Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 10 (всего у книги 18 страниц)
Глава 29. Матвей
Стою посреди квартиры и как-то слишком заторможенно понимаю, что меня вывернуло наизнанку ради одного слова.
«ок».
ПИЗДЕЦ!
Сука. Это даже не слово, а грёбаный слог. Нет, поначалу я, конечно, накатал ей А4 на две стороны, двенадцатым размером шрифта. Чтоб завязывала с детской хернёй.
Первым порывом было поехать за ней, вторым – проучить. Самым изощрённым образом. Вроде ведь всё хорошо было вчера. Пососались, пооткровенничали, лично я ощутил железобетонный зацеп между нами. И точно не собирался стоять сейчас как олень посреди пустой хаты, пялясь на скомканный плед и мятую записку, оставленную мной ровно там, где она и сейчас.
– Да заебись, – выдыхаю вслух. – По красоте, чё.
Внутри что-то меняет передачу: неприятно смещаясь под левым ребром – на ярость. С ярости – на бешенство. С бешенства – на ту хуйню, где бьёшь, необдуманно, с полным безразличием к последствиям.
Ебливое «Ок».
Перечитав её сообщения по кругу, как идиот, ещё несколько раз, убеждаюсь, что всё понял правильно. Рассказы про первую любовь – фуфло, потому что малышка Бу вдруг поняла, что:
«Прошлая ночь была ошибкой…»
«Давай забудем…»
«У меня всё хорошо…»
Да, у тебя хорошо. У тебя, блядь, всегда всё хорошо. Вокруг скачут радужные пони и цветная радуга. А у меня сейчас такое давление во всем теле, будто кто-то за грудиной газовый баллон открыл.
Не совладав с эмоциями, швыряю тарелку стоящую на сушке в стену. Стакан, рассыпающийся в крошку, запускаю в раковину. Кухня звенит, как от подрыва мины. Букет мелких кремовых роз, который должен был стать «началом», летит в этот хаос последним. Цветы разлетаются по полу, сминая нежные лепестки об осколки. Идеальная инсталляция моего сегодняшнего дня.
Переступаю через обломки букета, стараясь не наступить на шипы. Флористка в лавке божилась, что их там нет. Но после сегодняшней лажи с Мирой я вообще не уверен, что готов верить бабам на слово. Точно не сейчас, когда меня так штормит.
От погрома в собственной хате легче не становится. Наоборот – в висках долбит осознание собственного идиотизма. Каким же надо быть долбоёбом, чтобы в здравом уме залезть на эти качели, которых я годами сторонился?
– Вот теперь точно пиздец, – констатирую вслух, чувствуя, как под рёбрами ноет при каждом воспоминании о Мечниковой. Столько лет успешно бегал от этой «жвачки», чтобы в итоге так бездарно влипнуть.
Не разводя соплей, лечу к выходу. В прихожей, натягивая кроссы, упираюсь кулаком в дверцу шкафа и мотаю головой. Ну, здравствуйте, последствия. Трусливо бегу из собственной квартиры, потому что здесь каждый вдох пропитан чертовой клубникой.
Ярость больше не оглушает – она начинает работать как двигатель. Толкает в спину, не оставляя выбора: либо ты идёшь вперёд, либо тебя засасывает в это болото между «как было вчера» и «какого хера сегодня». И на этом ходу запускается новый круг. Не самый ровный, зато без вранья – ни себе, ни другим.
В голове одна навязчивая мысль, крутится всю дорогу до зала: если я сейчас не выпущу это дерьмо наружу, я сам себя разломаю. Очень вовремя Ким назначил мне рандеву. Придурок ещё не представляет, с каким удовольствием я законно размажу его по татами. За всё. За все «прелести» этого дня. За его тупую инициативу. За встречу с Ириной, которая мне нахер не упала. За «поведение» Бубы он тоже выхватит – и плевать мне, что он тут ни при чём.
Захожу в родной зал и с порога попадаю под раздачу Мечникова-старшего. У них что, семейный подряд – по очереди меня сегодня отыметь?
Константиныч стоит, уперев руки в боки, и лицо у него – как у породистого бульдога, которому только что наступили на лапу.
– Ты где шлялся, фура раскатанная?! – рявкает так, что штукатурка сыплется.
– Добрый день, – бросаю максимально вежливо, чисто чтобы позлить.
– Какой, нахер, добрый?! У тебя через сорок восемь часов бой, а ты выглядишь как хреновая реклама «Антиполицая»!
Орёт, заходится, а я делаю вид, что меня здесь нет. Спалил, старый лис. У него на синьку нюх такой – хоть медаль на шею вешай, хоть в наркоконтроль сдавай. Терплю его выкрики, хотя каждое слово залетает точно в пробитый его «внученькой» насос. Давит туда, где и так сквозняк гуляет.
– Вес?! – рычит, забрызгивая пол слюной.
В натуре, вылитый пес. Я уже и забыл, каково это – когда тебя, как щенка, мордой в собственные косяки тычут.
– Нормально всё с весом.
– Я тебе сейчас покажу «нормально»… – он хватает со скамьи тренерскую «лапу» и запускает мне прямо в голову.
Уклоняюсь на автомате. Он что, реакцию мою так проверяет? Пока я охреневаю от этой семейки, с которой и врагов не надо, старик семенит к весам.
– Становись!
Становлюсь. Смотрю на него сверху вниз, типа: «Ну, и че ты мне скажешь теперь?». Цифры не врут – вес в норме. Что и требовалось доказать. Но старому это не мешает буравить меня взглядом, будто я лично его наебал и подкрутил пружины в свою пользу.
– Не выёбывайся! – рявкает он, сдабривая меня новой порцией бульдожьей слизи. – В раздевалку. Руки бинтуй. Грушу херачь, пока не блеванёшь. И чтоб из зала не выходил, пока всю дурь из черепа не вытрясешь. Понял меня, Геракл доморощенный?
Выполняю «наставления» по списку. Бинтуюсь так, что пальцы немеют, и вступаю в интимную связь с грушей. Бью так, что в ушах глохнет. Бью, пока ладони не начинают гудеть, будто вместо бинтов намотаны провода под напряжением. Пока дыхалка не дает сбой, а ебало не начинает плыть, как восковая свеча.
На все советы старика кладу болт. В какой-то момент он выклинивает меня настолько, что я посылаю его нахер. За что тут же получаю повторный запуск «лапы» – на этот раз она звонко прописывается мне в затылок.
Старик сваливает по-английски, а я даже успеваю поймать внутри что-то похожее на раскаяние… Ровно до того момента, пока не вижу Кима.
При виде этого недоразвитого придатка семьи Мечниковых всё дерьмо во мне поднимается с новой силой. Ну, иди сюда, «друг мой сердешный». Сейчас будем лечить мою депрессию твоей физиономией.
На вид Ким трезвый, но я-то знаю: он всю ночь проквасил в жалости к себе. Пока я, не ожидая подвоха ни от Яко, ни от Дот – озорных, сука, анимашек – булки расслабил.
– Ну… привет, – мнётся этот конспиратор недоделанный.
– Иди сюда, – подзываю коротким кивком.
Сглатывает. Прикидывает свои нерадужные перспективы, разминает шею. Будто это ему хоть как-то поможет. Терпеливо жду, пока он скинет лишний шмот и разогреется. Руки чешутся втащить ему прямо сейчас, но техника безопасности – святое. Как бы мне ни хотелось сделать из него отбивную, я всегда старался быть дисциплинированным и серьезно относился к правилам. Не позволю ЕЙ отнять у меня еще и это.
– Может… сначала поговорим? – этот ишак смотрит исподлобья, пытается меня «успокоить». Ага, сейчас.
– Нет. Сначала я тебя отпизжу. Это и будет наш разговор.
Встаём в стойку. Всё происходит как по нотам. Первый же мой удар он принимает локтем – морщится. Второй – пропускает. Третий залетает точно в корпус, и я слышу характерный звук выбитого воздуха.
– ТЫ ЧЁ С ТОГО СТОЛБА УВИДЕТЬ ХОТЕЛ?! – ору, пробивая серию.
Надо же быть настолько шумоголовым, чтобы гоняться за пьяным мудаком на взводе, имея на заднем сиденье спящего свидетеля! Создал аварийную ситуацию, помог Савелию обнять столб, поставил под угрозу жизнь Ирины. Но главное – подставил себя. Скрылся с места ДТП. Молодец! Теперь будем сидеть и молиться, чтобы никакой регистратор не зацепил номера МОЕЙ, блядь, машины. А ведь я просил: не предпринимать ни хера!
– Я… хотел как лучше… – выдавливает он.
Ну да. Нет противника страшнее, чем союзник-долбоёб.
– МОЛОДЕЦ! ОХУЕННО ВЫШЛО!
– Да я…
– Головка от хуя! НЕ ДОГОВАРИВАЙ!
Цепляю его правой – коротко, вразрез, на чистом тайминге. Без вложения, но точно в цель. Ким дёргается, отшатывается, теряет шаг. Отдаю ему должное: хватает секунды, чтобы вернуть дыхание в ритм. Он всё-таки не девочка. И точно не хрустальный. Будь он чуть меньшим распиздяем, вышел бы толковый боец. Старик в нас вкладывался одинаково. Пока мог. Пока бутылка и тусовки не вытеснили ринг.
Глухой удар по корпусу. Ким сгибается, хрипит, рвано хапает кислород, помогая себе руками. Разогнуться пытается, но тело не слушается.
Я наклоняюсь к нему почти вплотную и выцеживаю сквозь зубы, пока он с кряхтением пытается собрать себя в кучу:
– Был я у Ирины, если хочешь знать.
Ким моргает, ловит джеб в висок и плывет.
– Хрена смотришь на меня так, будто нравлюсь? – рычу я. – Удар держи, калека!
– И чё… чё она? – он пропускает все мои подъёбы мимо ушей, его волнует только это. – И?.. – выдыхает он с отчаянным нетерпением.
– И нихуя, – я хлещу его еще раз, наотмашь.
Ощущение, будто он нарочно подставляется, дает мне себя избивать, чтобы вину искупить.
– Спала она. Как убитая, на твоё счастье. Про ДТП узнала утром от своих цыпок длинноногих. Если бы она хоть заикнулась, что ты помогал этому петуху Савелию столб искать… Мы бы сейчас не разговоры тут вели, а планы вынашивали, как наши жопы от тюрьмы отмазывать.
Он пятится, пытается отдышаться. Видимо, мои новости не сильно облегчают ему жизнь.
– Ты ей… что сказал? – хрипит он.
– Сказал, что был в хламину. Что виски из ушей лился, и я ни черта не помню: кто где сидел, куда ехал и кто кого тащил.
Я впервые за день выдаю искреннюю лыбу, адресованную лично ему.
– Курица схавала. Смотрела на меня, как на пострадавшего ангела. За малым не набросилась, чтобы «пожалеть» прямо там, на пороге.
Ким отводит глаза, чешет затылок и тянет ко мне свою примирительную клешню…
– Спасибо… что съездил, Мот.
– Не пизди! – я вшиваю ему боковой, впечатывая в канаты. – Я не ради тебя старался. А ради того, чтобы не выковыривать нас всех оптом – тебя, себя и Жвачку – из той жопы, в которую ты так красиво нырнул и нас за собой потянул.
– Матвей…
– Завали! – пробиваю апперкот. – И держи удар, пока я не решил, что тебя проще прикопать, чем воспитывать.
Бью по вытянутой перчатке, ухожу в обход. Азарт прет, агрессия потихоньку начинает выветриваться, но еще горчит на языке.
– Ты голову вообще включаешь, когда мстить лезешь? Хрен со мной. О сестре подумал?
Я морщусь от собственных слов. Показалось, что отпустило… Ни черта не отпустило. Упоминание Миры снова взвинчивает давление внутри до красной отметки.
– Да пошёл ты! – голосит Ким, наконец отрастив яйца. – Я вчера видел, как ты на неё смотришь. Мне казалось…
– НЕ КАЗАЛОСЬ! – рявкаю я, вбивая удар в его защиту.
– Я…
– Закрой рот! Работай!
Дальше бьёмся молча. До тех пор, пока руки не теряют чувствительность. Пока глотка, сухая как наждачка, не перестаёт принимать сигналы мозга. Пока в моей башке хоть немного не выравнивается давление.
Мимо проходит Уваров, уже готовый отчалить домой. Усох он прилично – завтра весы, пацан на износе.
– Всё, цирк окончен, расходимся, – бросает он на ходу. – Я в душ сходил, на мамаш ваших вздрочнуть успел. Дед домой укатил. Смотрите, зал не угробьте.
Я не успеваю выдать ничего остроумного – он скрывается в сторону выхода. Зал пустеет. Только мы с Кимом стоим посреди ринга и хрипим, пытаясь вернуть лёгкие на место. Смахиваю пот, упираюсь руками в колени, опустив гудящую голову. В черепе – белый шум. Главное – на душе стало чуть легче.
Но тишина длится секунды. Дверь зала тихо скрипит, впуская новую порцию проблем.
На каком-то инстинктивном уровне всегда чувствую ее появление. Давно знакомый аромат, срабатывает мгновенно. Ее фирменный запах пробивает ознобом, смешиваясь со сквозняком, влетевшим с улицы.
Взгляд поднимаю не сразу – тяну время. Пытаюсь нащупать хоть одну вменяемую версию ее появления, но все мимо. Дед дома. Ким здесь, в паре метров от меня. Сюда не заезжают «проездом». Сюда идут целенаправленно.
С трудом заставляю себя посмотреть на дверь. Воздуха в зале внезапно становится меньше. Ошибки нет. «Подружка» в здании.
Фигура в проеме выглядит чужеродно. Щеки горят от холода, глаза лихорадочно блестят. И ведь ничего в ней особенного: оверсайз-шмотки, скрывающие худобу, лицо без грамма косметики, растрепанная коса. Обычная.
Тогда какого хрена мой организм при виде неё врубает режим «максимальная тревога», а в паху всё стягивает тугой судорогой? Без инструкций и объяснений. Бесит. До скрежета зубов.
Но это все цветочки. Ягодки начинаются, когда Уваров, который уже почти вышел, притормаживает прямо около нее. Он, недолго думая, притирается вплотную, приобнимает ее за талию и по-хозяйски целует в щеку. А она вместо того, чтобы отстраниться, только весело что-то щебечет в ответ.
Ему она тоже предложила «мир, дружбу, жвачку»? Или этот льготный пакет только на меня распространяется?
– Привет, котёнок, – ржет Уваров, поглаживая её по затылку.
Он косится в нашу сторону и, под заливистый смех Миры, выдает свой охереть какой важный совет:
– Смотри, осторожнее там. Не гладь его против шерсти.
Я уже открываю рот, чтобы предложить Лёхе подойти и повторить это поближе к моему кулаку, но в этот момент Ким – гнида такая – пользуется моей заминкой. Зеркалит мой же недавний прием и всаживает мне прямиком в печень. Четко. В точку.
Даже согнуться не успеваю – воздух вышибает наглухо, в глазах темнеет.
– Бля, Мот, извини! – подскакивает этот союзничек хренов. – Ты сам залип!
– Пошёл… ты… – хриплю я, складываясь пополам.
А когда разгибаюсь, наблюдаю чудесную телепортацию «Жвачки» к рингу и быстрый съёб Лёхи в сторону раздевалок.
Я не готов её видеть сейчас. Тем более такой: домашней и настоящей.
Она хочет, чтобы я вежливо улыбался ей в коридорах и спрашивал, как дела? Хера с два. Мне не нужны подачки. Мне не нужна эта кастрированная версия близости под соусом «давай останемся друзьями».
Я хочу её всю. Целиком. Тело, сердце, каждую мысль в этой растрёпанной голове – без остатка и условий. И уж точно без свидетелей вроде Уварова и Кима.
Глава 30. Матвей
– Спин… ой, Мира? Ты чё тут забыла? – Ким наконец обретает слух и зрение, замечая за спиной Бубу.
Её лицо – это целый хит-парад эмоций: от нервного тика до какой-то дикой, суицидальной решимости. Мимика скачет, как кардиограмма у покойника.
– Я поговорить пришла, – мямлит она, мгновенно проваливаясь в смущение.
Ким тут же дергается к ней, на ходу сдирая зубами хлястик перчатки. Включил «старшего брата» или просто ищет легальный повод слиться – разбираться не хочу.
– Что случилось? Ничего не болит? Мир, дай мне двадцать минут, я только сполоснусь, и поедем куда-нибудь, посидим.
Пока он заваливает её вопросами, я разворачиваюсь, чтобы свалить к чертовой матери. Спарринг окончен. Мой личный лимит на пребывание в одном пространстве с Мечниковой исчерпан до дна.
– Со мной всё хорошо… Ким, – она перебивает его мягко, но бьет этим голосом нас обоих, как обухом по темени. – Можешь оставить нас с Матвеем?
– В смысле – оставить?! – Ким взрывается, хлопая глазами. – Мира, вы че… что вы от меня скрываете?
По-хорошему, надо вышвырнуть обоих за дверь и запереться изнутри. Но так как я, по ходу, КМС по мазохизму международного класса, я решаю поддержать просьбу Жвачки. Сам подписываю себе приговор на очередную херню, к которой заведомо не готов.
– Ким, выйди, – рычу через плечо.
Сгибаюсь, пролезая под канатами. Каждое движение отдается в отбитой печени, но сейчас это даже в тему. Физическая боль – единственный фильтр, который не дает мне сорваться на Бу прямо сейчас.
Я выпрямляюсь, глядя на него с нескрываемой угрозой. В сорванном голосе – только хрип:
– Десять минут – и чтобы духу твоего здесь не было. Или хочешь продолжить? Время пошло.
– Охренеть… – пыхтит Ким, агрессивно сдирая бинты. На меня больше не смотрит – подхватывает шмотки и валит к выходу, натягивая толстовку на ходу.
– Ясно, блядь, – уже в дверях бросает он фразу, от которой у меня, по идее, должно было что-то проснуться. Но – ох и ах. – Вообще-то, это наш семейный зал, урод.
– Пиздуй уже, спасатель, – кидаю вдогонку, перехватывая взгляд идущей следом Миры. – О сестре не парься. Я за ней присмотрю. Друзей в беде не бросают, да, малая?
Дверь захлопывается. Остаёмся только мы. Максимально паршивая комбинация.
Я целенаправленно иду к груше – просто чтобы не прибить «подружку» ненароком. Хватаю снаряд, прокатывая кулаки по жесткой коже. Сердце колотит уже не в груди, а где-то в горле – быстро, сбито.
– Кажется, ты что-то хотела? – бросаю через плечо, избегая прямого контакта глаз. Голос звучит глухо и резко, зато без фальши.
– Поговорить, Мо… – её голос подрывает во мне что-то глубоко запрятанное. То, что я всё утро пытался сжечь.
– Ну, давай. Я весь во внимании. Вещай, подруга.
Я теперь это гребаное «подруга» в каждое предложение вставлять буду? Оно само вырывается, как защитный рефлекс.
Чтобы не взорваться, начинаю вбивать злость в грушу. Жестко, короткими сериями. Так, что пальцы под бинтами немеют, а фаланги горят от отдачи. Стараюсь не замечать её передвижений, но она сокращает дистанцию, заходя в мою «красную зону». Шаг за шагом подбирается так близко, что я вынужден остановиться. Не хватало ещё зацепить её на замахе.
– Мне нужно знать, что между нами.
Я медленно поворачиваюсь, потому что в первые секунды уверен: это галлюцинация. Но нет, не показалось. Запрокидываю голову и ржу – зло, коротко, прочёсывая тыльной стороной запястья бровь.
– Как что между нами? Чупа-чупс, мир и жвачка. Разве нет? – я изучаю её понурую позу «накосячившей малявки», внутри всё скручивает от желания притянуть её к себе.
– Матвей, просто помолчи и дай мне сказать.
Я вскидываю руки – мол, валяй, подрубай свой эфир. Делаю знак, чтобы отошла на безопасное расстояние, и возобновляю работу по кожаному мешку. Пока Буба пыжится, собираясь с мыслями, я всаживаю удар за ударом. Её голос дрожит, злится так, что воздух вокруг электризуется.
– Я проснулась, нашла записку, а потом… Ира. Я знаю, что ты был у неё. И я уехала. Потому что быть твоим запасным вариантом, пока ты там решаешь, нужна я тебе или нет – мне претит.
Она сглатывает, пытаясь удержать ритм.
– Я не хочу тебя терять… наше общение. Оно вроде стало лучше. Но и таскаться за тобой, навязывая себя, я больше не буду. Скажи как есть – и закроем тему.
Ох, ни хрена себе, как мы заговорили. Я даже кулак пустил мимо цели от такой подачи. Удивительно богатый на небывалые события день: что дальше – раки на горе свистнуть решат?
– Как есть? – я останавливаюсь и поворачиваюсь к ней всем корпусом. – А оно тебе точно надо, Мир?
Она кивает, закусывая губу, и от этого жеста у меня в штанах становится тесно. Сука. Перед глазами вспышка: вчерашняя ночь, как я оттягивал эту самую губу до её жалобных стонов, её голая грудь и расширенные зрачки.
– Было бы реально надо – дождалась бы, а не устраивала этот… даже не знаю, как назвать этот демарш.
– Мне страшно, Матвей! – выкрикивает она. – Я тебя не понимаю! Ты то тянешься, то отталкиваешь. Я далеко не дура, но я не соображу: ты флиртуешь или просто стебёшься над «доставучей малолеткой»? Это привычка такая? Приезжаешь с Ириной, выставляешь её в клубе как какую-то… витрину, блядь!
От мата, летящего из её милого ротика, у меня внутри всё встает дыбом. Не пойму: то ли мне это нравится, то ли хочется помыть ей рот с мылом.
– А потом тащишься спасать мою жопу! – продолжает она, задыхаясь. – Целуешь так, будто я воздух, а у тебя приступ асфиксии. Говоришь слова, от которых ноги подкашиваются. Сердце в пятки падает!
Она морщится и отворачивается, прижимая ладонь к носу. Старый прием – так она сдерживает слезы. Я знаю это. Помню. Она морщится и отворачивается, прижимая ладонь к носу. Старый прием – так она сдерживает рев. Я знаю это. Помню.
По старой, вбитой в подкорку привычке я делаю шаг к ней. Рука сама дергается – не обнимать, нет, для этого я слишком взвинчен, а просто схватить за плечи, встряхнуть, заставить замолчать. У неё феноменальная способность: стоит ей сорваться на этот беззвучный плач, как во мне всё бешенство выветривается в ноль. Остается только тяжелое, давящее сочувствие, от которого тошно.
Но она выставляет руку вперед, не давая подойти. Словно я – источник заразы, а не тот, кто готов её сейчас утешить.
– Я не договорила. А потом – щёлк – и ты другой. «Давай мультики посмотрим». Как будто я чемодан без ручки. Я просыпаюсь одна в чужой квартире, нахожу твою записку, сухую, как отчет бухгалтерии… А ты? Ты уже у Иры. Опять!
Она всхлипывает, обхватывая себя руками, будто ей холодно.
– Звонки сбрасываешь… Скажи честно: ты переспал с ней? За этим ездил, потому что со мной не выгорело?
Мира замолкает, быстро моргая – не дай бог показать слабость, – и тут же начинает вопить:
– Чего замер?! Объясни мне, какого чёрта происходит?! Почему ты считаешь, что имеешь право вертеть мной как вздумается, а потом ещё и злиться? У тебя нет на это прав. Ни одного. Усёк, Бэмби?
Выслушав её тираду, я сокращаю дистанцию. Плевать на протесты и её руки, упершиеся мне в грудь. Между нами – от силы десять сантиметров. Мой голос становится таким же острым, как её. Я снова завожусь, и это не сулит ничего хорошего.
– Да, ты и близко не идиотка, – пытаюсь хохмить, чтобы удержать остатки равновесия. Мира мою отсылку к её «я далеко не дура» не выкупает, только брови приподнимает. Ну и ладно. – Может, я не отвечал, потому что реально был занят, а?! Ты мозги-то включаешь иногда, Мир? Я в зал собирался. У меня весы завтра. У меня есть жизнь, которую я, между прочим, выстраиваю не только вокруг тебя.
Она дёргается, будто я не сказал это, а хлестнул её по щеке. Мне бы заткнуться, но тормоза отказали. Пусть слушает.
– И если бы этот ебучий баклан, твой кровный родственничек, не перехватил меня утром, я бы уже давно был здесь. И один хер не взял бы трубку. Перезвонил бы, как смог. Откуда в тебе столько неуверенности, а?
Я делаю шаг еще ближе, нависая над ней.
– Да, Ким приложил ручонки к состоянию того петушары, который чуть не… – осекаюсь, но решаю бить открыто. Хотела правды? Получай. – …который чуть не выебал тебя в сортире. В грёбаном, вонючем, блядском толчке. Да!
Нужно отдать ей должное: ни слёз, ни обиды. Стоит как вкопанная, только пальцы на ремешке сумки белеют – вцепилась так, будто иначе рухнет.
– И пока я должен был гонять раунды, сушиться и держать голову холодной перед боем, я, сука, занимался расследованием! Чаи с Ириной гонял. Пытался понять, как нам всем жопы прикрывать!
Её грудь под этим серым мешком ходит ходуном. Дышит часто, рвано. Меня это бесит и заводит по кругу, но сейчас – не время.
– А потом я, блядь, положил ОГРОМНЫЙ ХЕР на всё! – я широко развожу руками. – На режим. На взвешивание. На бой. Потому что сорвался к тебе!
Хватаю её за подбородок, впечатывая взгляд в глаза.
– Приезжаю – тебя нет. Записку нашла? Отлично. «Давай дружить»? Хорошо. «Всё было ошибкой»? Окей. Я проглочу. Только скажи мне, Мира… Какого хера тебе ещё от меня надо?! ЧТО, БЛЯДЬ, ТЕБЕ НУЖНО?!
От моего крика она вздрагивает. Сжимается, теряя свою идеальную осанку. Лицо бледнеет, губы искусаны в кровь. Твою мать… она меня боится. Неужели она всерьез думает, что я могу её тронуть?
Внутри всё окончательно рушится. Я рывком убираю руку и отступаю на шаг. Её реакция – это уже за гранью.
– Тогда почему, Мо? – шепчет она, облизывая пересохшие губы. – Почему ты снова от меня отказался? Потому что я девственница? Ты не хочешь… мараться? Объясни мне!
– Да блядь… – я сдираю бинты и швыряю их в угол. Провожу ладонями по лицу, стирая этот ебаный день. – А давай-ка смоделируем.
Я заставляю себя говорить тише, хотя нервы в прах.
– Как бы ты себя чувствовала, если бы я засадил тебе сразу после того, как в сортире тебя чуть не взял силой этот хохлатый пидор? Нормально бы зашло? Без подготовки, без всей этой вашей девичьей мишуры и блёсток – просто взял бы своё, пока ты в шоке? Что бы ты потом чувствовала, Мира?
«Ну же, девочка, не молчи. Скажи хоть что-нибудь, пока меня не разорвало».
Посылаю ей сигналы, надеясь, что подхватит, но она будто дышать перестает. Мотает головой, и одна-единственная слеза прочерчивает дорожку по щеке, мерцая в тусклом свете. Смотрю ей в глаза и чувствую металлический привкус во рту. Кажется, щеку изнутри прокусил до крови.
Весь день только о ней и думаю. О том, в кого я превращаюсь рядом. Самоконтроль летит к чертям. Что-то во мне упорно лезет на рожон, пытается доминировать, зеркалить её. Когда она покорна – я готов сидеть верным псом у её ног. Но когда она кусается – во мне просыпается психопат, которому нужно ткнуть её носом, цапнуть больнее в ответ. Понимаю, что это клиника. А толку?
Нормальные люди выбирают пару по интересам или гороскопам. Скучные идиоты. Выбирать нужно по совместимости психических расстройств. Если вы оба одинаково поехавшие – тогда и жизнь становится ярче. Вот о чем я думаю, глядя в синеву её глаз.
– Ничего себе, Аристов… С каких это пор ты заботишься о моих чувствах? – моя красивая на всю голову девочка продолжает раскачивать качели, от которых меня уже тошнит. И бьет точно в цель. – Может, мне вообще не нужна вся эта романтическая дичь? Может, мне просто нужно, чтобы ты меня трахнул? Или еще четыре года ждать будем?!
Орет, надрывая связки. Вылитый дед в гневе – не могу не усмехнуться этой мысли.
Её слова – это удары. В голову, в солнечное сплетение, в пах. Этого достаточно, чтобы я окончательно перестал соображать. В два шага сокращаю дистанцию. Силу, с которой хватаю её, даже не пытаюсь рассчитывать – я больше ничем не владею.
Одна лапа жестко впивается в талию, сминая толстовку.
Вторая ложится на затылок, фиксируя.
Набрасываюсь на её губы, проламываюсь внутрь, склеиваясь с ней языком.
Если ей не нужна романтика – мне и подавно. Яйца гудят вторые сутки, а терпение сгорело еще утром. Может, хоть сейчас до неё дойдет: друзей так не целуют.
