Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 18 страниц)
Глава 35. Мирослава
Гонг звучит резко, безапелляционно, объявляя приговор моей нервной системе.
Всё вокруг будто сжимается до размеров октагона.
Я подаюсь вперёд на стуле, почти зависая над ним. Колени упираются в металлическую перегородку, спина напряжена.
Ладони сами собой то сжимают, то разжимают болтающийся, платиновый крест. Пока спустя какое-то время не цепляются за края сиденья. Хрустя суставами как старуха.
Слежу за тем, как приставным шагом Матвей и Антон синхронно передвигаются, выдерживая дистанцию, не предпринимая попыток броситься вперёд.
Мо двигается спокойно – вижу это сразу, экономно, держит дистанцию, будто примеряется. Работает ногами, смещается, проверяет Рябцева короткими ударами. Это не агрессия, а скорее расчёт. Понимаю это головой, но тело всё равно реагирует иначе: каждый удар кажется слишком громким, слишком близким. Я вздрагиваю, будто хлопки перчаток звучат у меня под рёбрами.
Попытки мыслить аналитически, будто ясность разума способна удержать то, что рвётся наружу, провальны. Глупо верить, что если назвать происходящее формулами и доводами, сердце подчинится…
Не подчиняется.
И если бы мое сердце действительно было птицей, это была бы не гордая хищная и не певчая, а крошечный Колибри, истерично выводящий восьмёрку, зависая в воздухе на пределе возможностей. Вот и моё сердце – оно не бьётся, оно дробит. Так быстро, что между ударами не остаётся пауз. Работает на износ не потому, что хочет, а потому что остановка для него равна падению.
Чувство, будто внутри меня живёт существо, ощущается всем телом. Его нельзя ни накормить, ни успокоить, ни выпустить. Оно просто бьётся о рёбра, пока хватает сил.
Рябцев идёт напористо. Давит, старается сократить дистанцию, навязать размен, загнать к сетке. Его удары резкие, злые. Ослабляю хватку побелевших от слабой циркуляции крови пальцев, когда чувствую, как ломаются ногти, впившиеся в пластик стула.
Матвей отвечает точно. Не суетится. Джеб, смещение, снова джеб. Он не даёт работать в партере, не подпускает близко. Вместо этого выдаёт серию креативных ударов из стойки – неожиданно, разнообразных по мнению коментаторов.
На секунду я выдыхаю, даже позволяю себе поверить, что всё под контролем.
И именно в этот момент он увлекается.
Пропуская локтевой срез Антона.
Сердце сжимается так, словно его перехватили рукой. Всё вокруг проваливается растянутое во времени. Я вижу, как Рябцев вклинивается в дистанцию. Локоть. Потом ещё один. Коротко. Жёстко. С максимальной амплитудой удара.
У брови Матвея появляется сечка – тонкая, почти незаметная, но кровь проступает сразу, резко, будто её усилием вытолкнули наружу.
Трусливо прикрываю лицо ладонями, опадая всем телом на спинку стула. Смотреть дальше решаюсь только сквозь пальцы.
Матвей пытается перевести бой. Тела переплетаются, руки и ноги сцепляются в один тугой узел. Ринг-анонсер что-то возбуждённо выкрикивает, называет приём – «треугольник».
Слово до меня доходит, но смысла не несёт. Остальные его фразы звучат так, будто он и вовсе говорит на другом языке.
И пусть мой дедушка сто раз – тренер с огромным опытом и громким именем. Это ведь не обязывает меня знать терминологию и суть маневренных приёмов этого варварства. Майя рядом тоже ничего не понимает – она просто смотрит на этот кошмар не отрываясь.
Если не вдаваться в названия приёмов, то в данный момент Матвей использует своё тело как рычаг. Локоть – как точку опоры. Он выходит из захвата медленно, упёрто, выцарапывая себе шанс там, где его, кажется, уже не должно быть.
Мои ватные ноги, живущие обособленно от тела, подрываются со стула быстрее, чем я успеваю запретить себе этот опрометчивый поступок. Хорошо, что сидящая рядом Майя хватает меня за запястье и тянет обратно, до того как сидящая позади компания успевает поднять хай.
– Мира, – шепчет она. – Сядь.
Послушно сажусь, но уже не чувствую стула. Рябцев проводит проход, проваливается, оказываясь сверху. На секунду мне кажется, что это конец. В груди холодеет, дыхание сбивается. Кручу цепочку из кварца и драг металла.
В и без того пустой голове так пусто – того глядишь, перекати-поле пролетит, гонимое глухим гулом. Вот оно, то, почему я не ходила на эти шоу. Вот почему я не смотрела трансляции. Мне чертовски больно видеть то, что вижу сейчас обрывками: удары, давление, Матвей на канвасе. Рябцев начинает его добивать.
Принимаю решение не смотреть, повторно прячась за ладонями, так плотно их сжимаю, что и маленькой щёлочки не остаётся.
Взрыв оваций интригует. Любопытство и страх за состояние Матвея берут верх над принятым решением. Медленно приоткрываю один глаз…
– Какой мощный тейкдаун! – орет в микрофон, мужик комментатор.
Всё меняется слишком быстро. Матвей переворачивает ситуацию, выходит на удушение. Полностью снимаю ладони, когда Рябцев стучит по полу октагона, а рефери уже влетает между ними.
«Так тебе и надо, мудак!» – звучит голос в голове. Я видела их интервью и краснела, как помидор, из-за всеобщего внимания к моим коготкам на плечах Матвея. «Довыделывался…»– радостно продолжает вопить голос. Побеждает в конечном итоге не тот, кто бьёт сильнее, а тот, с кем в счёте карма!
Что он там говорил? «Ты упадаешь?» – а в итоге вышло всё наоборот.
Гонг второго раунда не нужен. Бой окончен.
Я не сразу понимаю, что произошло. Меня по-прежнему трясёт. Безостановочно тру мокрые, дрожащие руки о футболку, следя за тем, как Матвей поднимается. Дышит тяжело, но стоит уверенно. Лицо разбито, кровь по щеке, сечка раскрылась сильнее. Это даже на вид больно, но он будто ничего не чувствует.
Рефери поднимает его руку оглашая победу.
Земной шар, сделав быстрое вращение вокруг своей оси, возвращается на место. Зал ревет. Ким что-то кричит, машет руками. Матвей поворачивается к команде, улыбается – впервые за весь вечер – и что-то говорит. Я не слышу слов, но по губам понимаю: благодарит.
Вся эта кутерьма – с камерами, врачами и тренерским составом– кружит пространство, когда рядом появляется дедушка. Его шероховатая ладонь ложится мне на плечо, и я вздрагиваю, не сразу понимая, кому она принадлежит.
Он внимательно смотрит на нас с Майей и вдруг начинает заливисто смеяться.
– Ну и лица у вас, – говорит весело и беззаботно. – С почином, девчата!
Потом уже спокойнее:
– Проходите в раздевалку. Минут через пятнадцать-двадцать Матвей с командой подойдут. Там нормально поздравите.
И, не дожидаясь ответа, снова направляется к клетке.
По уже знакомому витиеватому пути коридоров, мои буйки неспешно тянут меня к раздевалке Мо. Оказавшись внутри, нос предательски щиплет – я чувствую едва уловимый запах апельсина и мяты. Ким, пребывающий под впечатлением, активно делится эмоциями, падая на кожаный диван, и тут же утыкается в телефон, быстро постукивая большим пальцем по сенсору.
Я обнимаю себя за плечи – бесполезно, дрожь никуда не девается. Ладони всё так же мокнут.
Словно чувствуя мою подавленность, Майя приобнимает и начинает растирать моё задубевшее тело. Что-то тихо шепчет – это что-то призвано меня успокоить. Но я как стояла, так и стою, гипнотизируя дверь, которая ровно через пятнадцать минут открывается. Об этом свидетельствуют висящие над ней часы.
В раздевалку заваливается задорно переговаривающаяся команда.
А вместе с ними – Матвей.
Глава 36. Мирослава
Стою как статуэтка посреди раздевалки, до боли сжимая розарий в ладони. Выглядываю из-за плеча натирающей меня, как лампу с джином, Майи и в какой-то момент понимаю, что, кажется, забыла, как дышать. Воздух есть, но он не проходит внутрь. Лёгкие будто решили объявить забастовку и склеялись.
Майя оборачивается на звук – или, может, на мою реакцию, которая представляет собой подкошенные колени с дальнейшими поисками опоры. На секунду задерживает на мне взгляд, потом сжимает моё предплечье на прощание – коротко, крепко, как подпись под обещанием: «я рядом». И, убедившись, что я стою на своих двоих вполне уверенно, отходит в сторону, оставляя пустоту между нами.
Остаюсь одна. Пытаюсь на ощупь понять, что чувствую здесь и сейчас, – и вдруг перед глазами вспыхивает знакомая заставка киностудии, название которой упорно не приходит в голову. Камера на бешеной скорости несётся по пустынному шоссе сквозь грозу, пока не останавливается у одинокого сухого дерева – без листьев, без жизни. В него бьёт молния, и за одно мгновение ветви покрываются густой зеленью.
Так чувствую себя я, когда вижу Матвея. Он идёт сам, улыбается, шутит – и внутри меня что-то медленно, болезненно, но верно возвращается к жизни.
Смотрю на вошедшую, весело переговаривающуюся делегацию мужчин, на пресс-секретаря Анастасию, которую впервые увидела вчера во время просмотра интервью, – и не могу пошевелиться. Губы отказываются разлепляться, словно в них застыла смола.
Я вижу, как брат что-то спрашивает, как ребята из команды переговариваются, как кто-то смеётся слишком громко и совершенно не к месту. Но для меня мир вокруг растворяется в тумане. Звук гаснет, будто кто-то надел на меня наушники и включил режим шумоподавления. В глазах внезапно мутнеет от скопившихся слёз: влага искажает пространство, очертания сливаются в одну дрожащую кляксу. Всё плывёт, всё вибрирует, а я цепляюсь за воздух, который никак не получается вдохнуть.
– Мот, ты меня слышишь? – щёлкает пальцами пресс-секретутка моего Аристова, поворачивая голову и окидывая меня высокомерным взглядом.
«Ууууух, стерва!»
И снова это «Мот». Оно действует как выстрел в упор. Как же я устала от этих шлюх рядом с ним.
Сейчас на меня смотрят абсолютно все: недоумение, раздражение, немые вопросы. Я чувствую этот перекрёстный огонь взглядов. Вижу ошарашенное лицо дедушки. Вижу замершего Кима. И, наконец, Матвея. Точнее – то, что осталось от его лица: гематомы, глубокое рассечение, запекшаяся корка крови.
В раздевалке образуется мертвая зона. Тишина такая, что слышно, как капает вода в душевой. И в этой тишине я сдаюсь. Впервые в жизни меня вскрывает так, что начинает выворачивать на изнанку. Впервые в жизни мне наплевать кто и что обо мне будет думать. Я сгибаюсь пополам, обхватив плечи руками. Следы позавчерашней «нежности» на его плечах сейчас кажутся издевкой на фоне разбитой челюсти. Рыдания душат, слёзы текут по щекам, обжигая кожу. Единственное утешение – вся моя косметика, отбираемая годами, проверенная в жёстких условиях работы в поте лица, методом проб и ошибок, оказывается ультра-супер-пупер водостойкой.
– Выйдите все, – раздаётся густой голос Матвея, усиливая колебания моего тела.
Он движется ко мне, пробираясь сквозь тренерский состав, прет напролом, как танк. Плевать на врачей с их бинтами. Анастасию, застывшую с высокомерной миной, он просто сносит плечом, даже не повернув головы. В его глазах сейчас нет ни триумфа, ни усталости – только дикая, злая концентрация на мне.
Мир вокруг замирает. Вспышки, чьи-то голоса, ошарашенный дедушка – для Матвея всё это превращается не больше чем в фон. Он сокращает расстояние в два широких шага и просто сгребает меня в охапку. Жестко. По-хозяйски. Впечатывая в свою грудь так, что у меня перехватывает дыхание. Его тяжелые и горячие ладони, ложатся на мою спину, сминая кожу косухи. Как умалишенная вдыхаю его запах – дикий коктейль из пота, медикаментов и запекшейся крови – и этот запах сейчас кажется мне единственным спасением.
Мой Мо, он не спрашивает «что случилось», просто закрывает меня собой от всей этой толпы. И только когда я оказываюсь надёжно спрятана в его руках, снова подает голос.
– Константиныч, – говорит Матвей, не оборачиваясь, уже прижимая меня к себе. Его ладони ложатся на мою спину, поглаживая не до конца зажившие лопатки через ткань косухи. Запах его тела – пот, кровь, что-то металлическое и живое – заполняет лёгкие до отказа. – Все – значит все.
– Ты, конечно, выиграл, – медленно, с опасной интонацией отвечает дед, – но ты не охуел ли мне тут команды раздавать, щенок?
Это первый раз на моей памяти, когда дедушка ругается матом при мне.
– Это моя внучка, – продолжает он с надрывом. – И я никуда не уйду, пока не пойму, что с ней. Почему ты плачешь, детка, что случилось? – это уже совсем мягко и любовно, адресовано мне.
Его можно понять. Он видел мои слезы последний раз лет в семь. Для него я всё еще маленькая Мирослава, чей плачь – повод для объявления войны.
И снова ситуацию спасает Майя. Она встает между ними – тонкая, но непробиваемая. Застывший у самой двери Ким прижух, боясь пропустить развязку.
– Иван Константинович, – шепчет ровно, глядя деду прямо в глаза. – Пойдемте. Тут всё предельно ясно.
Майя делает паузу, и её слова падают в звенящую тишину раздевалки тяжелыми камнями:
– Любовь с ней случилась. Неужели не видите?
Это заявление произнесено ею вслух – при всех, без попытки смягчить или прикрыть мои чувства. Майя не спрашивает, а утверждает. И в этот момент моя любовь к Матвею перестаёт быть чем-то внутренним и тайным – она становится общеизвестным фактом.
Я чувствую, как под моей щекой сердце Матвея дает сбой, а потом срывается в бешеный, тяжелый ритм, будто пытаясь пробить грудную клетку.
Становится легче.
Постепенно возвращается слух: удаляющийся топот, обрывки голосов, хлопок двери. Раздевалка пустеет – и мне становится легче. Даже если это делает меня эгоисткой и капризным ребёнком в глазах всех этих людей. Плевать.
Теперь в помещении – только «свои». Те, от кого не спрячешься. Мо, Майя, Ким, который весь вечер ошивался рядом… и дедушка. Мой родной, упрямый дедушка, до которого только сейчас начал доходить масштаб катастрофы.
Есть моменты, которые выжигаются на сетчатке навсегда. Я буду помнить это лицо до конца жизни – так же четко, как мамин пестрый сарафан из глубокого детства.
Лицо Ивана Константиновича Мечникова – это отдельный вид искусства.
Сначала он стремительно бледнеет, так, что у меня на секунду холодеет внутри: только бы сердце выдержало. Но бледность тут же сменяет багровый прилив. Ярость в нем борется с абсолютным, парализующим шоком. Глухой аут. Кажется, еще мгновение, и тишину разорвет либо его крик, либо звук лопнувшего терпения.
Не то чтобы наши отношения были для дедушки трагедией или плохой новостью. Вся семья годами наблюдала за нами, гадая, когда же нас наконец накроет этой лавиной. Но одно дело – догадки, и совсем другое – голые факты. Прямо сейчас в его голове картинка складывается в одну позорную мозаику: «маленькая девочка» оказывается уже совсем не маленькой, и в ту самую ночь, когда Аристов должен был готовиться к весам, они кувыркались. И те самые отметины на плечах Матвея, которые обсасывала вся страна в прямом эфире, – дело рук его «малышки Миры». Его бесят не наши чувства, его бесит безалаберность, с которой мы выставили напоказ личное, и поставленная под удар подготовка.
– А-а-а… вот оно что, братцы кролики, – тянет Ким, явно кайфуя от собственной догадки. —Ну теперь всё встало на свои места. А я-то гадал, какого хрена меня позавчера выставили из зала на мороз. Еще и с таким напутствием, будто я второй хвост у лошади.
Веселящийся брат, явно наслаждается зрелищем. Для него это – охренительный повод для стеба. А не пощечина по профессиональной гордости как для дедушки.
Состроив деловитую морду Ким подхватывает окончательно побелевшего дедушку под локоть и тащит его к выходу.
За дверью еще долго слышится ворчание и щедрые обещания Матвею «сладкой жизни».
К моменту, когда мы наконец остаёмся одни, слёзы перестают из меня вытекать.
Матвей отстраняется, удерживая меня за предплечья на вытянутых руках. Внимательно оглядывает, словно проверяет: всё ли на месте.
– Что случилось, Бу? – хрипло спрашивает он и тут же кривится, хватаясь за бок.
– Я не думала, что будет так тяжело, – голос рвется, слова выходят ломаными. – Эти два дня без связи... это был ад. А сейчас я вижу тебя и... – я снова всхлипываю, осторожно касаясь подушечками пальцев его разбитой скулы. Кожа горячая, влажная. – Твое лицо... Господи, Мо.
– Со мной всё нормально, – он перехватывает мою ладонь, прижимая к своей щеке. – Сейчас медики меня немного подлатают, и решим. Либо едем домой вдвоем, либо идем праздновать со всей толпой. Выбирать тебе.
Растирая мокрую дорожку на моей щеке большим пальцем, он непроизвольно прикусывает губу. Я вижу, как ему тяжело стоять, но он не выпускает меня, словно я – единственный якорь, удерживающий его в сознании после этой бойни.
– Но я не знаю, как положено… – бормочу я, всё еще не придя в себя.
– Обычно команда отмечает, – он пожимает плечом, будто речь идёт о чём-то совершенно будничном. – А я, отдав дань традициям, как побитая псина, отчаливаю домой отсыпаться. Но сегодня состояние моей растрогавшейся женщины вполне может стать весомым аргументом в пользу дома.
– Что ты сказал? Повтори.
– Обычно команда...
– Не это.
Уголок его губ пополз вверх. Слишком уверенно, слишком понимающе. Так улыбается тот, кто нашел уязвимое место и готов нажать.
– «Моя»? – Голос упал до рокота, вибрируя где-то под кожей. – Этого ждала?
В любой другой ситуации я бы съязвила, но сейчас мне плевать. Все страхи последних суток, все эти бесконечные годы одиночества сдуваются этим словосочетанием. Подпрыгиваю закидывая руки ему на шею и буквально вешаюсь ему на шею, забыв, что он только что прошел через мясорубку и мой вес для него сейчас – излишне тяжелый. Утыкаюсь носом в его ключицу. И буквально дышу им.
– Прости, – спохватившись, пытаюсь отстраниться. – Я просто… я чертовски соскучилась.
–Всё в порядке, Бу, – он перехватывает меня за талию, не давая отойти. Пальцы сжимаются на пояснице жестко, собственнически, вжимая меня в его избитое тело.
Матвей шумно выдыхает мне в макушку, и я чувствую, как его ведет от близости.
– Как бы мне ни хотелось сейчас запереть эту дверь и… – он делает паузу, его голос становится ниже, опасно вибрируя у меня в виске, – …вылизать тебя всю, чтобы ты забыла, как дышать, нам нужно впускать команду. И срочно искать нашатырь для Константиныча. Потому что, кажется, мы только что окончательно добили его нервную систему.
А я... я впервые за эти годы чувствую себя на своем месте. В голове набатом пульсирует только одно короткое притяжательное местоимение, меняющее всё.
«Моя».
Глава 37. Мирослава
Вокруг арены всё ещё кипит человеческое месиво – крики, смех, вспышки телефонов, чужая эйфория, которой до нас уже нет дела. Матвей накидывает капюшон, сжимает мою ладонь и почти тащит за собой. Мы не идём – мы уходим быстро, на полушаге от бега.
Несемся к припаркованному такси бизнес-класса, водитель которого уже держит для нас дверь. Вваливаемся на заднее сиденье почти одновременно – неуклюже, с коротким смешком на выдохе. Дверь закрывается, и шум остаётся снаружи – глухим, неважным.
Адреналин выветривается из крови резко, оставляя после себя выжженную пустыню. Матвея начинает ломать. Я вижу это в каждом его движении: как он неестественно прямо держит спину, как осторожно переносит вес, пытаясь найти положение, в котором ребра не будут впиваться в легкие. Боль больше не ждет за дверью – она берет свое, бесцеремонно и грубо.
– Ну? – тянет он, морщась, но не изменяя своей привычке ухмыляться вопреки всему. – Как прошли твои два дня без меня?
И меня прорывает. Рассказываю сбивчиво, глотая слова. Про бредни Иры – рваными, колючими кусками. Внутри всё кипит так, что над порядком хронологии не думаю. Вываливаю всё: эти ее звонки «между прочим», случайные намеки, которые бьют под дых, и истории, обрастающие новыми подробностями с каждым пересказом. О том, как она по-хозяйски сообщает всем подряд, что у нее с ним что-то было. Или есть. Или вот-вот случится – в ее персональном мире грез.
– Она постоянно говорит о тебе, – признаюсь я, не выдерживая и опуская взгляд в пол такси. – Как будто ты ей… ну… минимум абонемент на пять завтраков через свою кровать выписал.
Матвей слушает, прикрыв глаза, и я вижу, как на его бледном лице проступает сеть мелких морщинок. Уголок рта дергается в тихом, хриплом смешке. Смех смехом, но я слышу этот короткий свист в его дыхании. Ему адски больно, но он всё равно находит силы надо мной подтрунивать.
– Блядь, – выдыхает он, откидывая голову на подголовник и зажмуриваясь. – Фантазия у бабы – хоть в тираж пускай. Я ж тебе сразу сказал: подруга твоя – дерьмо на лопате. Ты чего ждала?
Пауза повисает тяжелым грузом. Мне нечего возразить – я сама впустила ее в нашу жизнь, сама позволила этой каше завариться. Матвей приоткрывает один глаз, сканируя мое лицо. Видимо, замечает там что-то такое, от чего он кривится, но уже не из-за боли.
– Бу, послушай меня внимательно, – его голос звучит сухо и жестко. – Там голая пустыня. Ни интереса, ни планов, ни желания находиться рядом. Я ее не замечаю, понимаешь? Говорю один раз, чтобы ты не смела забивать себе голову этой херней.
Я киваю, но внутри всё равно свербит. Обида на Ирину никуда не делась.
– Я хотела с ней поговорить. По-человечески. Просто… – запинаюсь, чувствуя, как лицо начинает гореть. – Сказать, что ты… ну…
Фраза застревает в горле. Мы не проговаривали это вслух, не ставили ярлыков, но после его «моя» всё остальное кажется лишним. Я чувствую его каждой клеткой, знаю, что он мой, но произнести это вслух – всё равно что прыгнуть с обрыва без страховки.
Матвей смотрит прямо, насквозь, и уголок его губ мазком уходит вверх. Слишком проницательно. Он видит, как я буксую на полуслове, и это явно доставляет ему удовольствие. Он снова бьет в самую цель.
– Что я… что? – понижая голос, заставляет меня придвинуться ближе, чтобы расслышать из-за шума дороги. – Что я занят тобой? Это ты хотела сказать?
Он дразнит, вытягивая из меня признание, не оставляя ни единого шанса на отступление.
– Или, может, – с этой паузой, его голос падает до того самого вибрирующего рокота, – что я теперь – твой, Мира? Это слово тебе больше нравится? Хочешь, я прямо сейчас ее наберу и объясню на доступном ей языке, куда ей пойти со своими сказками?
– Нет Мо, я должна сама! – вылетает из меня слишком резко.
Я знаю Матвея. Если он сейчас возьмет телефон, он не будет церемониться. Он рубанёт с плеча так, что от Иры не останется даже тени. А мне, при всей злости, всё еще нужно закрыть этот вопрос самой.
– Знаешь, мне пиздец как нравится, когда ты меня так зовешь, – мгновенно переключается с темы «Иры», голос звучит низко и вкрадчиво. – Есть в этом что-то личное.
– Ну не «Мо-о-от» же тебя звать, – я морщу нос и выдаю интонацию типичной инста-дивы, будто у меня во рту килограмм филлеров. – Тошнит от этого звука.
– Почему? – смеется в голос, по-настоящему, и я вижу, как это отдается болью в его теле – он едва заметно вздрагивает.
– Потому что спроси у своих одноразовых подружек, – слова вылетают резко, паливно. В груди ожидаемо покалывает ревность – сухая, злая, за то правдивая. – Они все как под копирку, оригинальностью блещут.
Матвей смотрит в упор. Секунду молчит, изучая мою реакцию, а потом накрывает мою ладонь своей, грубовато переплетая пальцы. Его разбитая губа снова начинает кровить, но он только шире скалится.
– Воу-воу… Да ты никак ревнуешь, Буба?
– Вовсе нет, – вру я, глядя ему прямо в глаза. – Просто констатирую факт. Так тебя зовет только Ким раз в пятилетку и те кокотки, что патрулируют твою спальню стадами, мечтая о своем овечьем.
Врунья из меня паршивая, и мои попытки сохранить лицо только добавляют масла в огонь его веселья.
Отсмеявшись над моей постной миной, он кладет свободную ладонь на ребра, и его тон резко меняется. Голос становится густым, тяжелым, пробирающим до костей.
– Блядь… малыш, мне больно смеяться, тормози, – он дергается, хватаясь за бок, где под рубашкой расплывается багровая гематома. – «Кокотки»… «о своем овечьем»… Черт, Мира, откуда в тебе столько яда?
– Не ревнуй, Бу. Ты для меня слишком... отдельная история.
Матвей смотрит прямо, без тени игры. В его взгляде сейчас столько веса, что мне трудно дышать.
– Я в аэропорту тебя увидел – и всё. С тех пор в башке только ты. Сплошной помехой на всех частотах.
Его голос в тесном салоне такси кажется слишком низким. Он медленно скользит взглядом по моему лицу, и кожа начинает гореть, будто он касается меня физически.
– Ты сегодня какая-то другая. Дерзкая. Девчонка из бойцовского клуба, а не стерильная прима-балерина.
– Тебе не нравится?
– Безумно нравится, – он делает паузу, переключая внимание на мои губы. – Когда зашел в раздевалку и увидел тебя там... – он коротко качает головой, сглатывая. – Первая мысль была – вышвырнуть всех к черту и трахнуть тебя прямо на столе. До сих пор искрит под кожей от того, как хотелось.
Он усмехается, и эта усмешка вышибает из меня остатки самообладания.
– но вторая более пристойная взяла верх, потому что увидел твои глаза. У меня всё нутро вывернуло от твоих слез. Не делай так больше.
Я молчу. Слова роятся в голове, сбивают друг друга, но застревают где-то в диафрагме.
«Да что с тобой сегодня, Мирка? Ты же обожаешь поговорить. А сейчас будто язык проглотила».
Видимо, ор парней за моей спиной всё-таки повлиял на мою неподготовленную психику. Где-то там, в глубине мозга, коротнуло участок, отвечающий за скорость реакции и раздачу остроумных реплик.
Потешаясь над моей тормознутостью, он как будто между делом бросает:
– Я давно спросить хотел… Ты что, у Константиныча через шкаф отовариваешься?
Смеёмся оба. Потому что попал он в точку. Обожаю выторговывать у деда вещи. Они всегда удобнее и теплее, чем любая люксовая тряпка, купленная за огромные деньги.
– А ты хочешь, чтобы я отоваривалась в твоём? Я обожаю огромные вещи, – не удержавшись, поддёргиваю бровями.
– Абсолютно не против. Таскай всё, что нравится.
Ох, Аристов… ты даже не представляешь, какие загребущие руки только что развязал.
