Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 15 (всего у книги 18 страниц)
Глава 41. Мирослава
Прошёл почти месяц после разговора с Ирой.
Я не считала дни – просто в какой-то момент заметила, что внутри стало легче дышать. Не радостнее и не проще, а именно свободнее. В теле что-то перестроилось – как после затяжной репетиции, когда сначала всё сопротивляется, а потом вдруг находишь верное положение. Движения стали точнее, паузы – короче. Я перестала удерживать лишнее напряжение и поняла, что могу существовать без него.
В труппе этого будто не заметили. На меня по-прежнему посматривали косо, шептались за спиной, кто-то даже пустил слух, что я «выжила Вязеву». Первое время это цепляло – неприятно, на уровне кожи. Потом перестало. Объясняться, оправдываться и что-то доказывать я не собиралась. Это ниже моего достоинства.
Я больше не чувствовала необходимости участвовать в этом хоре.
Иру я с тех пор не видела. Майя говорит, что пару раз встречала её в костюмерной – видимо, мать навещала. Я не уточняла. Некоторые присутствия лучше ощущать боковым зрением, не фокусируясь.
Сейчас я по-настоящему общаюсь только с Пашкой и Майей. И этого оказалось достаточно.
Современную постановку под Ноймайера перекроили под Пашу, и теперь он мой основной партнёр почти везде, где раньше выходил Савин.
Савин неделю как вышел из комы. Врачи говорят о ретроградной амнезии —диагноз звучит почти милосердно, если не вдаваться в детали. Я ловлю себя на том, что мысленно перебираю, какие именно фрагменты его памяти мне хотелось бы оставить в прошлом. Всё, что касалось меня, Мо и Кима, пусть там и остаётся.
Эта мысль приходит без угрызений совести. Я просто принимаю её к сведению.
Половина труппы уже отметилась в палате. Скорбные лица, цветы, коллективный жест «мы вместе». По-хорошему, мне тоже стоит зайти – ради баланса и общего спокойствия. Я легко представляю этот выход: выверенная дистанция, сдержанная тревога во взгляде, пара дежурных фраз. Роль не из сложных. Я такие щелкаю на раз-два.
Паша говорит, Савелий спрашивал обо мне исключительно в рабочих терминах. Корил себя, что подвел коллектив. Похоже, он искренне верит: во всем виноват только он сам, и плохое случилось тоже только с ним.
В таком раскладе между нами – стерильная тишь, да гладь.
Значит, придется пересилить себя. Не ради прощения – ради того, чтобы чисто отыграть партию обеспокоенной партнерши. Без надрыва и лишних иллюзий. Еще одна задача, которую нужно закрыть аккуратно.
На сцену Савелий больше не вернется. Врачи не оставили шансов: слишком долгое восстановление, а левую ногу ему собирали буквально по осколкам. Балет не прощает таких «багажей».
Расследование, которое с пеной у рта раздувал его отец, свернуто. Савин признал вину и закрыл дело – буднично и тихо, будто поставил точку в тексте, который самому надоело писать.
Иногда жизнь сама закрывает двери – быстро, без обсуждений и права переспросить. И почти сразу, не спрашивая разрешения, приоткрывает другие.
Я почти прописалась в его сто сорок второй квартире. К родителям выбиралась всего пару раз, и каждый мой отъезд Матвей провожал таким взглядом, будто я ухожу навсегда. Удивительно, как быстро этот закоренелый одиночка впустил меня в свой ритм. И как легко я в нем растворилась.
В его гардеробе, где всё висело по линейке, освободилось несколько полок. Тогда же выяснилось, что никакого хаус-менеджера не существует – Матвей всё делал сам. Поэтому вместе с моими вещами в его строгий мужской порядок ворвалась моя личная анархия. В ванной поселились розовые полотенца, пушистый халат и десяток баночек, оккупировавших все поверхности.
– Так вот почему от тебя все двадцать лет пахнет одинаково, – констатировал как-то Матвей, задумчиво вертя в руках мой клубничный «Бюбхен».
Я не стала уточнять, комплимент это или диагноз. И так знаю – мой запах его сносит. Иногда Матвей такой… камень. Непробиваемый, тяжелый, но по-своему трогательный. Особенно когда искренне удивляется и не может подобрать слова.
Как в мой прошлый выходной. Пока он выжимал из себя все соки в зале, готовясь к бою в ACA, мы с Майей устроили набег на торговый центр. Зарплата на карте и шопоголический кураж сделали своё дело: мы вынесли половину отдела товаров для дома.
Матвей вернулся домой выжатым. И буквально врос в пол на пороге. В его привычно серой, брутальной берлоге материализовались мягкие подушки, пушистые ковры и кашпо с цветами. Мои безделушки смотрелись как спланированная диверсия.
Он молчал, переваривая этот уютный взрыв в своем царстве бетона и стекла. Кажется, в его голове в этот момент просто закоротило все датчики.
Два дня назад он вырвал победу у Трушанова. Эта схватка вывела Матвея на титульный бой в полутяжелом весе – тот самый «бой всей жизни», как твердил дедушка. Я сидела в первом ряду в каком-то полуобмороке. Пальцы сводило от напряжения: я сжимала то ладони Майи, то подлокотники кресла, чувствуя, как внутри всё выгорает от страха за него. Но я не могла иначе – для Матвея было жизненно важно знать, что я там.
Без поддержки я бы просто рассыпалась. Майя и Розарий теперь мой личный «отряд спасения», без которого не обходится ни один поход к октагону. Будь то поединок за регалии или тренировочные бои.
Настоящее безумие случилось перед самым гонгом. Матвей уже вышел к клетке, но внезапно сорвался. Плевать он хотел на регламент: пробился сквозь охрану, фанатов и собственную команду, чтобы просто добраться до меня. Я даже испугаться не успела – очнулась уже в его стальных руках, захлебываясь жадным, отчаянным поцелуем прямо на глазах у тысяч людей.
Дед тогда только охал и картинно качал головой, а сразу после боя отвесил Матвею крепкую затрещину. За нарушение дисциплины, видимо. Я тогда всерьез надула губы: на Матвее и так живого места не осталось после пяти раундов, а тут еще дедушка со своими воспитательными мерами.
В ту ночь, когда бешеный ритм дня наконец сменился тишиной, я впервые сказала это вслух. Сказала то, что он и так знал всю жизнь. И теперь меня не остановить. Я люблю его так сильно, что готова повторять это по семь раз на дню, просто чтобы видеть, как его «каменное» лицо на секунду становится мягким.
Смотрю, как он спит. Мои пальцы замирают в миллиметре от его лица, едва касаясь разбитой губы.
– Почему ты так далеко? – сонно бурчит он, не открывая глаз. – Иди сюда Жвачка, приклеивайся.
– Доброе утро, – шепчу, подползая ближе.
Обычно я действительно липну к нему намертво, но сейчас боюсь задеть свежие ссадины.
Матвей не ждет. Его руки сгребают меня, оплетая талию, и он укладывает голову мне на грудь, вжимаясь лицом в ложбинку между ключиц.
– Проголодался, – сообщает он моим мурашкам. Его ладонь, шершавая и тяжелая, медленно ведет по бедру вверх, к самому краю белья, и обратно.
Пояснения не нужны. Под «проголодался» Матвей подразумевает точно не завтрак с джемом и оладушками. Секс стал нашим общим кислородом: спальня, душевая, кухонный остров и даже заднее сиденье его тачки – мы оставили свои метки везде.
Я рвано выдыхаю и вцепляюсь в его волосы, когда чувствую первое прикосновение пальцев к клитору, вокруг которого уже невыносимо печет.
Четыре дня вынужденного поста. Дедушка над нами разве что со свечкой не стоял, вдалбливая: «Мира, хоть ты меня услышь! Два дня до и два дня после – ни-ни». Срок истек сегодня на рассвете. И судя по тому, как Матвей вжимает меня в матрас, наверстывать он собирается жестко.
– Ты, я смотрю, тоже оголодала, – он усмехается, поймав мой рваный вздох, и на секунду отстраняется, заставляя меня недовольно сопеть от потери контакта.
Я заливаюсь жаром, когда поймав мой взгляд – прямой, собственнический – и медленно подносит пальцы к губам и облизывает их.
– Сладкая, – выдыхает он, одним движением отбрасывая одеяло.
Напряжение внизу живота закручивается в тугой узел. Когда Матвей начинает вычерчивать медленные, дразнящие узоры языком вдоль набухших складочек, я едва не встаю на мостик от остроты ощущений.
– Еще…
Его грудной смех передается вибрацией. Вытянув из тумбочки серебристо синий квадратик и разодрав зубами упаковку он раскатывает защиту по члену.
– Проси еще – дразнит не двигаясь – Давай – произносит с едва ощутимым покачиванием – Пожалуйста Матвей трахни меня, так чтоб ноги отказали и я не смогла танцевать!
Приходится спрятать лицо в ладонях, пытаясь унять смущение, хотя знаю – он именно этого и добивается. Ему нужно, чтобы я плавилась и краснела под ним, признавая свое поражение.
– Пожалуйста, Мо… – я подаюсь бедрами навстречу самостоятельно нанизываясь, когда терпение окончательно выгорает. – Матвей, просто… не останавливайся. Сделай так чтоб на тренировки ноги не слушались.
Я знаю, на что иду. Через час мне нужно быть в репетиционной, стоять у станка и тянуть носок до судорог, но прямо сейчас я готова променять все на его тяжесть сверху.
Этого короткого признания Арестову хватает, чтобы окончательно сорваться с цепи. В его глазах вспыхивает что-то дикое, и он вышибает из меня вскрики вместе с остатками выдержки.
Утренний секс бодрит лучше любого кофеина, но у него есть побочный эффект. Глядя на часы, я понимаю, что из-за наших «марафонов» я снова не успеваю нормально поесть перед репетицией. И это меня расстраивает – выходить на сцену пустой чертовски тяжело, но выходить из его рук еще сложнее.
Утренний секс бодрит лучше любого кофеина, но из-за наших временных рамок я вечно не успеваю к плите. И это радует и угнетает одновременно.
С одной стороны, мне до смерти хочется заботиться о нем – кормить своего чемпиона чем-то полезным и домашним. С другой… честно говоря, мой фирменный омлет обычно подается в комплекте с активированным углем. Причем уголь – это то, во что превращается завтрак на сковородке, пока я отвлекаюсь на Матвея.
Я смотрю на часы. До репетиции в театре меньше часа, ноги после Арестова слушаются неохотно, а в желудке – звонкая пустота.
– Мо, если я умру у станка от голода, это будет на твоей совести, – бросаю я через плечо, пытаясь одновременно найти чистые колготки и не запутаться в собственном халате.
Матвей только лениво наблюдает за моими метаниями. В его взгляде – сытое довольство хищника, который точно знает: никакой омлет не сравнится с тем, что произошло между нами десять минут назад.
– До скольки ты сегодня? – спрашивает он, снова затягивая меня в кольцо рук, будто и не было тех десяти минут, что мы пытались встать. – Заберу тебя. Поедем куда-нибудь, нормально поедим.
– Сегодня без спектаклей. Если в театре не случится очередного переворота, освобожусь около половины пятого. И я с огромным удовольствием приму твоё предложение, – я со смехом проворачиваюсь в его объятиях и на секунду замираю, уткнувшись носом в горячую шею. – Но сейчас мне правда пора.
Под его картинно-жалостливые протесты я всё-таки выскальзываю на свободу. На часах без двадцати девять. До утреннего класса – меньше часа часов, а я еще даже не в пуантах.
С тех пор как я переехала к Матвею, эта утренняя спешка на грани фола стала нашей личной нормой. И я честно пытаюсь с ней бороться, но беда в том, что во сколько бы мы ни завели будильник – результат один. Его руки, утренние поцелуи и это не отпускающее тепло держат нас в постели до последнего.
Кажется, дисциплина балерины пасует перед инстинктами Арестова. И, если честно, мне это даже нравится.
Глава 42. Мирослава
– Привет! – я широко улыбаюсь Майе. – Колись уже, по глазам вижу: тебя сейчас разорвет.
– Валик купил мне браслет от Тиффани, я сегодня случайно нашла коробку, – выпаливает она на одном вдохе.
Валентин – ипотечный брокер, с которым они сожительствуют больше года. Майя вечно жалуется на его предсказуемость, но сейчас светится.
– Бли-и-ин, он такой красивый… А мы же договорились в этом году без подарков. Теперь чувствую себя полной дурой. Нужно срочно что-то придумать в ответ!
Мы начинаем перебирать варианты, будто от этого зависит судьба мира. Часы – скучно, запонки – слишком официально, книги – слишком интимно... И пока Майя мучительно выбирает между парфюмом и галстуком, во мне прорастает собственная идея. Дерзкая, пугающая и абсолютно безумная.
Я вдруг ловлю себя на том, что вслух озвучиваю Майе план: улететь с Мо на несколько дней в Нью-Йорк. Просто так. Без повода.
Это дорого? Безумно. Легкомысленно? Однозначно. С точки зрения театра – это вообще чистое преступление. Несколько репетиций и спектаклей полетят в трубу, а в балетном мире такие демарши обсуждают долго и с особым ядом. Но мысль впилась в меня намертво.
Буквально позавчера Матвей признался – так, между делом, будто это ерунда, – что с детства мечтает оказаться в Нью-Йорке именно на Рождество. Пройтись по маршруту Кевина из «Один дома», увидеть тот самый город из старых кассетных фильмов.
В Штатах праздник двадцать пятого декабря. А значит, если я хочу превратить его детскую мечту в реальность, билеты нужно брать прямо сейчас. Пока здравый смысл не постучал в мою гримерку с требованием опомниться.
Предвкушаю тот момент, когда челюсть Арестова пойдет вниз: за ужином я, как бы между прочим, сообщу ему о нашем побеге. В этом есть что-то вызывающе нахальное – решить всё за нас двоих, не оставив ни миллиметра для отступления.
Благодарю вселенную за дедушку – его практичность иногда оказывается полезнее любого благословения. СМС с паспортными данными Мо приходит аккурат в перерыве. Загранник, действующая виза в Штаты… Я просто принимаю этот факт как знак свыше, не пытаясь расшифровать, зачем суровому бойцу ММА открытый коридор в Америку.
На оформление своей импульсивной покупки трачу не больше десяти минут. Один клик – и всё изменилось.
Сегодня дневные прогоны у нас общие, поэтому мы с Майей шушукаемся при любой возможности. Мы обмениваемся каждой новостью так, будто она протухнет, если ее не выговорить прямо сейчас. За это регулярно ловим на себе предупредительные, ледяные взгляды худрука. В глазах Игнатовой сквозит терпение, отмеренное аптекарскими весами.
– Лучше бы ногами так работали, как языками, – отрезает она. – Давай-ка, Майя, покажи свою партию. Со вчерашнего момента, будь добра.
Майя отрабатывает почти чисто, два повтора подряд. Но «грязь» в стопах есть, и замечаю её не только я.
– Нет, нет, нет! – Катерина Семёновна вскакивает так резко, что стул под ней едва не опрокидывается. – Где нерв? Где дыхание? Как еще до вас донести: вы не просто выполняете набор па – вы умираете на этой сцене!
Она подлетает к Майе, почти грубо касается её подбородка, выправляя наклон головы до хруста.
– Не в зеркало смотри. Глубже. В вечность. Плечи вниз, шея – как струна! Соберись. Мы будем делать это рондо до тех пор, пока у тебя не закончатся силы… и желание трепаться. Еще раз. И-раз! И-два!
Агрессивные хлопки Игнатовой вколачивают ритм прямо в череп. Еще пару часов вытерпеть эту пытку, и приедет Мо.
– Ещё раз шене, па-де-ша… и дальше. Пять, шесть, семь, восемь.
Майя идёт по диагонали, выполняя серию быстрых поворотов, и я вдруг с отчётливой ясностью понимаю, насколько она красива – не демонстративно, не нарочито, а в самой сути движения. Раньше я почему-то не задерживала на этом внимания. На неё действительно приятно смотреть.
Па-де-ша выходит безукоризненным, с кошачьей грацией, словно тело само помнит учебник лучше головы. Переход в скользящий глиссад – мягкий, текучий. Я непроизвольно сжимаю кулаки, желая ей идеального гранд жете: с самим прыжком и шпагатом у Майи проблем никогда не было ее растяжке можно позавидовать. Приземление же, для нее всегда, было слабым местом.
Пуанты для нас – как клинок для самурая. Мы сами пришиваем ленты армированными нитями, намертво, проверяя каждый стежок. Это самая надежная часть конструкции, она не может подвести. Пары меняются каждые десять–двадцать часов из-за того, что пот и влага разрушают структуру ткани и нитей. Профессиональная балерина за сезон изнашивает от ста до ста двадцати пар пуантов, иногда – три–пять за один спектакль. Ткань и ленты просто не успевают дойти до критического износа.
Майя – прима с колоссальным опытом, дисциплинированная, скрупулёзная до навязчивости. Поэтому, когда при приземлении её голеностоп жутко выворачивается из-за лопнувшей ленты, я отказываюсь верить глазам. Это один шанс на миллион. Невозможный, технический сбой мироздания.
В секунду её падения зал немеет. Майя с перекошенным от боли лицом летит вниз, инстинктивно выставляя ладони. Звук удара кости о паркет кажется оглушительным.
Осознание догоняет меня с опозданием, и я срываюсь к ней первой.
– Май… – опускаюсь рядом, укладывая её голову себе на колени. – Посмотри на меня. На меня, слышишь?
Я шепчу это больше для себя, чтобы не взвыть от ужаса, пока Катерина Семёновна осматривает ногу. Лицо худрука становится белее мела.
– В травму, – роняет она мертвым голосом. – Срочно. Вызывайте скорую!
Бригада приезжает через сорок минут. Все это время Майя лежит в моих руках, а я баюкаю её, покачивая, как ребёнка, и шепчу что-то бессвязное, пытаясь успокоить, хотя собственные слёзы не прекращаются. Мне больно за неё так, будто эта боль проходит через моё тело. Как же так. Как это вообще возможно.
Вокруг нас собираются кучки людей, шёпотом обсуждающих очевидное: в штате минус ведущая прима, по крайней мере на этот сезон. Я слышу их голоса, но не воспринимаю слова.
– Я могу поехать с ней? – спрашиваю сначала у худрука и, получив едва заметный кивок, обращаюсь к фельдшеру: – Пожалуйста. Я поеду с ней.
Другого варианта я для себя не рассматриваю. К счастью, долгие уговоры не требуются.
– Хорошо. Возьмите её личные вещи и подходите к машине.
Я срываюсь к шкафчикам, на ходу натягивая одежду, путаясь в рукавах, задевая чужие локти. Приходится собирать не только свои вещи – в сумку летит всё, что может понадобиться Майе: телефон, кошелёк, тёплый шарф, что-то ещё, схваченное на автомате, без проверки.
Дорога к главному выходу растягивается мучительно: лестницы, длинные коридоры, служебные переходы, где эхо шагов звучит слишком громко, лифт, который, как назло, ползёт вниз с показной медлительностью. Большой театр никогда не бывает компактным, особенно в такие моменты, когда каждое лишнее пролёт кажется насмешкой.
К карете скорой помощи у главного входа я подлетаю уже запыхавшаяся. В груди саднит, в голове шум, и есть четкое ощущение, что я только что пробежала полосу препятствий повышенной сложности.
Агрессивная стерильность приемного покоя давит на виски. Майя застыла на каталке под колючим казенным одеялом, вперив немигающий взгляд в потолок. Слезы накатывают сами собой, обжигая щеки раньше, чем получается их смахнуть.
Всю дорогу до больницы, под надрывный вой сирен и всполохи маячков, в обход глухих пробок, подруга хранит мертвое молчание. Пальцы сводит судорога – я вцепляюсь в её ладонь и шепчу, что всё обойдется, что это точно не перелом. Твержу это как зазубренное заклинание, сама не понимая, кого пытаюсь обмануть.
В приёмном отделении нас бесцеремонно разделяют. Майю увозят вглубь коридоров к дежурному травматологу, а меня пригвождают к стойке для заполнения бесконечных карт.
«Чёрт, Мо… Который сейчас час?» – вспыхивает тревожная мысль сразу после бумажной волокиты. Ладонь долго ныряет в сумку в поисках телефона, но, когда пальцы наконец находят корпус, мир вокруг просто перестает существовать.
На экране светится:
«Савин 🐸».
«Здравствуй, птичка. Жду тебя, жду, а ты всё не приходишь… решил вот подтолкнуть тебя к скорейшей встрече. Не советую раскрывать хоть кому-то о нашей милой переписке. Следующим может пострадать твой Бык или брат. Точную последовательность определю подброшенной монетой. Жду тебя в своей палате. 3 этаж, 107. Поспеши, птичка, я устал тебя ждать».
Текст висит перед глазами чем-то инородным и ядовитым. Воздух в легких мгновенно превращается в бетон, лишая возможности даже моргнуть. Кажется, стоит закрыть веки хоть на секунду, и реальность окончательно сомкнет челюсти на моем горле.
Палец машинально дергается, чтобы заблокировать экран, но замирает на полпути. Любое движение сейчас ощущается как запуск детонатора. В голове с противным хрустом прокручивается всё разом: бесконечные этажи, безликие больничные двери, случайные люди с пустыми глазами и обещание Матвея быть через полчаса, которое теперь растягивается в вечность.
Жесткий пластиковый стул у стены принимает мой вес. Холод больничного коридора беспрепятственно пробирается сквозь пальто, и только тогда становится заметно, как сильно бьет крупная дрожь. Смартфон едва не выскальзывает из ослабевших рук.
Дыши, Мирка. Не глубже, не чаще – просто не забывай втягивать кислород. Вокруг его слишком много, но он почему-то совсем не помогает.
За стеклянной перегородкой мелькают смазанные силуэты: каталка, белый халат, чья-то рука с папкой. Всё это происходит в другом измерении, пока здесь, на третьем этаже, в сто седьмой палате, меня ждет на разговор «хохлатый гандон» – как бы выразился мой мужчина.
Глаза впиваются в текст, заставляя перечитывать сообщение по слогу. «Подтолкнуть». Слово царапает изнутри, превращая трагедию в спланированный ход. Падение Майи в его больной логике – не несчастный случай, а весомый аргумент.
Осознание реальности этого психопата дается с трудом. Пазлы со щелчком встают на места, рисуя жуткую картину: неужели он просчитал даже натяжение нити? А если бы всё закончилось гораздо страшнее? Если бы травма поставила крест не на сезоне, а на жизни?
Вибрация в ладони заставляет вздрогнуть, будто в пустом зале кто-то резко выкрикнул мое имя. Мо.
Сидеть становится физически невыносимо. Ноги сами ведут к окну, за которым расплывается серый больничный двор в желтых пятнах фонарей. Отражение в стекле пугает – взгляд затравленный, острый.
«107». Третий этаж. Он устал ждать.
Пальцы до белизны стискивают корпус телефона. Глаза на мгновение зажмуриваются, отсекая реальность, прежде чем отправить Матвею короткое, рубленое сообщение без оправданий: «Я в больнице. Майя упала, серьезно повредила ногу. Перезвоню позже».
Экран гаснет, но я продолжаю сжимать трубку в кулаке. Металл и стекло кажутся раскаленными, почти обжигают кожу, напоминая о другом визите, который отложить не получится.
Из коридора бесшумно выплывает медсестра. Майю перевели, к ней можно зайти. Только вот сейчас я меньше всего похожа на человека, способного кого-то утешить.
