Текст книги "Жвачка (СИ)"
Автор книги: Э. Мадес
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 18 страниц)
Глава 46. Матвей
Я давно понял одну простую вещь:
если у тебя в жизни всё слишком правильно – жди пиздеца.
У меня сейчас как раз так. Карьера прёт, форма – огонь, деньги лопатой гребу, и в доме – Мира. Моя Ниночка. Живая. Настоящая. Та самая, из-за которой я вдруг перестал жить одноразово и начал думать словами вроде «потом», «вместе», «надолго».
Вот только сейчас «наше» и «мы» существует, похоже, только для меня.
Она стоит у кофемашины и смотрит в никуда. Я кожей чувствую: где-то я проебался. В какой момент – хрен знает. Но то, что всё летит по пизде, ясно и без гадалок. Кофе давно готов. Машина щёлкнула и затихла, а Мира даже не шевелится – замерла, будто её выдернули из розетки.
Подхожу со спины вплотную, ощущая едва уловимое тепло, исходящее от её лопаток. Подаюсь к нему, уткнувшись носом в изгиб шеи, втягиваю любимый запах. Она пахнет домом. Чем-то нежным, цветочно-ягодным – от этого коктейля у меня в груди каждый раз всё переворачивается.
Медленно веду губами по коже за ушком, туда, где испуганно бьётся жилка. Хочу поймать её пульс. Почувствовать, что она здесь. Что она всё ещё моя.
Бу вздрагивает. Резко. Судорожно. Будто я к ней оголённый провод приложил, а не губами коснулся.
Она не расслабляется. Не откидывает голову мне на плечо, как делала всегда. Наоборот – каменеет.
Хреновый знак.
– Эй, – говорю максимально спокойно, хотя внутри уже подкипает. – Ты чего?
Опомнившись, она оживает слишком быстро. Хватает чашку, проливая кофе на блюдце и пальцы.
– Ничего. Просто задумалась.
Что задумалась – вижу. Вот только о чём? Клещами не могу вытянуть из неё правду уже второй день. Ещё и грёбаное чувство потери не отпускает. Будто что-то жизненно важное просеивается сквозь пальцы, а я даже кулаки сжать не могу.
Пока не давлю. Даю время самой решиться.
Молча ем подгорелый омлет. Готовит Бу отвратительно, но я не жалуюсь – есть в этом что-то до боли милое. Знаю, старается ради меня. Доедаю завтрак, наблюдая, как она сосредоточенно ковыряет ложкой пенку своего капучино.
– Слушай, – бросаю между делом. – У тебя через пять дней спектакля нет?
Буба моргает, прогружая вкинутую инфу со скоростью третьего «Пентиума».
– Что?
– Спрашиваю, нет ли у тебя выступлений в субботу вечером.
– А… – тянет медленно. – Нет. Точно нет.
– Отлично. Меня пригласили на благотворительный вечер. Будешь моим «плюс один»?
Перед глазами уже картинка: Бу в вечернем платье, которое я планирую с неё медленно стягивать позже.
– В «Мариотте», – подмигиваю. – Потом можем там остаться.
Она снова вздрагивает.
– Ты нормально себя чувствуешь? – щурюсь.
– Да. Просто… вчерашнее с Майей. И я, кажется, простыла – выбежала без куртки. Конечно, я хочу быть твоим «плюс один».
Голос ровный. Почти убедительный. Но глаза врут так отчаянно, что в груди начинает печь.
Мы обсуждаем детали и разъезжаемся: она – в Большой изображать грацию, я – в зал. Пора возвращать форму и выбивать из головы это тревожное дерьмо.
Только тренировка не идёт. В голове шумит. Это не привычная агрессия – хуже. Фоновая тревога. Сосущий вакуум. Напоминает писк в ушах после удара – когда ещё стоишь, но уже знаешь: сейчас упадёшь.
Ебливое предчувствие подтверждается новостью о том, что у Миры температура и она решила остаться дома, якобы чтобы меня не заражать.
А я, блин, не верю ей. Что бы ни происходило, она никогда не врала мне, а тут – её дефиле из палаты петушары… Какого хера попёрлась к нему – не вкурю никак. Её попытки втирать не прокатили. Додавливать не стал. Хз почему. На меня это не похоже. Наверное, самая логичная причина, как бы голо она ни звучала, – я испугался. Испугался, что не выгребу, если отпираться начнёт.
Вот и сейчас чувство такое, будто за идиота меня держит. Мне это не нравится. Совсем. Дома всё давит. Стены будто наваливаются.
«Бу🍓»
– Что делаешь?
– Скучаю, а ты?
– Чай с мамой пьём. Смотрим какие-то турецкие сопли.
Чувствую себя параноиком, но прошу:
– Запиши видео.
Через минуту приходит кружок.
Зависаю, всматриваясь в каждый пиксель. Красный нос, припухшие веки, в тонких пальцах – парующая кружка. На заднем плане мелькает телек и домашний халат тёти Насти.
Сердце сжимается так сильно, что становится тошно от собственной уязвимости. Сука. Моя. Маленькая, сонная, до боли домашняя. Хочется сорваться, приехать и просто зарыться лицом в её волосы, выдыхая всю эту душащую подозрительность.
– Температура есть?
– Уже нет. Но чувствую себя разбитой. Я спать пойду, скоро глаза тяжёлые…
– Спокойной ночи, Бу.
Пишу, продолжая испытывать необъяснимую тяжесть.
– Я люблю тебя.
– И я тебя, Мо.
Ночью не сплю. Вообще. В голове – грёбаный петух, Мира, выходящая из его палаты с видом дезертира государства.
По-хорошему бы навестить хохлатого и всё выяснить лично, но только на какой кобыле подъехать, чтобы его нежную психику не всколыхнуть и не спровоцировать чудесное восстановление его памяти? Мало ли какие ворота в Тартар я могу открыть.
Утром становится чуть легче – от её сообщения. Мы перекидываемся парой фраз, и я, будто между делом, спрашиваю, приедет ли она сегодня ночевать домой.
С тех пор как в квартире появилась гора разноцветной утвари и пушистый розовый ковёр, она перестала быть просто моей. Пространство изменилось – вместе с появлением в нём женщины. Теперь это наш дом. И, говоря «домой», я имею в виду именно НАШ ДОМ.
«Бу🍓»
– Не знаю пока. Скажу после семи, хорошо?
Плохо. Очень плохо. Но отвечаю:
– Хорошо.
Глава 47. Матвей
Тренировка мимо. Удары ловлю один за одним. Константиныча такой расклад, само собой, не устраивает. Психанув, орёт, матерится и выгоняет меня нахер. Потому что, цитирую: «Нехер торговать ебалом вхолостую, тут тебе не ток-шоу, вали с моих глаз. Вернёшься, когда войдёшь в кондицию».
Вот и катаюсь бесцельно по городу. Жду семи вечера, сейчас шесть ноль пять. Может, заеду за ней, увижу – и наконец пройдёт эта качка.
У «Олимпийского» вижу «Павлика», её партнёра. Толковый оказался пацан. Он мне, конечно, не импонирует, но и к пидорам прилизанным я его больше не отношу. Понял с ходу, что нехер к моей Жвачке лезть. Вот и перестал напрягать так сильно.
Он говорит по телефону. Смеётся. А я вдруг начинаю задаваться вопросом: какого чёрта?
– Привет. Вас уже отпустили? – спрашиваю, подходя к нему. – Мира где?
По нахмурившемуся лицу вижу, что сказанное им мне не понравится.
– Здорово, – тянет руку экс-петух. – Так а… её не было сегодня.
Примерно этого я и ждал… Земля уходит из-под ног. Да твою дивизию.
Звоню ей – абонент не абонент. За грудиной рубилово разворачивается, качает не по-детски.
Сижу в заглушённой тачке, потому что рулить в таком состоянии опасно. Сижу, пока в без десяти семь не прилетает видеофайл с неизвестного номера.
Видео.
Мира заходит в тот самый «Мариотт», где будет благотворительный вечер. Видео снято так, будто кто-то ждал её в лобби.
Вот она подходит к администратору, с которым что-то обсуждает. Вот ей протягивают ключ-карту. И она идёт к лифту. Следующий кадр – Мира ходит взад-вперёд перед дверью и, остановившись, заносит карту над замком. В тот момент, когда дверь открывается изнутри и оттуда высовывает свой клюв латентное чмо.
Подпись:
«1:1, Аристов».
Я даже не знаю, что из всего этого размазывает меня сильнее. Само видео? Домыслы о том, что происходит за закрытыми дверьми отельного номера? Открытый счёт с неизвестным мне противником? Или мысль о том, что только что я потерял её?
Забив на не совсем вменяемое состояние, стартую туда. Всё происходящее протекает вне времени и пространства. Я только что завёл двигатель – и уже паркуюсь напротив входа. Сижу. Смотрю видео по новой. Как же мне, чёрт возьми, хочется, чтобы всё было розыгрышем, чтобы это была чья-то шутка, монтаж.
Но чуда не случается. Из разъехавшихся дверей выходит вполне довольная Мира и достаёт телефон. Черты её лица вспыхивают в свете включившегося экрана. Одновременно с этим мне приходит уведомление, что лгунья появилась в сети. Слежу, как меняется её лицо – видимо, видит мои сорок два пропущенных.
Наверное, удивлена такому напору. Телефон ожидаемо оживает. Салон заполняет её прерывистое дыхание.
– Привет, Бу, – выдавливаю так ровно, как могу. Криком всё равно ничего не исправить. Было бы это иначе – орал бы до потери голоса. Надеюсь хоть на какую-то честь в конце.
– Привет, Мо. Всё хорошо, – и действительно, голос звучит легко и непринуждённо, будто ничего из ряда вон не происходит. – Я закончила. Очень устала. Заеду к Майе и потом сразу домой, к тебе.
Красивая. Нет, безумно красивая. И чужая. Запрокинув голову, луплюсь пару раз об подголовник.
– Давай я заберу тебя, вместе поедем к Майе, – голос ломается, в глазах печёт. Хриплю, будто в печень выхватил. Ощущения, кстати, примерно такие же при этом. – Где ты?
– Да не нужно. Я уже вышла, одна нога тут, другая там, – тараторит с улыбкой, топчась по осколкам того, что осталось.
– Мир, пришли геопозицию, – я даже не знаю для чего, вытуживаю это из нас обоих.
Тишина. Улыбка с лица ползёт вниз.
– Что? – отодвигает динамик, зажимая. – Я сейчас в метро зайду.
Воу, аплодирую ей и этой её способности выкручиваться. Всё-таки за время, проведённое за океаном, она изменилась. А было ли вообще что-то искреннее между нами? Или это всё продуманная многоходовка – растоптать меня за тот вечер, когда я отбрил её?..
Если это так, то стратег из неё заебатый. Видимо, желание колоть побольше у нас обоюдное.
– Маленькая лгунья, – говорю в пустоту, вытряхиваясь из тачки. – Садись. Подвезу, раз уж оба тут.
Скорость, с которой она поднимает глаза, в которых читается паника, – феноменальна. Бледнеет. Машет руками, начиная бежать в мою сторону. Попутно что-то выкрикивает, но я не разбираю – хлопнув дверью, прячусь за шумоизоляцией «Рэнджа».
– Мо, послушай, я всё объясню…
Качаю головой. Не малыш ты уже – всё объяснила. И с такими объяснениями нам не по пути.
– Пристегнись, – командую, не отрывая взгляда от собственных пальцев. – Куда тебя отвезти?
– Домой… – лихорадочно защёлкивает ремень и тут же, оборачиваясь, тянется к моему плечу. В этом жесте столько отчаянного страха, попытки нащупать опору в том, кому только что выдрала и сожрала сердце.
Отбиваю её попытку, не стараясь быть аккуратным. Понимаю одно: если она коснётся меня ещё раз – могу просто не рассчитать силу и сделаю ей больно. Физически больно.
– Я хочу домой, Мо.
В её охрипшем голосе столько надрыва, что кажется – она реально подыхает от боли со мной на пару. А так ли это на самом деле или это очередная виртуозная сцена – мне уже никогда не узнать. Доверие сдохло.
Берём курс на родительский адрес. Дежавю всплывает как знакомый кадр хренового фильма. На пассажирском рядом – Жвачка. Её истерика кажется зацикленной записью, которую забыли выключить. Что-то про любовь и про то, что я для неё – всё. Раньше эти слова казались бы святым Граалем, а сейчас они просто вибрируют на стёклах, не проникая внутрь.
Чеканит фразы, как по методичке, целясь в старые шрамы, но промахивается. Её сказками я сыт по самое горло, в желудке желчь кипит от этого вранья.
– Не туда, – скулит она, когда выруливаю на трассу. – Пожалуйста. Я так сильно люблю тебя. Ты не понимаешь…
– Так объясни мне, – челюсть сводит от того, что на глотку готов себе наступить и откатить вынесенный нам приговор.
– Не могу, Мо. Просто поверь и иди вперёд, не оборачиваясь, и я клянусь, что всё будет хорошо!
Она требует веры на пепелище. Просит меня ослепнуть и идти на её голос, но не говорит, как быть с тем, чему я уже свидетель.
– Выходи, – хриплю, не различая интонации собственного голоса. Трещит, как лопнувший пластик.
– Нет, Мо. Я тебя умоляю…
– Ты с ним спала? – вопрос вылетает прежде, чем успеваю его отфильтровать. Грязный, липкий, он заполняет весь салон.
Бу давится воздухом. Мотает головой, а на лице – такой искренний ужас, что на секунду хочется содрать с себя кожу. Ловлю это выражение «святой невинности» на лживом лице и понимаю: всё. Наш корабль не просто идёт ко дну, он уже кормит рыб в бездне.
Когда-то, стоя у этих ворот, я разбил ей сердце. Сейчас она – моё. Вернула долг, не забыв про проценты. Квиты, значит? Нихрена же. Ревёт ведь по живому, и её тоже. Одним выстрелом обоих положила, теперь вместе истекаем на этих кожаных сиденьях.
В голове не склеивается. Глядя на этот надрыв, я готов поклясться – она не играет. Такую агонию не отрепетировать перед зеркалом. Но память услужливо подсовывает кадр: она входящая в тот номер. Это противоречие вскрывает череп.
Что это, Мира? Высший пилотаж лицедейства или я чего-то критически не догоняю? Почему ты так ревёшь?
– Выходи, – рявкаю, замерзая в её Северно-Ледовитом. Предсмертная мысль: как такие честные глаза могут так пиздеть?
– Мир, – говорю тише. – Ты сделала свой выбор. Последствия вместе будем разгребать.
– Мо… что мне сделать?
Болит под рёбрами. По-настоящему болит.
– Ничего, – отсекаю. – Пойми, доверие в паре – это фундамент. А ты по нему отбойным молотком прошлась. Там теперь крошево, понимаешь? Строить не на чем.
Сделав вдох поглубже, продолжаю разжёвывать, хоть уверен, что не обязан.
– Нам конец не потому, что ты какая-то не такая. Проблема во мне. Я сдохну, если буду каждую секунду проверять твою правду на вшивость. Ждать, где ты споткнёшься в следующий раз. Я так не смогу. Никогда.
Не двигается. Просто смотрит, и я чувствую, как меня начинает накрывать тошнота от её близости и собственного бессилия. Она не уйдёт. Сама – ни за что. И это хреново: мне приходится выкорчёвывать её из своей жизни вручную.
Вываливаюсь из машины и, обойдя капот, дёргаю дверь. Вжалась в сиденье – маленькая, против меня бессмысленно, но упорно пытается.
Стиснув зубы, вытягиваю из салона, подхватив за плечи. Не брыкается – она просто виснет на мне мёртвым грузом, цепляясь пальцами за куртку, пачкает её слезами. Всем телом принимаю её конвульсии, продолжая тащить к крыльцу.
Силой разжимаю пальцы на своих рукавах. Один за другим. Оставляю её стоять на ступеньках.
А дальше несусь к машине – если задержусь ещё на секунду, пойду на поводу и затащу обратно.
Бью по газам. В зеркале её фигура размазывается в серое пятно.
Тащусь в первую попавшуюся конуру с вывеской «Отель». К себе нельзя по ряду причин. Первая – есть шанс в этом состоянии не добраться. Вторая – чем ближе к центру, тем сильнее руки чешутся отмудохать пидора. С другой стороны, в этот раз она очень даже добровольно своими ножками к нему ушла. Стоит ли из-за этого хоронить свою жизнь? Однозначно нет, а значит, нужно успокоиться.
Ну и третья причина – я, блядь, реально люблю эту лживую предательницу. Если она приедет за мной домой, вряд ли я смогу второй раз так же ровно соскочить.
Глава 48. Мирослава
Распечатанные билеты в Нью-Йорк лежат в ящике комода – между старым театральным поясом и конвертом с наличными.
Подарок, о котором я так и не успела рассказать.
Из театра я ушла с волчьим билетом.
Официальная формулировка – «идеологические разногласия». Универсальная фраза: звучит прилично, работает безотказно и карьеру она убивает быстрее любой травмы.
Ни сцены. Ни гастролей. Ни возврата.
Любая российская площадка – включая Большой – для меня закрыта окончательно. А от звона директорского возмущения в ушах позвякивает вот уже четвёртый день.
Столько же со мной почти не разговаривает дедушка. С того самого дня между нами выросла глухая стена, которую не пробить ни слезами, ни тщательно продуманными оправданиями. Для него моё решение уйти из балета – не просто смена курса. Это сокрушительный удар по чему-то нерушимому. По репутации. По фамилии. По последним крохам веры в своё продолжение.
Изо дня в день он пытается повлиять на меня постоянно вменяя тот факт, что сам привёл меня в балетный класс. Был рядом всегда – от первых стёртых в кровь пальцев до триумфальных показов. Даже на расстоянии.
Вначале я злилась, наговорила гадостей. Обида жгла изнутри: почему Киму можно, а мне нет? Дед не срывался на него так, как на меня. Потом конечно успокоилась, прикинув – он уже лет восемь при каждом удобном случае припоминает брату, что тот – «кретин, продолбавший карьеру». Ким для него стал хроническим разочарованием, привычной занозой, которую дед научился терпеть.
Ещё позже, упорядочив нынешнюю реальность в сознании, до меня дошло. Ким был первой трещиной в его идеальном мире грёз, которую он залатал Матвеем. У меня же дублёра для подобного выпада не оказалось. Теперь оба внука – ходячее напоминание о том, что его мечты ничего не стоят.
Остальные члены семьи просто не понимают, в чём дело. Со стороны всё выглядело благополучно. У меня всё получилось, я любила танцевать, мной гордились, пророчили блестящие годы карьеры.
А я взяла и уничтожила это без комментариев.
Если кто и разочарован во мне сильнее дедушки, то это Матвей. У которого я, видимо, в чёрном списке. Звонки и сообщения остаются без ответа. В квартире он не появляется – так говорят консьержи.
В дедушкин зал мне путь заказан: он ясно дал понять, что «посредников в этом цирке не будет» и что «предателей Родина не прощает».
Кульминацией ментального баланса стало решение отдалиться от Майи, и далось оно мне очень непросто. Я не жгла мосты – просто шаг за шагом свела всё к вежливой необходимости. Лишние связи – лишние уязвимости. Не стоит давать Савину ещё один рычаг.
В итоге я осталась одна. Без близких людей и ориентиров.
Воспоминание о благотворительном вечере накрыло внезапно, сбив с дыхания и с мысли. Желание увидеть Мо ещё раз – хотя бы издалека – стало почти осязаемым. Появилась отчаянная мысль: поймать его там, где он точно будет.
Не умолять. Не оправдываться.
Предложить выход.
Если сегодня я смогу его уговорить и он согласится – для меня это будет не обещанием счастья.
Это будет жест надежды.
Обоюдная борьба.
Попытка сорваться с рельс, по которым нас уже несёт.
Последний шанс.
Перед зеркалом в тёмно-синем платье, идеально подчёркивающем глаза, стоит блеклая копия прежней меня. Красивая холодная снегурочка в тонком шёлке от кутюр. Узкие ленты спадают с плеч, обнажая спину. Обращаю внимание на выдающиеся позвонки. Они торчат пиками, демонстрируя худобу. Я потеряла порядка четырех килограмм на нервной почве. И это не предел.
Собрав нервы по крупицам, завожу себя как ключную куклу, движущуюся исключительно механически, дыша неестественно коротко.
Лишь бы он согласился примерить на себя личину Орфея – пройти этот отрезок, не оборачиваясь, на доверии. Там, на расстоянии от Савина, от всей этой воронки, у нас было бы время. Не на иллюзии – на правду. Главное – там правда перестанет быть опасной. Ну нет же у Савелия карманного всевидящего ока. Уверена, Матвей вспылит, но я смогу его успокоить. Он обязательно примет мою сторону и поймёт. Конечно поймёт. По-другому быть не может.
Глава 49. Мирослава
Холл отеля захлёбывается в светском шуме. Стеклянный звон бокалов, фальшивый смех и этот невыносимый, режущий глаза блеск софитов и бриллиантов.
Взгляд лихорадочно обшаривает зал в поисках Мо, пока не натыкается на знакомый силуэт. Он стоит, монументально заполняя собой пространство: безупречный крой тёмного пиджака подчёркивает разворот широких плеч, лакированные дерби поблёскивают в свете люстр. Ослепительная белизна рубашки бьёт по глазам, резко и почти вызывающе контрастируя с его смуглой кожей.
Память болезненно, до судороги, подсовывает картинку из прошлого: зеркало, короткий взгляд в отражение и рука, поправляющая волосы. Тот самый жест, ставший когда-то моим личным молитвенным ритуалом. И сейчас происходит именно это – ладонь скользит по затылку точь-в-точь как тогда, заставляя сердце пропустить удар.
Мой идеальный. Недосягаемый.
Расстояние между нами сокращается вопреки здравому смыслу. Толпа меценатов превращается в безликий заслон, сквозь который приходится продираться, плечом к плечу, не чувствуя ударов. Тело движется по инерции, послушное какой-то внутренней тяге, которую невозможно заглушить. Шаг. Ещё один. Пока между нами не остаётся ничтожных пять метров – критическая близость, где уже можно различить произнесенные им слова.
И в этот момент на его предплечье ложится женская ладонь.
Маленькие крылья, до этого отчаянно бившиеся в моей груди, начинают стремительно терять оперение. Сначала по одному перу, а потом сразу охапками, осыпаясь серой пылью и оголяя что-то живое, кровоточащее и абсолютно беззащитное. Воздух в «Мариотте» становится слишком плотным, его не получается протолкнуть в лёгкие. Всё это напускное великолепие зала, золото люстр и гул сотен глоток превращаются в невнятный шум, отступая на задний план. Оставляя только этот невыносимый кадр: чужие пальцы на его смокинге. Сколько раз я видела подобную картину? Не счесть. Однако никогда до меня не было настолько больно. С замиранием сердца смотрю, как эта женская рука бесцеремонно ломает мою реальность, оставляя меня за её пределами.
Блондинка в красном платье – эффектная, уверенная в себе. Узнаю в ней второсортную секретутку.
Анастасия – всё время забываю полное ФИО этой профессиональной альпинистки по чужим плечам.
Она что-то вливает ему в ухо, притираясь слишком тесно, слишком привычно. А Мо… Мо не обрывает её, как раньше. Транслирует холодную, ленивую готовность хищника на выгуле. И самое паскудное – он улыбается. Не из приличия, не для протокола. Зубасто. По-настоящему.
К болезненной чечётке в груди подмешивается яд: жгучая, царапающая обида. Мне дышать больно, а у него всё в ажуре, всё по маслу.
Словно считав мои вибрации, Матвей оборачивается. Карий взгляд больно режет. В нём всё разом: узнавание, вековая усталость и какой-то глухой, финальный аккорд. Рождающий в глубине сознания звук, заколачиваемой крышки, под которой заперта моя душа.
Первое желание – раствориться. Выжечь себя из этого зала, из его памяти, из самой реальности. Всё, что планировала, рассыпается в труху. Стереть себя – сейчас кажется единственным здравым выходом.
Но ноги не двигаются. Они вязнут, а моих спасательных буйков для подстраховки, сегодня рядом нет.
Мне кажется, я вижу в его глазах грусть – мельком, на грани воображения. Но он прячет её почти сразу, закрывая лицо непроницаемой маской. И в этот же момент на моей талии смыкается ладонь, липкая влага которой ощущается через тонкий шёлк.
– Увидел тебя и глазам не поверил, – скрипучий голос у самого уха заставляет зубы заныть. – Никак моя пташка потеряла ориентиры?
Его пальцы сжимаются, клеймя своим присутствием.
– Пойдём, засвидетельствуем почтение твоему быку, – цедит психопат, подталкивая меня в спину. – Ты ведь за этим пришла. Помни об осторожности, Мирослава. Помни, кому подчиняешься.
Альпинистка в красном прицеливается в нас коротким, выверенным взглядом и притирается к окаменевшему Матвею теснее, обозначая свою территорию.
Аристов же…
Мой Мо смотрит на меня как на дефектную деталь, которую только что вышвырнули из системы. В его глазах нет пожара или ярости. Там лишь ледяное недоумение и густое, не требующее слов разочарование. Ренегатка. Предательница. Чужачка.
Его брови едва заметно взлетают вверх, и я телепатически чувствую эту немую, хлёсткую интонацию: «какого хуя Мира?»
– Добрый вечер, Матвей… – тянет Савин, галантно обсасывая взятую в плен руку Насти. – А мы тут с Мирочкой решили подойти поздороваться.
О чём он трещит дальше, я не слышу.
Смотрю только на Матвея.
И как это всегда бывает между нами, когда я совершаю немыслимую дичь, – ему не нужны слова. Всё написано на лице: в эту секунду он уже всё решил. Не зная правды. И, что страшнее, – не желая её знать. Потому что картинка сложилась слишком идеально, чтобы копать глубже. Чтобы допускать, что под этим глянцем есть дно. И что оно – двойное.
– Решили культурно прошвырнуться на прощанье, – продолжает Савин. – Мирочка разве не сказала, что через два дня вылет в Штаты?
Пальцы больно давят на рёбра, намекая на то, что в данный момент я должна быть послушной куклой в руках чревовещателя.
– Как интересно… – ровно произносит Матвей. – А театр? Семья?
О «нас» – ни слова.
Потому что больше нет «нас».
Как минимум об этом говорит его сегодняшняя пассия.
– Давно ты решила всё это оставить?
Я вскидываю голову, пытаюсь вытолкнуть хоть слово, но Савин выходит на опережение:
– Мирочка, ты ж говорила, вы лучшие друзья с детства. Чего другу-то не сказала, что ушла из Большого? А про возвращение в Нью-Йорк? Билеты ведь оформлены больше недели назад. Или я испортил сюрприз?
Опускаю глаза на заострённые носки лодочек. Он нарочно тасует факты, чтобы сложилось впечатление, что улетаем мы вместе. Не взаправду же он собирается составить мне компанию…
Меня тошнит. От вранья. От себя. От этих теневых игрищ.
Матвей смотрит на часы, будто ему необходимо срочно оказаться в другом месте.
– Что ж, надеюсь, тот берег, к которому ты так молчаливо гребла всё это время, того стоил, – его голос звучит пугающе мягко. – Будь счастлива, малышка Бу.
Это «Бу» прилетает под дых точнее любого кастета. В нём – всё наше «навсегда», которое он только что пустил в расход. На губах Матвея на мгновение проступает изломанная, чужая улыбка. Он прощается не только со мной, прямо сейчас Мо погребает того человека, который меня любил.
– Пойдём, – добавляет, поворачивая голову к Насте. – Не будем мешать. У нас тоже, кажется, были планы.
Сделав шаг в сторону, он опускает ладонь на поясницу пресс-секретутке.
Поколебавшись, сжимает протянутую Савиным руку чуть крепче и чуть дольше, чем требует этикет.
А потом всё же уходит.
Оставляя меня в лапах монстра, которого я сама же кормлю с рук.
– Молодец, что без сцен, – Савин демонстративно выставляет перед собой трость. – За идиота меня держишь? Или думала, я со своими связями не выясню про второй билет?
Его хищная улыбка мне не нравится. Внутренний страус судорожно ищет песок, а гусыня, наоборот, рвётся вперёд – напомнить, что все эти «связи» вообще-то не его, а папины.
Но я молчу. Потому что умничать с психопатом – это безлимитная контрамарка на американские горки с расшатанной вагонеткой под списание.
– Такой порыв я предвидел, – продолжает он. – Ты плохо понимаешь масштаб моих возможностей.
Вот тут особенно хочется сообщить, что его личный «масштаб», вообще-то заканчивается в районе носа и под ногтями.
Но я и так по пояс в дерьме. Не время углубляться по шею
– Я ушла, – глухо произношу. – Подала заявление. Сказала, что больше не могу выходить на сцену по убеждениям. Предала это огласке. Статья выйдет со дня на день. Неужели этого мало?
Савелий смеется. Легко и весело. Этот звук разрезает тишину, как скальпель – живую ткань.
– Прекрасная формулировка. Универсальная, – он кладет ладони на набалдашник трости, медленно раскрывает пальцы, разглядывая безупречный маникюр. – Но я тут подумал... где гарантии, что ты не взболтнешь лишнего, когда окажешься в привычном кругу? А так... – делает паузу, смакуя момент. – Как там было в мультике? Ах да... «Беги, маленький Симба. Беги. И никогда не возвращайся».
Шок прошибает до костей. Этот мерзавец только что методично отрезал мне путь назад. Совсем.
– Условия будут меняться каждый раз, когда у тебя испортится настроение? – слова вылетают с трудом. – Ты не можешь всерьез запретить мне видеться с семьей. Ты что, собираешься душить меня до самой старости? Зачем тебе это, Савва? Зачем...
Савин медленно поднимает на меня взгляд. В его глазах нет ни капли сочувствия – только холодное, почти исследовательское любопытство.
– Видишь ли, Мирочка, старость – понятие относительное. А вот твоя послушность – величина переменная, – он подается вперед, и от него веет дорогим парфюмом и могильным холодом. – Зачем мне это? Хороший вопрос. Знаешь, почему люди так любят наблюдать за падением балерин? Потому что нет ничего эстетичнее, чем хруст ломающегося идеала.
Он проводит кончиком трости по полу, чертя невидимую линию между нами.
– Ты не просто уходишь, птичка. Ты аннигилируешься. Я не запрещаю тебе видеться с семьей, нет. Я просто создаю условия, при которых твое появление рядом с ними станет для них... токсичным. Ты ведь любишь их? Вот и держись подальше, чтобы не заразить своим шлейфом. Это не изменение условий, это – тюнинг. Привыкай.
Я смотрю на него и понимаю: он не просто играет. Он наслаждается процессом демонтажа моей жизни.
– Ты только что отнял у меня возможность даже попрощаться, – шепчу я, понимая, что в этой партии у меня больше не осталось козырей.
– Не драматизируй. Переживёшь. Я вот пережил и принял, что навсегда останусь хромым уродцем. А насчёт «зачем»… – он наклоняется ниже, обдавая меня смесью дорогого виски и своего удушливого парфюма. – Потому что могу. Просто потому, что у меня есть право голоса, а у тебя – только право шага.
Выпрямившись, наслаждаясь моим оцепенением.
– Совет вечера, Мира. По прилёту – смени сим-карту. Сотри номер Аристова. Выжги его из памяти, чтобы не было соблазнов. И позвони брату прямо сейчас. Пусть не лихачит – мало ли, тормоза внезапно устанут. Лёгкой посадки в аэропорту Кеннеди, пташка.
Он отходит, но уже в дверях бросает через плечо, приторно растягивая гласные:
– И помни, «малышка Бу-у-у»… я за тобой наблюдаю.
