Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 18 страниц)
Глава 38. Мирослава
До конца пути Матвей делится тем, как прошли его сорок восемь часов. Про то, как он с командой готовился к бою, про день взвешивания и то, как сильно хотел позвонить. От количества сказанных им пошлостей я растекалась лужицей – в прямом и переносном смысле. Низ живота все еще приятно тянет.
– Скажи ещё раз, – прошу по-детски, как только за нами закрываются двери лифта.
– Ты моя Бу, – выдувает мне в губы, приваливаясь плечом к металлической панели. И прежде чем я успеваю взвизгнуть от счастья, запечатывает рот поцелуем.
Кабина тихо звякает механизмом и останавливается с едва заметным рывком. Этого хватает, чтобы Матвею стало больно. Он вздрагивает, отрывается от моих губ и, зажмурившись, упирается лбом в мой висок.
Створки разъезжаются, выпуская нас в тусклый коридор с выбитой на стене цифрой двадцать четыре.
– Всё, – глухо. – Идём. Пока я не рухнул прямо здесь.
Дальше дорога складывается в короткие отрезки и остановки, в молчание и его тяжёлое дыхание у моего уха.
В квартиру заходим в обнимку – точнее, он висит на мне как на костыле. Каждый шаг даётся ему ценой усилия. Лицо держит, но я вижу, как его ломает. Меня так и подмывает спросить, стоит ли оно того – так себя уничтожать. От мысли, что обычно он в таком состоянии в одиночку проделывает этот путь, выть хочется.
Коридор, гостиная, комната, кровать. На последнюю Матвей практически заваливается. А я думаю о том, как хорошо, что его отмывали и латали профессионалы. Сама бы я точно не справилась. Он слишком большой. Слишком тяжёлый. От такси до кровати – уже подвиг.
Аристов всегда казался мне несокрушимым – монолитом, за которым можно спрятаться от любого шторма. Видеть его таким сейчас – уязвимым, сбитым с ритма – почти физически больно. Внутри поднимается не жалость, нет, Матвей бы её не принял. Это острая, колючая потребность просто быть рядом. Защитить того, кто обычно защищает меня.
Он говорил, что после боев всегда уезжает отсыпаться один. И я невольно думаю: неужели за все эти годы рядом не было никого, кто просто помог бы ему снять чертову обувь?
Я встаю вплотную, чувствуя исходящий от него жар. Без слов тяну край толстовки вверх. Матвей не сопротивляется, только шумно раздувает ноздри, сцепив зубы. Когда ткань идет через голову, он глухо рычит от боли, и этот звук бьет меня под дых.
Опускаюсь перед ним на корточки, чтобы стянуть футболку. Его хриплое, прерывистое дыхание обжигает макушку.
Синяки. Гематомы. Кожа расцвечена жуткими пятнами – от чернильно-фиолетового до грязно-желтого. Пальцы сами тянутся к его животу – осторожно, едва касаясь, будто он сделан из тонкого стекла. Я веду ладонями выше, осматривая каждый след, и в горле встает ком.
– Как ты справляешься с этим один? – шепчу я, не поднимая глаз.
– Обычно я просто забиваю на всё и падаю как есть, – его голос звучит непривычно низко, с хрипотцой. – Но сегодня... сегодня мне чертовски нравится, что ты здесь.
Поднимаю глаза – и натыкаюсь на его взгляд. Густой. Горячий. Процентов на семьдесят пять – тянет этот плавящийся шоколад. Щёки моментально начинают гореть.
Он всё это время смотрел. Ни на секунду не отвёл взгляда, пока я бесстыдно разглядывала его пресс и тонкую дорожку волос, исчезающую под ярко-зелёной широкой резинкой боксёров.
– Какая же ты красивая, Бу… – голос у него срывается, становится низким, царапающим. – Я запретил себе искать тебя глазами до конца боя. Боялся, что накроет не вовремя. И не зря.
Чёртово ММА. Как же мне хочется оседлать его на законных правах. Но головой понимаю, что нельзя. Поэтому продолжаю нагуливать аппетит, довольствуясь его не менее голодными, чем у меня, взглядами и целомудренными приключениями.
Мо протягивает руку и медленно, кончиками пальцев, заправляет мне прядь за ухо. Движение осознанное, собственническое.
– Но я тебя чувствовал. Не потому, что знал, где ты сидишь. Просто ты у меня где-то под кожей, Мира. Глубже, чем я готов был признать.
Его большой палец проходится по моей нижней губе, которую я искусала в кровь, пока смотрела бой. Инстинкты срабатывают быстрее, чем включается мозг. Не разрывая зрительного контакта, я прикусываю его палец, чувствуя на языке слабый привкус соли. Горло перехватывает, и я невольно прикрываю глаза, ловя этот момент на грани нежности и дикого голода.
Опомнившись, испуганно распахиваю глаза, сталкиваясь с ещё более тягучим девяносто процентным шоколадом.
Ноги неприятно затекли. Чёрт знает сколько мы так… Он – на кровати. Я – между его колен, с пальцем во рту. При вспыхнувшей в голове идее импортозамещения щёки и грудь нещадно шпарит.
«Испорченная Мирка», – нашёптывает ехидный голосок внутри.
Матвей прочищает горло и, отнимая моё лакомство, переводит тему:
– Прости за отвратительное гостеприимство. Надеюсь, состояние меня оправдывает. Ты… чего-нибудь хочешь?
– Душ, – улыбаюсь смущённо. – В отличие от тебя, меня никто в шесть рук не отмоет.
Выпрямляюсь – и тут же скулю:
– Уффф… ощущение, будто я на ёжика наступила, – поясняю под нарастающий гогот и болезненные хрипы.
Разобравшись, где у него лежат чистые полотенца и футболки, решаю, что расшатывать эту лодку дальше не стоит. Семеню в ванную и пропадаю там почти на сорок минут – настраиваясь, выдыхая и окончательно прощаясь со стрессом сегодняшнего дня.
Стоя перед зеркалом, я нервно стягиваю узел полотенца на груди. Отражение выдает меня с потрохами: щеки горят не от горячей воды, а от того, что я собираюсь сделать.
Решение принято. Но воплотить его – страшно до онемения в пальцах.
Взгляд цепляется за белую футболку Матвея, аккуратно брошенную на край раковины. Вдыхаю его запах и, наконец, выхожу.
В спальне полумрак. Приглушенный свет ночника мажет тенями по его торсу, подчеркивая каждую мышцу и каждый свежий кровоподтек. Сейчас он кажется пугающе незащищенным – без вечного контроля, просто отдавший себя покою.
Делаю шаг. Потом еще один, стараясь не дышать, чтобы не спугнуть это звенящее напряжение. Он лежит, закинув руки за голову, и я вижу, как мерно вздымается его грудь. Иногда дыхание сбивается – боль все еще караулит его где-то на периферии сна.
Внезапная вспышка в памяти: октагон, свет прожекторов, его тело, блестящее от пота, и глухой звук удара Рябцева. Горло сжимает спазмом. Прижимаю ладонь к защипавшему носу, подавляя глупый, несвоевременный всхлип.
– Снова влагу разводишь, Буба, – не открывая глаз, выдыхает Мо.
Он находит мою руку вслепую, безошибочно. Пальцы у него горячие, сухие.
– Иди уже сюда. Тебе завтра рано вставать.
Прогнав накатившую страусиную панику, я сдёргиваю полотенце и подбираюсь к нему уже на четвереньках. Нервно, почти не глядя, подцепляю зелёную резинку с крокодилом и узнаваемой надписью. Пальцы дрожат – предательски, заметно. Матвей открывает глаза. В этом взгляде нет ни грамма сна – только тяжелое, концентрированное ожидание.
– Что ты делаешь? – напряженно выдыхает он, и я вижу, как в его глазах вспыхивает темное, узнаваемое пламя. – Мир... воу.
– Можно? – голос подводит, срываясь на шепот, но я не отвожу взгляда. – Я хочу. Если ты позволишь.
«Ну что, Мирка-блудница Вельзевула, карт-бланш получила, а делать что дальше?».
Дай бог здоровья всем порноактёрам, труды которых использовался мной как наглядное пособие для теоретических познаний.
Моё волнение, смешиваясь с чем-то острым, вызывая покалывание на кончике языка. Напряжение Мо подталкивает меня, заставляя двигаться медленнее, смелее, распаляя внутренний азарт. Я чувствую, как вспыхиваю сама – от того, какую власть имею над ним, над его телом. Его взгляд – тяжелый, прошивающий насквозь – действует как допинг.
Медленно вожу кончиками пальцев по его животу, ниже пупка, чувствуя, как перекатываются тугие жгуты мышц. Шумное дыхание Мо через плотно сжатые зубы, выбивает из-под меня опору.
– Приподнимись, – прошу, касаясь края его белья.
Когда ткань скользит вниз по его бедрам, воздух в легких окончательно заканчивается. Видеть его таким – в опасной близости, без преград – совсем не то же самое, что представлять в фантазиях. Он огромный, горячий, и от него исходит почти осязаемая волна первобытной мужской силы.
На его бедре чернеет жуткая гематома от лоу-кика, и я на секунду замираю, боясь причинить боль. Но запах его кожи – терпкий, соленый, с едва уловимой ноткой цитрусового геля – дурманит голову.
– Ты дрожишь, – хрипит он, наблюдая за моими руками.
Я игнорирую его замечание, хотя колени и правда трясутся. Обхватываю его член ладонью, ощущая под кожей пульсацию и вздувшиеся вены. Это кажется чем-то нереально, запредельным.
– Смелее, Буба… – шипит Матвей, когда я подаюсь вперед, касаясь губами его напряженной плоти.
Выступившая капля соли на головке исчезает под давлением языка, и я начинаю стонать от удовольствия.
Кожей чувствую его бешеный пульс, прикован к моим движениям взгляд. Зрачки расширены до темных бездн, костяшки пальцев, сжимающих простыни, побелели.
Смакуя терпкий, не похожий ни на что другое вкус, веду кончиком языка по бархатной коже, исследуя, присваивая себе каждую вену, каждый сантиметр. Мышцы на его животе вздрагивают, превращаясь в тугие жгуты под натяжением. Он кажется высоковольтным проводом, который вот-вот взорвется от перегрузки.
– Возьми глубже! – рычит он, когда я, рисуя очередной виток, резко расслабляю губы и поддавшись азарту, обхватываю головку плотнее.
Внутри всё плавится от осознания того, что я делаю это для него. Для своего Мо. опускаюсь ниже, навстречу его вздымающимся бедрам, чувствую, как он заполняет меня до предела.
– Ахуенно… Нравится? – хрипит заключая в этом вопросе столько собственнических интонаций, что дыхание перехватывает.
Мне не просто нравится – я одержима этим моментом. Воздух в комнате становится плотным, почти осязаемым. Дыхание Матвея сбивается на рваный ритм, а простыни подо мной – бесстыже мокнут. Я безумно хочу почувствовать его внутри, по-настоящему, но сейчас… сейчас я отдаю всю себя его удовольствию.
– Быстрее… —требует Мо, двигаясь в такт моему ритму. Глотая урывками воздух, чувствую, как напрягается его тело, готовое взорваться в любую секунду.
Зрачки Матвея расширяются, поглощая радужку, пока он смотрит сверху – на мои губы, которые движутся на его члене, не сбавляя ритма.
Еще одно резкое движение и пальцы до боли сжимают мои волосы – а горячая волна обжигает горло. Пока глотаю пряно-солёную, вязкую жидкостью. Матвей откидывает голову на подушку, выплескивая вместе с хриплым матом всё скопившееся напряжение боя.
– Иди ко мне… – Обессилено шепчет подтягивая меня вверх, заставляет лечь на его грудь, и жадно целует, слизывая с моих губ остатки нашей близости.
Колибри в груди счастливо стучит крыльями, как оголтелый. А я – безусловно влюблена и безгранично счастлива.
Глава 39. Мирослава
Я просыпаюсь раньше будильника. Со мной это случается довольно часто, но именно сегодня это неожиданно радует. Смаргивая остатки сна, принимаюсь разглядывать Матвея.
Во сне его лицо кажется мягче, будто с него сняли всё лишнее. Раны, оставшиеся после поединка, уже начали затягиваться тонкой коркой – кожа торопится забыть, что было больно.
Телефон на тумбочке слабо вибрирует, вспыхивая новым уведомлением. Осторожно тянусь к нему, пытаясь не шуметь.
Двадцать девять процентов.
Чёрт.
Шариться по квартире в поисках кабеля не хочется сразу по нескольким причинам. Главная – мне совершенно не хочется будить Матвея. Да и вставать вообще не тянет. Хочется растянуть это тепло, будто если лежать достаточно долго, день передумает наступать и тихо уйдёт по своим делам без меня.
Но работа – волк. Причём такой: сначала укусит, а уже потом в лес побежит.
«Майя 🐝»:
– Привет, надеюсь, ты уже встала. Через двадцать минут буду вызывать такси.
– Доброе утро. Жду тебя 🙏🏻🫶🏼
Перед тем как мы с Мо сбежали, держась за руки, в закат, Майя в очередной раз решила заняться меценатством – предложила забрать меня с утра и привезти мне одежду и обувь. Не знаю, чем я заслужила такое расположение с её стороны, но очень ценю его. Майя, конечно, миролюбивая кобра. Но далеко не со всеми.
Жильцов этого ЖК вряд ли удивит моё повторное появление в здоровенных мужских штанах и на каблуках. Скорее, просто окончательно закрепит за мной образ сумасшедшей модницы. А вот Большой… театр, при всей своей терпимости, вряд ли готов к такому эпатажу от одной из прим. Так что предложение Майи оказывается весьма кстати. Помимо обуви она обещала привезти ещё что-то, но, по большому счёту, больше-то ничего и не нужно. В шкафу гримёрной хранятся несколько запасных комплектов вещей – там есть пуанты, купальники, юбки.
А здесь – целая, хоть и небольшая, гардеробная с целой кучей всего. И всё это великолепие – с щедрой и крайне опрометчивой подачи Мо.
Перекатившись на бок, позволяю себе ещё немного посмотреть на него. Интересно, как он будет себя чувствовать, когда проснётся. Будет ли ему лучше, чем вчера? А если ему понадобится помощь? Блин… мысленно бью себя по лбу: а есть-то он что будет, когда проснётся? Готовкой я его точно разбужу, да и времени на неё мало.
Хорошо жить в двадцать первом веке. Заказывать еду, не вставая с постели, – маленькое чудо. Сырники со сгущёнкой. Свежевыжатый грейпфрутовый сок – он любит его и ананасовый, это я точно помню. Выбор между скрэмблом и английским завтраком заставляет поколебаться. Перевожу взгляд на любимого мужчину, посмеиваясь. Ну какой, блин, скрэмбл – чтобы он им наелся, таких порций должно быть минимум четыре. Пусть ест нормально.
Двадцать процентов заряда – да чтоб тебя, прожорливый яблофон.
Майя вот-вот должна вызывать такси. Ей ехать около семидесяти минут, доставка приедет минут через сорок. Всё сходится.
Заставляю себя силой вылезти из-под тёплого одеяла, аргументируя всё крайней нуждой и походом в гардеробную.
Каждая вещь пахнет им. У каждой – своё место. Передо мной гардероб перфекциониста. Есть ощущение, что где-то в ящике прячется персональный хаус-менеджер, который сдувает пылинки ещё до того, как они коснутся хоть чего-то. Я улыбаюсь, представляя, как однажды буду стратегически выверенно отвоёвывать себе часть полок, постепенно перетаскивая сюда свои барахольные залежи. Мечтательно зажмурившись и тихонечко пискнув, выуживаю понравившиеся мне вещи.
Курьера я встречаю уже в чёрных широких штанах и белом лонгсливе из плотного хлопка. На шею вешаю свой крестик с дымчатыми бусинами, на влажную после душа макушку натягиваю чёрную бини – больше украшение, чем защита от холода. Образом остаюсь довольна.
В приподнятом настроении порхаю вокруг кухонного островка, перекладывая еду на тарелки. Хоть какую-то лепту внесу в приготовление завтрака для него.
Ну вот, вроде бы и всё. Хотя… Оторвав кусок побольше, пишу на краю крафтового пакета карандашом для губ маленькое послание:
«Я заказала тебе завтрак. Как освобожусь – сразу к тебе ♥
P.S. Есть что-то настоящее в бумажных переписках.»
Я улыбаюсь, вспоминая, как то же самое делал Мо.
«Майя 🐝»:
– Я за дверью, открывай, Золушка! Фея привезла тебе хрустальные кросы.
Едва коснувшись губами, кладу записку на прикроватную тумбу и счастливо скачу встречать мою фею.
Глава 40. Мирослава
В театре день идёт по привычному маршруту, даже несмотря на общий бардак в расписании.
Утренний класс – стабильное место, где мы с Вязевой гарантированно оказываемся в одном зале. Обязательный разогрев у станка в центре зала. , одинаковые па и разные задачи. Дальше наши траектории обычно расходятся: у кордебалета – свои репетиции, у меня – свои, с педагогами и правками под конкретные выходы.
Вечером – «Лебединое озеро». К которому Савин не имеет никакого отношения, что означает никаких изменений. Подготовка начнется заранее – грим, причёска, повторный разогрев. В семь – сцена. До десяти я уже не человек, а роль. Поймать Иру в этом хаосе сложно и бессмысленно.
А еще впервые мысль о спектакле давит. Телом то я в Большом. Но головой – на двадцать четвертом этаже в квартире под номером сто сорок два.
Надо рвать этот пластырь сейчас…
– Привет, Ир, – нервно улыбаясь машу рукой.
– Ну привет, – отвечает она холодно.
– Давай пообедаем вместе. Я хочу поговорить. Мне не хочется, чтобы между нами что-то висело.
Ира пожимает плечами с легким налетом безразличия:
– Ладно.
Ближе к обеду меня начинает потряхивать. но это скорее предвкушение чем страх в конце, концов чего мне бояться. Сейчас вопрос стоит только в принятии или не принятии Ирирой реальности. Сердце нервно подергивает когда на самом выходе с тренировки
– Вязева! Ирина! – окликает Катерина Семёновна. – Задержись.
Чёрт.
На дневной репетиции мы уже не пересечёмся. А разговаривать перед выходом на сцену – худшая идея из возможных.
Около половины пятого я на секунду заглядываю в гримёрку проверить нет ли сообщений от Матвея и натыкаюсь взглядом на Иру. Она сидит неподвижно, будто забыв, зачем пришла, её лицо кажется мне не просто уставшим – размазанным. На выяснения нет времени, если она чем-то и расстроена со мной это никак не связано, а может просто моя спешка так искажает восприятие, но поганенькое ощущение не проходит.
Телефон окончательно умирает в ладони, бросаю его на зарядку, даже не проверяя, загорелся ли экран. Время жмет. Вместе с Аллочкой, Алиной и еще несколькоми девченками срываемся с места и почти бегом несёмся в костюмерную, перескакивая через ступеньки, шутливо цепляясь локтями друг за друга, смеясь слишком громко для узкого закулисного коридора.
Все что я успеваю только взвизгнуть – звук выходит резким, неловким, – когда из-за поворота внезапно вырастает чья-то тень и сильным, уверенным движением утаскивает меня под лестницу. Тело реагирует раньше головы: я дёргаюсь, пытаюсь вырваться, вдохнуть глубже, закричать, но ладонь плотно прикрывшая мне рот, лишает возможности издать хоть что-то помимо глухого мычания. Вспыхнувшая за мгновение паника сходит на нет, оседая теплым приливом узнавания, я чувствую знакомый запах – пряный, тёплый, с горькой цитрусовой нотой.
Широкая ладонь скользит ниже размещаясь неприлично низко. Перестаю дергаться расслабляясь.
– Бу – выдыхает мой похититель, прокручивая тело в руках. Из пыльного полумрака на меня смотрит улыбающийся Матвей.
– Во дурак– толкаю его в грудь и тут же жалею, вспомнив о травмах. Он конечно не признается, но уверена что причинила ему боль. – Ой прости. Ты меня напугал.
– Твой телефон в не зоны действия, я заскучал и решил приехать к тебе. Ну и за одно выкупил ложу. – пролетевшая в голове калькуляция взрывает мне мозг. – Не смотри так, разговаривал с Константинычем и он предложил напитаться духовно. В общем приеду сегодня вместе с твоими.
– Вы с ума сошли, это же безумно дорого… – мои возмущения глохнут в жадном поцелуе с металлическим привкусом на его губах.
– Я соскучился Мира, – хрипло дышит оторвавшись от моего рта, растирая слюну по моим губам – Хочу тебя…
Спазмы в низу живота, учащенный пульс, болезненные покалывания в груди вот она цепная реакция организма на упирающийся в меня член Матвея. Он не дает времени на мысли – мраморный выступ уже холодит спину, а его рука дерзко спускает с моего плеча теплое болеро вместе с лямкой купальника.
– Боже…Мо-о-, – не удерживаю стон в момент, когда он толчком бедер заставляет трепетать каждую клетку. Слои одежды будто исчезают: кожа к коже, даже сквозь шелк и лайкру. Пальцы запутываются в его волосах, тянут к груди требуя больше, когда он засасывает сосок так, смешивая боль с наслаждением в равных пропорциях.
– Еще… – хватаю воздух, цепляясь за его спину, словно утопающая за спасательный круг.
Но внезапный всхлип «Моо-от!» из-за спины Матвея будто выключает и без того нечтожное освещение. Оба вздрагиваем я от холодка пробежавшегося вдоль позвоночника, он скорее от неожиданности – Иры тут быть не должно. У нее сейчас прогон, если только кто-то из «доброжелательных» коллег не доложил что видел нас с Матвеем.
«Ну вот Мирка дотянула резину.», теперь не только в глазах Вязевой буду выглядеть Иудой. Молниеносно соскакиваю с выступа дергаясь в ее сторону.
– Ир, постой – поправляя лямку купальника бегу за ней. – Я все объясню. – но Ира будто растворилась.
– Всё хорошо? – теплая ладонь подошедшего сзади Матвея согревает.
– Да… – сокрушенно выдыхаю я. – Просто не так она должна была все узнать.
В текущих реалиях ничего уже не изменишь. Прийдется действовать из худшего расклада, объясниться перед спектаклем…
– Все правда хорошо! Мне нужно готовиться. А тебе пора сменить треники на смокинг. —приподнявшись на носки целую его щёку, рядом с жёлто-чёрным пятном на скуле. – Попробую найти Ирину.
За кулисами волнение накрывает сильнее обычного, будто кто-то незаметно подкрутил регулятор реальности и она начала плыть, становясь подозрительно ненастоящей. Пространство кажется декорацией, люди – плохо прописанными ролями, а собственное тело – временно выданным реквизитом. Взгляды девочек из труппы цепляются за меня с откровенным неодобрением или, по крайней мере, именно так это ощущается. Возможно, это всего лишь проекция, но сейчас разницы уже нет.
В зрительном зале через несколько минут будут сидеть самые любимые люди, те, ради кого обычно хочется держать спину ровнее и дышать глубже. Сегодня к такому вниманию я не готова совершенно, словно именно в этот день кто-то сново решил проверить меня на прочность. Удивительно, что нервная система до сих пор не сдала позиции и не рассыпалась на элементарные реакции.
В последний момент удаётся перехватить Иру за руку, буквально выдернув её из движения.
– Ир, постой. Послушай… – голос звучит напряжённо, но я всё равно продолжаю, потому что отступать уже некуда. – Мы с Матвеем дружим с детства, я влюблена в него сколько себя помню. Один раз он сделал мне очень больно и дал понять, что между нами ничего не будет. Это случилось ещё до моего отъезда в Штаты.
Вязева дёргает руку, явно собираясь уйти, но я цепляюсь за этот короткий миг и продолжаю вываливать на нее всё разом, хотя прекрасно понимаю, что подобные вещи требуют пауз, дозировки и совсем другого места.
– Я не думала, что всё так выйдет, Ир. Я правда не хочу, чтобы это отражалось на нашей работе. Я хорошо к тебе отношусь, и мне действительно жаль, – в этих словах нет ни капли лжи. – Когда я знакомила тебя с ребятами, я не ожидала, что ты сразу западёшь именно на него. Ты пойми, Мо… он… – фраза не проходит, потому что объяснить все с наскока – всё равно что пытаться упаковать хаос в аккуратную коробку.
Опустошённый взгляд Иры смотрит сквозь меня, но она остаётся на месте и слушает, не делая попытки уйти, и это даёт иллюзорную надежду.
– Я знаю, что должна была поговорить с тобой раньше, но… пойми, даже если бы меня не было, вряд ли у вас получилось бы что-то настоящее. Вернее, возможно, что-то и вышло бы, но совсем не то, о чём ты мечтала и чем так охотно делилась со всеми.
Фразы намеренно сглажены, без прямых уколов, без тыканья в её собственные фантазии, выданные за действительность. Желания усугублять ситуацию нет.
– Понимаешь?
Искренне желаю чтоб поняла. Пожалуйста, пусть поймет…
– Конечно понимаю. Давай забудем этот инцидент. На работе это, разумеется, никак не отразится, мы же подруги.
Спасибо, не знаю кого благодарю, но это искренне и улыбаюсь я Вязевой искренне. «Глупая трусливая страусиха, нужно было давно с ней объясниться!
– Да пошла ты, Мечникова.
Рука резко вырывается, голос срывается на рык, а от добродушия не остаётся ни тени.
– Ты правда думаешь, что разговор может всё исправить? Подружка, блядь. Ты хоть раз ставила себя на моё место? У тебя есть всё: работа, которая мне никогда не светит, внешность, родители с деньгами. Ты могла выбрать любого, но тебе, суке ненасытной, всегда мало. Да? Мы для тебя кто – куклы в песочнице? То с Пашкой поиграла, то с Савелием, теперь вот я и Мот. Ты поэтому меня вчера с собой не взяла? Конкуренции испугалась? Прыгнула к нему в постель и решила, что теперь всё сложится? Только вот счастья на чужом несчастье не бывает.
Речь обрывается резко. В глазах Иры стоят слёзы – настоящие, злые, тяжёлые.
– Чтоб ты себе ноги переломала и даже в кордебалете танцевать не смогла. А за совместную работу можешь не переживать. С сегодняшнего дня я больше не часть труппы. Меня уволили. Сказали, что я по габаритам не вписываюсь. – разводит она руками
И только теперь внимание цепляется за очевидное: на Ире не сценический костюм. Она стоит в своей одежде, чужая этому пространству, уже исключённая из него. Следом накрывает цельное осознание всего сказанного. Как бы ни относиться к её злости и обвинениям, проклятия перед самым выходом на сцену уверенности не добавляют, но они меня странным образом подстегивают.
У меня слов нет. Есть непонимание смешивается с усталостью. Право злиться у неё есть, но это вовсе не означает что она может нести своим помелом все что угодно.
На этом разговор и заканчивается. Объявляют пятиминутную готовность. Вязева уходит, не сказав больше ни слова. За то окружающая нас труппа уже перешёптывается, выдёргивая фразы из контекста, внутри поднимается злость – настоящая, холодная, выверенная. На себя, на ситуацию, на непонимающую Иру и на тупоголовых дур в пачках, жадных до чужих драм.
Ярость начинает рассеиваться, словно с меня срывают морок во время grand-поклона, на пике зрительских оваций. Худрук поздравляет с идеально отведённой партией, Пашка целует в щёку, бросая дежурный, но приятный комплимент. Даже девочки из труппы больше не выглядят стаей, готовой разорвать на части при первом запахе слабости. Плевать. Сегодняшний танец будто вычистил меня изнутри, смыл всё лишнее и ненужное.
Своё место на сцене я заработала заслуженно и никому не позволю в этом усомниться. Любовь к Аристову была выстрадана и не подлежит общественному освистыванию. С этого момента на первом месте будут только мои интересы и интересы моей семьи.
Потому что доброту и хорошее отношение большинство привыкло принимать за слабость.
А слабой я быть не собираюсь – ни на сцене, ни за кулисами, ни в чьих-то удобных интерпретациях.
