Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 16 (всего у книги 18 страниц)
Глава 43. Мирослава
Стерильность этой палаты бьет по глазам: помещение больше напоминает люкс в дорогом отеле, чем больничный бокс. Пастельные тона стен, уютная кухонная зона с диваном, плазма напротив кровати и отдельный санузел – здесь всё продумано до мелочей. Ощущение, что человек в этой комнате не пациент, а временно изолированный наблюдатель чужих бед.
Савин устроился здесь слишком комфортно. Слишком по-хозяйски.
– Здравствуй, птичка, – произносит он с мягкой, почти заботливой улыбкой.
Пальцы Савина лениво перекатывают цветные капсулы, словно четки или счетные камешки. От этой размеренности в горле вскипает дурнота.
– Это ты, – голос звучит глухо. Констатация факта, в которой нет места вопросам. – Никакой амнезии, я так понимаю, нет…
Слова сбиваются, налезают друг на друга. Кажется, я пытаюсь нагнать уходящий поезд, в то время как он уже давно на конечной.
– Тш-ш, – Савин поднимает указательный палец, призывая к тишине. – Не сотрясай понапрасну воздух. Мне важно, чтобы ты поняла меня правильно.
Кивок в сторону пустующего стула выглядит почти вежливым.
– Не обязательно садиться. Но слушай внимательно.
Ноги наливаются свинцом, но я остаюсь стоять. В голове коротким замыканием бьется одна и та же мысль: а есть ли у меня хоть один козырь, чтобы его перебить? Или я уже проиграла в ту секунду, когда переступила порог этой палаты?
Дыхание перехватывает. Сейчас он начнет диктовать условия.
– Давай разложим всё по полочкам, – Савин чеканит слова тем тоном, которым обычно вдалбливают правила детям. – Тебя ведь мучит вопрос, причастен ли я к той маленькой… неприятности с твоей подружкой?
Его короткий смешок звучит пугающе искренне, почти радостно.
– Нет, Мира. Формально – нет. Я ведь физически не мог, – он с демонстративным усилием шевелит ногой под одеялом. – До туалета без посторонней помощи не дойду, какое уж там вредительствовать в театре.
Короткая, тягучая пауза. Савин склоняет голову набок, изучая мою реакцию.
– Но если смотреть шире… Майе стоило бы заниматься своими делами. Когда человек сует нос в чужие секреты, он неизбежно получает по этому самому носу. Рано или поздно.
Внутри что-то сжимается с сухим треском, но пока держится. Я заставляю себя не отводить взгляд.
– И ты права. Амнезии у меня, конечно, нет, – продолжает он буднично, пересыпая с ладони на ладонь пять разноцветных капсул. – Это было бы слишком удобно. И слишком скучно.
Он замирает, пристально рассматривая их, будто выбирает, чью судьбу раздавить первой. Его палец медленно подталкивает одну из таблеток к краю ладони, заставляя её балансировать над бездной простыней.
– Если бы мой отец знал всё целиком, ты бы сейчас здесь не стояла. Вы с Майей уже обсуждали бы новые профессии. И никакие фамилии, связи, заслуги – ничто бы не помогло. Вас бы просто стерли из памяти города.
Яркая капсула наконец срывается с его руки и исчезает во рту.
– Из всей вашей компании Кима достать проще всего, – чеканит Савин. – Твой брат живет так, что вся его жизнь просматривается насквозь, как эти таблетки у меня на ладони. А Арестов твой… – он криво усмехается. – Одной записи из клуба хватит, чтобы его спортивная карьера превратилась в пыль. Понимаешь? Бах как боец просто перестанет существовать.
Каждое слово – как ледяная игла, входящая под ноготь. Точно. Глубоко. Без шанса выдернуть.
– У меня есть видео, – выносит он окончательный приговор. – Очень четкое. Я захожу в туалет. За мной – твой Бык.
Савин поднимает красную капсулу к свету, изучая её на просвет.
– Видишь? Всё прозрачно. Можешь сколько угодно рассуждать о контексте, но мир обожает простые формулы. Нападение. Пострадавший. Сломанная репутация. Конец.
Телефон в руке взрывается вибрацией. Я вздрагиваю так, будто меня ударили током. Экран вспыхивает нашей с Матвеем заставкой: мы там смеемся, прижавшись друг к другу. Живые, ненормально счастливые и еще не знающие, как легко это всё перечеркнуть.
– Ответь, ответь, – бросает Савин с ленивым, почти игривым нетерпением. – Я не спешу. Даже интересно, как ты выкрутишься.
Медлю секунду – ровно одну, на пределе возможного. Подношу телефон к уху.
– Где ты, Мира? – в голосе Матвея тревога звенит так отчетливо, что хочется зажать уши.
– Я с Майей, – вру я, и собственный голос кажется мне чужим, соскользнувшим с чужой пластинки. – Ты уже подъехал?
В трубке повисает пауза. Короткая, вязкая, от которой внутри всё стягивается в ледяной узел.
– Да, – наконец выдыхает он. – Я стою в палате Майи.
Черт.
– Так где ты на самом деле?
– Я… – делаю вдох, пытаясь протолкнуть воздух в легкие. – Отошла в туалет. Стало не по себе, зашла умыться. Пять минут, Мо. Я уже иду. Почти бегу.
– Давай по справедливости, – Савин чеканит слова, и в его голосе слышится пугающая, почти ледяная логика. – Ты ведь понимаешь, что всё началось с тебя? Твой брат решил поиграть в правосудие на скорости, Майя привела твоего Аристова, а этот Бык… – он делает короткую паузу, и его глаза на мгновение вспыхивают первобытной яростью, которую он тут же гасит. – Твой Бык возомнил, что может безнаказанно ломать мне кости.
Он делает глубокий вдох, усмиряя дрожь в пальцах.
– Итог ты видишь. Кома. И приговор врачей: я больше никогда не выйду на сцену. Моя жизнь стерта, Мира. А значит, баланс нарушен.
Савин откидывается на подушки, и его лицо снова принимает маску вежливого безумия.
– Я не давлю. Я предлагаю тебе восстановить равновесие. Выбирай сама. Вариант первый: я реализую свой сценарий для всех причастных. Твой брат, твой любовник, твоя подруга – я заберу у них смысл жизни. Карьеры, которые строились годами, рассыплются в пыль. А ты будешь стоять в первом ряду и смотреть, как они гниют заживо, зная, что цена их спасения была тебе по карману.
Он выжидающе смотрит на меня, наслаждаясь тем, как я бледнею.
– Вариант второй: ты гасишь долг собой. Приходишь ко мне. Столько раз, сколько я захочу. И так, как я захочу. Нежничать я не обещаю, ты ведь знаешь – я теперь калека, во мне много желчи. Ты предашь их всех сразу, и это будет твоим личным клеймом под кожей. Зато они останутся при своих игрушках.
Савин делает глоток воды, наблюдая за моей реакцией поверх стакана.
– И, наконец, мой фаворит. Третий вариант. Ты забираешь мою судьбу на себя. Добровольно. Ты уничтожаешь в себе балерину. Сама. Быстро, необратимо, навсегда. Я хочу видеть, как ты ломаешь собственный стержень. В обмен на это я вычеркиваю из своего списка остальных. Ким, Арестов и Майя продолжат жить так, будто меня никогда не существовало.
– Ты называешь это выбором? – голос звучит надломленно, почти неузнаваемо.
– Я называю это справедливостью, – Савин поправляет подушку с пугающим спокойствием. – Ты просто выбираешь, что тебе дороже. Выберешь себя – предашь остальных. Выберешь их – сожжешь всё, что составляет твою суть. По мне, второй вариант самый сочный: все остаются в седле, а с совестью ты как-нибудь договоришься. Женщины в этом мастера.
– А если я откажусь? – вопрос срывается раньше, чем я успеваю его взвесить. – Если всё-таки попрошу помощи? Что тогда?
Взгляд Савина мгновенно пустеет, становясь холодным и плоским, как зеркало в морге.
– Тогда появится четвертый вариант, – произносит он без тени угрозы, и от этого по коже дерет морозом. – В нем первым пострадает тот, с кем ты решишь поделиться секретом. Ты одна в этом выборе, Мира. Это тоже часть баланса.
В груди не боль – там разрастается глухая, разъедающая пустота.
Он делает паузу, заставляя меня впитать каждое слово, и добавляет еще тише:
– Для всех я остаюсь в амнезии. Стоит тебе или твоему Быку дернуться, попытаться закатать меня в бетон или пожаловаться папочке – все договоренности аннулируются. И тогда я включу режим тотального уничтожения. Ты ведь не хочешь проверять, насколько далеко тянутся связи моего отца?
Савин снова откидывается на подушки, и его лицо расслабляется, принимая маску сытого спокойствия.
– Решай, Мира. Матвей там, за дверью, уже наверняка начал подозревать, что твое «умывание» затянулось. Не заставляй его нервничать раньше времени. Лети, пташка. Твои пять минут давно истекли.
Улыбка возвращается на его лицо – властная, не оставляющая воздуха.
– Через два дня. «Мариотт». Семь вечера. Какой бы путь ты ни выбрала – он будет окончательным. И сообщишь ты мне результат лично.
Я знаю, что в «Мариотте» у него выкуплены апартаменты на верхнем этаже. Его личная крепость, где он живет годами. Савелий зовет меня не на нейтральную территорию – он заманивает меня в свою нору, где правила диктует только он.
Смотрит так, будто финал уже предрешен. И самое страшное – я понимаю: любой из вариантов – это проигрыш. В груди что-то с треском надрывается. Этот человек ничем не побрезгует, и сегодня он это доказал.
– И запомни, – голос настигает меня уже у самого выхода. Ладонь замирает, коснувшись холодного металла ручки. – У секретов нет срока давности. Подумай о последствиях для тех, кому захочешь довериться.
Дверь закрывается за спиной издевательски громко, ударяя по натянутым нервам. Коридор кажется бесконечным, вытянутым в узкий, душный тоннель. Мысли вращаются с бешеной скоростью, сталкиваются и дробятся, пока я не врезаюсь в знакомый, слишком внимательный взгляд.
Матвей стоит прямо передо мной, прислонившись к стене.
– Заблудилась, Бу? – спокойно спрашивает он, но в глазах – холодная сталь. – Туалет в другой стороне.
Смотрю на него и впервые в жизни не знаю, какую правду ему солгать.
Глава 44. Мирослава
Матвей стоит у стены, и по одному его лицу понимаю – я облажалась по полной. Единственное, что удерживает меня от обморока, это мысль о том, что он не застал «разбор сценариев» от Савина. Иначе случилась бы беда.
– Мира, – произносит он спокойно, но именно это спокойствие выбивает мой пульс из ритма. – Почему ты вышла из палаты Савина?
Я всё еще сжимаю дверную ручку, словно она – единственная точка опоры в рушащемся мире. Как же хочется сейчас иметь машину времени, чтобы просто вычеркнуть последние пятнадцать минут из реальности. Во взгляде Матвея нет ни привычной нежности, ни открытой агрессии. Только ожидание. И от этого хочется провалиться сквозь пол.
– Я… – голос дает предательскую трещину. – Я единственная из труппы, кто его не навестил. Это было… это было важно сделать. Чтобы не возникало лишних вопросов.
Боже, как же бредово это звучит. Я мямлю что-то про вежливость, про то, что Савин бы всё равно не понял моего игнора и затаил обиду. Чем больше я пытаюсь выстроить логическую цепочку, тем глубже вязну в собственной лжи.
Матвей делает шаг, сокращая расстояние между нами до критического.
– Стоп, – говорит он мягко, но в этом «стоп» веса больше, чем в любом крике. – Не надо, Мира. Не сочиняй.
Я замолкаю, пригвожденная его прямым взглядом. В нем нет ярости – только усталое, тяжелое разочарование.
– Я знаю, о чем ты думаешь, – Матвей делает паузу, и я почти физически чувствую, как между нами вырастает бетонная стена. – Тебе кажется, что я бы взбесился, узнай я об этом визите. И ты права – мне бы это чертовски не понравилось. Но знаешь, что мне не нравится еще больше? Что ты решила мне соврать.
Сердце обрывается и летит в пустоту.
– Я не вру… в туалете я тоже была, – шепчу я, понимая, насколько жалкими выглядят эти попытки зацепиться за крохи правды. – Я просто не всё сказала.
Матвей медленно выдыхает, прикрывая глаза, будто собирает остатки самообладания.
– Мира, – произносит он всё так же ровно. Без нажима. Без обвинений. – Ты сказала, что была с Майей. Ты сказала, что выходила умыться. И ты только что вышла от Савина. Это не «недосказанность». Это ложь. Чистая, осознанная ложь.
Я открываю рот, чтобы вывалить новую порцию оправданий, но он мягко, почти бережно останавливает меня жестом.
– Не надо. Я понимаю, почему ты это сделала. Страх, давление, сама ситуация… Я всё понимаю. Но понимание не отменяет факта.
В груди становится пусто. Сердце осыпается куда-то в район пяток, оставляя после себя только глухую, болезненную вибрацию.
– Для меня это важно, – продолжает он еще тише, почти интимно. – Не потому, что я хочу всё контролировать. А потому, что я выбираю быть честным с теми, кого впускаю в свою жизнь. И жду того же в ответ.
Язык прилипает к небу. Горло пересохло настолько, что я не могу даже сглотнуть скопившуюся горечь.
– Послушай меня внимательно, – добавляет он, и в его тоне появляется металл. – Я могу принять многое. Почти всё. Но не ложь. Её – никогда.
Матвей говорит как человек, который знает истинную цену каждому своему слову.
– Если ты солжёшь мне ещё раз – этот раз будет последним. Не потому, что я упрямый ишак или хочу тебя наказать. А потому, что доверие – вещь невосстановимая. Я просто больше не смогу тебе доверять. А без доверия у нас нет будущего. Как бы сильно мы ни любили друг друга.
От этих слов у меня перехватывает дыхание. Ощущение, будто в голову ударила шаровая молния. Я вдруг отчетливо осознаю: для него это не разговор об одном эпизоде в больнице. Это разговор обо всём. О нас. О том, выживем ли мы как пара.
Он замолкает. Тишина между нами становится плотной, почти осязаемой. Я механически киваю, принимая его условия. Делаю вид, что у меня есть выбор.
Матвей только что косвенно признался мне в любви. В другой реальности я бы задохнулась от счастья, услышав это из его уст. Но сейчас внутри – только выжженная пустыня и липкий, парализующий страх.
Потому что я уже знаю: я совру ему снова. У меня нет выбора. Цена правды слишком высока, и платить её придется не мне.
Картина вырисовывается слишком четко: Матвей не умеет глотать угрозы. Он не станет делать вид, что ничего не происходит. Если я скажу все на чистоту, он пойдет к Савину – прямо, в лоб, без оглядки на последствия. А этот психопат только и ждет, когда Мо сорвется.
Савин обозначил всё предельно ясно. Карьера в ММА, которую Матвей строил годами. Его имя. Его свобода. Один неверный шаг, одна запись, одно обвинение – и всё разлетится в пыль. На горизонте замаячит срок. Репутации прийдет конец.
Я не имею права этим рисковать.
Значит, мой единственный выбор – ложь. Грязная, тяжелая, как намокший щит. Но единственная.
Я поднимаю глаза на Матвея и осознаю пугающую истину он только что выдал мне безлимитный кредит доверия. А я уже молча его обналичила.
– О чем вы говорили? – спрашивает Мо, когда мы направляемся к выходу.
Черт. Зачем он это спрашивает? Как ответить так, чтобы не выдать себя с потрохами?
– Про Майю. Про театр, – слова выходят сухими и осторожными. – Про давление, слухи... Про аварию.
Я иду по самому краю, филигранно подбирая безопасные формулировки. Формально я не произношу ни одного лживого слова. И всё же я вру. Вру в каждом вдохе, потому что оставляю за скобками главное.
Матвей слушает молча. Не перебивает, не уточняет. Но чем дольше я говорю, тем яснее понимаю: он слышит не только звук моего голоса. Он считывает паузы. Фальшивые интонации. Места, где я слишком аккуратно обхожу углы. И всё равно не останавливает меня.
Когда я заканчиваю, он медленно кивает.
– Ладно, – протягивает он, и это короткое слово вонзается в меня острее любого упрека.
Это доверие, выданное авансом, причиняет боль. Вторая ложь за вечер. Я убеждаю себя, что делаю это ради него. Что правда, сказанная сейчас, разрушит больше, чем спасет.
Мысленно клянусь нам обоим: встреча в «Мариотте» – последняя кость в моем шкафу. Я запру этот скелет на семь замков, а ключи брошу на дно Марианской впадины. Больше никаких тайн. Никаких обходных путей.
Я цепляюсь за эту клятву, как за спасательный круг, и отчаянно прошу только об одном: пусть он не узнает. Пусть не почувствует эту гниль внутри меня. Пусть это «ладно» не окажется началом нашего конца.
В остальном же я готова заплатить любую цену. Только бы он не платил вместе со мной.
Глава 45. Мирослава
Ужин, естественно, откладывается сам собой. И дело не в том, что кусок в горло не лезет. Настроения просто нет. Слишком много всего произошло за один день, и всё, чего действительно хочется, – спрятаться в нашей крепости. Запереться изнутри и сделать вид, что внешнего мира с его ультиматумами и палатами не существует.
– Давай просто… – я запинаюсь, подбирая слова, которые не казались бы фальшивыми. – Закажем что-нибудь. И посмотрим фильм. Или можем что-нибудь приготовить вместе?
Он смотрит на меня секунду. Долгую, тяжелую секунду, в которой я почти физически ощущаю, как он сканирует моё лицо, пытаясь найти там правду. Наконец, Матвей коротко кивает.
– Да, думаю, так будет лучше. Чего бы тебе хотелось?
Я предлагаю свой любимый американский фильм и машинально, просто чтобы заполнить звенящую тишину, добавляю:
– Его лучше смотреть в оригинале.
Впервые за этот бесконечный вечер Матвей смеётся. Он озадаченно чешет затылок, и в этом простом, земном жесте проступает его редкое смущение.
– Мира, мой английский – это катастрофа. Я половину слов путаю с ругательствами, а вторую просто не узнаю. Давай лучше на родном. Без лишних сложностей.
«Без сложностей». Его слова бьют под дых. Он хочет простоты и честности, а я в эту секунду выстраиваю внутри себя лабиринт, из которого нет выхода. Мне хочется упасть ему на грудь, зарыться лицом в футболку, впитывая его терпкий запах с ноткой апельсиновой цедры, и рыдать – долго, беззастенчиво, навзрыд. Кричать, что я боюсь, что Савин – психопат, что у нас осталось всего сорок восемь часов. Хочется, чтобы эта отравляющая дрянь вышла из меня вместе со слезами.
Но я лишь выдавливаю улыбку. Привычную, балетную маску. И продолжаю медленно травиться собственной ложью.
По итогу включаем фильм – ровесник Матвея, «Куда приводят мечты».
Я выбрала его не случайно. Мне жизненно необходимо хоть как-то показать ему, что настоящая любовь способна на всё. Даже на сделку с адом. Даже на невозможное. Я смотрю на экран, но вижу только цифры обратного отсчета. Матвей приобнимает меня, его ладонь – горячая и надежная – лежит на моем плече, и этот контакт сейчас кажется мне почти болезненным. Каждое его прикосновение обжигает виной.
К финальным титрам я решаю закрепить эффект историей. Или легендой, или скорее притчей. Она должна прозвучать будто случайно, будто между делом, но для меня это – еще одна попытка подать сигнал SOS, не нарушая вето Савина.
Оторвав голову от его тёплой груди, я подтягиваю ноги к себе поближе. Обхватываю колени руками, превращаясь в маленький, напряженный комок, и наконец решаюсь.
– Ты знаешь историю Орфея и Эвридики? – тихо спрашиваю, опуская подбородок на согнутые колени и глядя в темноту перед собой.
Он качает головой, и я начинаю рассказывать. Голос звучит ровно, почти отстраненно, но внутри всё дрожит от напряжения. Я говорю про путь в самый ад. Про единственное условие для спасения – не оборачиваться. Что бы ты ни слышал за спиной, какие бы крики или сомнения тебя ни грызли – ты должен просто идти вперед и верить, что твоя женщина идет следом.
Я рассказываю про тот роковой взгляд, который в одну секунду превратил спасение в вечную разлуку. Орфей обернулся, потому что засомневался. И это стало концом.
– Иногда, – добавляю я, глядя в пустоту перед собой, – единственное, что может спасти, – это непоколебимая вера. Даже когда невыносимо страшно. Когда ничего не понятно, когда всё вокруг кажется иллюзорным…
«Иллюзорным» – как красиво, однако, можно замаскировать слово «брехня». Я смотрю в одну точку, отчаянно надеясь, что он поймет мой зашифрованный посыл: «Просто верь мне, Мо. Даже если увидишь меня в грязи, даже если решишь, что я предала нас – не оборачивайся. Дай мне довести эту сделку до конца, и мы выберемся».
Матвей ничего не отвечает. В комнате повисает тишина, и мне кажется, что он видит меня насквозь. Видит мой страх и эту вымученную притчу. А потом он просто молча притягивает меня к себе.
Не сопротивляясь, забираюсь к нему на колени, сразу утыкаясь лицом в изгиб его шеи, пахнущей цедрой. И тут меня прорывает. Слёзы льются сами, без разрешения. Это не истерика, это глухое отчаяние человека, который добровольно идет на плаху.
– Я люблю тебя, – выдыхаю я в его кожу, и эти слова обжигают горло. – Безумно. Ты – моя самая большая мечта, Мо. Прости меня.
Матвей обнимает меня крепче, почти до хруста в ребрах, гладит по волосам, собирая мои слёзы широкой ладонью.
– Тише, – шепчет он. – Не плачь. Мы всё вывезем.
И только потом, после длинной паузы, будто окончательно принимая на себя этот груз:
– Я тоже тебя люблю, Бу.
Теперь значение этих слов самое что ни на есть прямое. Впервые он говорит это вот так – в лоб. Его признание как клятва, как обещание того самого Орфея – не оборачиваться, что бы ни случилось. И именно поэтому мне становится невыносимо больно это слышать, ведь, теперь он безоружен перед моей ложью.
Господи, как же долго я ждала этих слов. Всю сознательную жизнь, представляла этот момент тысячи раз… Но не сейчас. Не тогда, когда все это звучит как прощальный подарок перед казнью.
Матвей никогда не бросался словами. Но произнести это вслух – значит окончательно закрепить наш союз перед лицом той бездны, в которую я собираюсь шагнуть.
Я чувствую, как нить между нами натягивается до предела. Я люблю его до судорог – и одновременно боюсь так, как будто уже теряю. Я верю, что смогу это пережить. Выполню то, что требует Савелий, выкуплю нашу свободу и вернусь к Матвею. Мне просто нужно, чтобы он выдержал этот путь со мной и не посмотрел назад слишком рано.
Но шестое чувство шепчет, что лед уже разошелся черной трещиной, и мы оба это слышим.
