня в коконе из металла и алькантары, исчезая в дверях клуба.
Я остаюсь одна. Вдыхаю запах кожи, осени и его парфюма который почему-то успокаивает, а не раздражает, чувствую, как внутри разрастается пустота. Тяжелая, затягивающая, почти физическая. Будто кто-то вырезал в груди черную дыру, и она медленно утягивает в себя всё: злость, страх, гордость и последние крохи надежды.
***
Примечание автора:
В экранизации романа Александра Дюма «Д’Артаньян и три мушкетёра» сценаристы позволили себе маленькую вольность: добавили сцену, которой у Дюма не было. Во время бала распорядитель с важным видом объявляет «второй акт Марлезонского балета», но договорить не успевает – в зал влетает Д’Артаньян, сбивает его с ног и мчится спасать честь королевы. С тех пор выражение «вторая часть Марлезонского балета» прижилось в русском языке как ироничный маркер момента, когда события внезапно выходят из-под контроля и становятся куда веселее, чем планировалось. При этом более корректным с точки зрения оригинала считается вариант «Мерлезонский балет»: он восходит к французскому Ballet de la Merlaison. Однако благодаря фильму в обиходе прижилась и искажённая, но куда более узнаваемая форма – «Марлезонский», которая и продолжает жить своей отдельной, кинематографической жизнью.
