Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 9 (всего у книги 26 страниц)
– Если это дьявол, – сказал он, – тогда у него есть жена, и она устроила свой дом в моем сердце. Хотя я предпочел бы назвать это любовью.
– Наши священники сказали бы, что такая любовь – коварный враг человека.
– Я знаю среди ваших священников прекрасных людей. Но некоторые, – ответил он, – просто отвратительны.
– Мой дьявол искушает меня согласиться с тобой. – Она чувствовала под своими пальцами нежную кожу его запястья. – Не иначе как он мешает мне видеть, что я совершаю смертный грех.
– То, что между нами, – не грех.
Его голос звучал уверенно. Она, наконец, решилась поднять на него глаза. Его взгляд был темней, чем обычно.
Она забыла обо всем. Она отпустила его руку, обхватила его шею и поцеловала.
Он не отшатнулся. Это она потом отступила, а он ее удержал.
Первый поцелуй был кратким, как вопрос. Второй длительным и страстным. Он не был неопытным мальчиком, он понимал вкус поцелуя.
Мальчик или поэт непременно напоследок перешли бы к каким-нибудь страстным признаниям. Исмаил только легко коснулся ее щеки, прочертив пальцем на ней завиток. Это было так просто и так нежно, что она чуть не расплакалась. А он опять вернулся к своей лошади.
13
Она стала любовницей Исмаила так же естественно, как прежде стала его помощницей. Раньше ей казалось, что ему совершенно безразлично, мужчина она, женщина или вообще беспола, как бревно; но вдруг ей открылось, что он о ней думает.
Он не говорил об этом. Исмаил не понимал, зачем объяснять очевидное. На следующий день после поцелуев в конюшне Аспасия утром явилась на площадь. Она, как всегда, помогала ему лечить ожоги, порезы и укусы, и он был совершенно таким, как всегда: резким, кратким и нетерпеливым. Она и не ожидала чего-то иного. Но все равно чувствовала себя ужасно глупо, и у нее не хватило мужества оказаться с ним лицом к лицу. Как только ее помощь была больше не нужна, она не задержалась ни на миг. Она ушла, а потом плакала в одиночестве и швыряла все, что подворачивалось под руку, пока и слезы, и смятение чувств не прошли.
На следующее утро был дождь; значит, на площади поставят навес, под которым он будет принимать больных, и помощь Аспасии не понадобится.
Она пошла к императрице. Феофано проснулась в неважном состоянии. Она твердила, что у нее пустячное недомогание, и не разрешила звать Исмаила, а Аспасия была слишком погружена в свои переживания, чтобы спорить. Ближе к полудню, после того как у Феофано побывал ее муж, который от нечего делать стал капризным и тем ее огорчил, Феофано послушалась уговоров и отправилась отдыхать в спальню. Феба, голосом нежным, как воркование голубки, читала ей, пока она не уснула.
Аспасия наконец пришла в себя, и в ней проснулось упрямство. Она решила никуда не ходить и навести порядок в своей маленькой комнатке, кстати, представлявшей собой большую роскошь в этом переполненном дворце. У нее хватило ума не отказаться, когда Феофано распорядилась поселить ее отдельно.
Нужно было перестелить простыни, проветрить постель. На ее лучшем платье было пятно от вина. Она не хотела поручать эти дела прислуге. Она решила все сделать сама. Она сняла простыни с постели и отдала их терпеливо ожидавшей служанке. Она с удовольствием взбила перину и сейчас перетряхивала ее.
Вдруг перина стала легкой, как перышко, – с другой стороны ее подхватили смуглые руки, над ней мелькнуло лицо с прищуренными темными глазами.
Аспасия так растерялась, что не сразу нашла, что сказать. Слава Богу, хоть служанка ушла, когда он вошел. Было бы о чем сплетничать слугам, узнай они, что он приходил в ее спальню: языки хлещут хуже кнутов.
– За это тебя и выслали? – спросила она. – За то, что ты проникал в женские спальни?
Его лицо сразу изменилось, он сжал губы. Сейчас он бросит перину и уйдет прочь.
Она сама бросила перину, быстро обошла его и встала в дверях, скрестив руки. Теперь ему придется убрать с дороги эту преграду, чтобы бежать.
Он тоже бросил перину, и она упала на кровать. Он повернулся к ней лицом.
– Меня выслали не за интриги, – сказал он, – а за то, что я принимал в них мало участия.
– Ты кого-то отверг? Может, жену Потифара?
Он знал, о чем идет речь. Конечно, чему удивляться?
– Что ж! Это похоже. Только я не отделался так легко, как Юсуф, и не случилось чуда, которое спасло бы меня. Я наговорил много такого, чего не следовало говорить. Это-то чуть не стоило мне жизни. Мой грех был в том, что я сказал принцу все, что я о нем думаю. А в тот момент я не думал о нем ничего хорошего.
– Ты был наказан за это?
– Неделя в тюрьме. Ничего особенного, это можно пережить. Брат принца просил за меня, и мне предоставили выбор. Я мог выбирать между смертью и изгнанием. Я выбрал удел труса.
Он стоял прямо, подняв голову. И вновь, как в латеранском саду, она увидела юношу: худого, напряженного, горбоносого, взъерошенного и ранимого. «Теперь ты все знаешь, – говорили его глаза. – Теперь ты можешь презирать меня».
Она решительно покачала головой:
– Это не трусость. Неизвестно, что легче – умереть или расстаться с родиной, с семьей и жить на чужбине, в этой варварской стране.
– Я мог поехать в Египет, – сказал он. – Я отправлюсь туда, когда здесь во мне перестанут нуждаться.
Боже, что он говорит! Разве это может случиться? Вся эта больная, дикая, невежественная, грязная Европа нуждалась в его искусстве. Здесь он был единственным, а в Кордове, он сам говорил, равных ему или еще более великих было множество. Как и в Египте, да и во всем исламском мире.
– Знаешь, если бы ты перешел в христианство, – сказала она, – церковь обязательно причислила бы тебя к лику святых. У тебя есть все, что положено святому.
– Но у меня есть и то, что святому не положено. Плотские искушения.
– Святые подвергаются искушениям чаще, чем простые смертные. Насколько я понимаю, ты еще не пал.
– Я пришел сюда, это ли не падение?
Она гневно на него посмотрела.
– Это я окончательно пала. Ведь ты пришел, чтобы тащить меня с собой в город. И сколько же воспаленных глаз ожидают меня сегодня?
– Шесть человек. И у меня кончился глазной бальзам. И никто вообще не готовит лекарств. – Он помолчал. Взгляд его тоже стал гневен. – Неужели ты думаешь, что станешь врачом, если будешь заниматься этим только для собственного удовольствия!
– Я не собираюсь становиться врачом, – возразила она запальчиво. – Разве я твоя ученица?
Его губы покривились презрительно.
– Конечно. Ты не ученица. Ты дама царского рода. И ты не делаешь ничего, кроме того, что доставляет тебе удовольствие.
Оба уже были близки к опасному пределу.
– Может быть, все и так, как ты говоришь, – сказала она напряженно и зло. – Но я не выношу, когда меня считают чем-то само собой разумеющимся. Может быть, я хочу, чтобы ты заметил, что я существую. Я, а не только пара умелых рук и вожделеющее тело.
Он уставился на нее, как будто видел впервые.
– Ты хочешь, – спросил он, – ты хочешь, чтобы я… Что? Пел под твоим окном серенады?
– Ты бы мог сказать мне, что знаешь, что я существую!
– Но как я могу этого не знать?
Как ему втолковать, чтобы он понял! Ударить его, потрясти? Она встала перед ним, она вцепилась в его одежду, она яростно стучала кулачками в его грудь, она притянула к себе его голову, она впилась в его глаза горящими глазами:
– Исмаил ибн-Сулейман, ты любишь меня?
– Госпожа моя Феофано Багрянородная, – ответил он, – да. Я люблю тебя. Ты хочешь услышать это в рифмованных куплетах?
Из всех людей этот был самый невозможный. Сказать, наконец, то, чего ей больше всего на свете хотелось услышать, вложить в эти слова всю душу и, как всегда, закончить насмешкой!
Она не поцеловала его. Это было бы слишком просто. Она оттолкнула его и прижала кулачки к губам.
– Я предпочла бы знать это по случайному взгляду или по доброму слову, если я что-нибудь сделаю удачно. Ведь бывает и такое?
– Гораздо чаще, чем неудачно, – ответил он. – Но ты никогда не станешь врачом, если твой учитель будет только баловать тебя.
– Но, может быть, я и не хочу… – начала она. Но это была неправда. Она хотела стать врачом, и не только потому, что он учил ее. Эта работа уже стала для нее радостью. Она покорно склонила голову: – Да, хочу. Но я хочу и другое.
– Но ведь не одновременно же?
У нее перехватило дыхание. Жгучее желание захлестнуло ее. Через силу она засмеялась, может быть, она уже негодовала.
– О, Пресвятая Дева! Я не знаю, что делать – любить его или убить!
– Лучше любить, – сказал он серьезно. – Хотя ваши священники точно посчитали бы меньшим грехом убить. Но это не очень красиво.
Она рассмеялась уже от души и, смеясь, упала в его объятия.
Кто-то из них, на миг опомнившись, задернул занавес на дверях. В полумраке, слабо освещенном маленьким зарешеченным окном, в бесстыдном самозабвении она сбросила все до единой одежды и бросилась раздевать его. Он лучше владел своими чувствами или, может быть, был более застенчив. Или стеснялся своей худобы? Это он-то, кто как никто знал обнаженное тело. Ей понравился разворот его плеч, курчавая поросль на груди и тонкая полоска волос, уходившая вниз. Он казался смущенным ее бурным натиском. Нежным пожатием он удержал ее руки, рвавшиеся развязать пояс его шаровар. С неистовым восторгом она видела, как под пышными их складками вздымается жезл его мужского достоинства.
Но он медлил, обхватив ее нежным объятием. У него была гладкая кожа с тонким запахом кардамона. Она гладила его, потом принялась щекотать. Оказалось, он страшно боится щекотки. Притворяясь сердитым, он краснел, как мальчишка.
– Разве у вас принято заниматься любовью в одежде? – шутливо спросила она. – Мусульманин не должен быть голым?
– Я же признался тебе, что я трус, – пробормотал он в ответ.
– Не похоже! – смеялась она.
Наконец под угрозой щекотки он разделся, и она прильнула к нему. Странно, она так мечтала об этом, но сейчас она чувствовала смутное разочарование: все было не так, как ей грезилось. Ее тело, не забывшее за прошедшие годы Деметрия, не отзывалось на призывы незнакомого тела. Она чуть не заплакала от досады: и согрешить-то толком не может!
Они безуспешно пытались приладиться друг к другу, но их ноги и руки невольно сопротивлялись и мешали тому, к чему оба стремились. И вдруг ей предстал весь комизм ситуации, и ее разобрал безудержный смех. Ее смех заразил и его, и вот они оба, глядя друг на друга, покатились со смеху, который делался все более неудержимым, потому что они оба пытались его сдержать и жестами остановить друг друга. Они хохотали до слез. И вдруг все самой собой получилось!
На миг ей показалось, что с нею Деметрий. Но накатила волна, и она унесла ее в рай с Исмаилом. Она смотрела в его глаза и видела, как исчезают в них искорки смеха и разгорается страсть. Это было блаженство.
Вспоминая потом, она думала, кто охранял их в тот день – Бог или дьявол? Но никто не пришел ее звать к королеве. Служанка не явилась помогать ей с уборкой. Никто не потревожил их. Они были вдвоем, будто на вершине неприступной горы.
Аспасия с радостью нежилась бы до темноты в постели, уютно устроившись в его объятиях. Но даже влюбленные – рабы времени. Она выскользнула из его рук. Он не пытался ее удержать. Он смотрел, как она плещется в тазу, и вспыхивал каждый раз, когда чувствовал ее взгляд на своем теле. Пока она одевалась, он тщательно вымылся с головы до ног.
Он не разрешил ей помочь ему одеться. Так не положено, заявил он, надменный, каким мог быть только он, Исмаил. Запахло ссорой. Но она прикусила язычок, позволив ему тешить свою гордость. Он облачился в свои многочисленные одежды, плотно намотал тюрбан и, наконец, предстал, словно в доспехах, настоящим шедевром величественного безразличия.
Но теперь-то она его знала. На прощанье она поцеловала его в ладонь, чтобы он взял ее поцелуй с собой: причуда, которую он принял серьезно. Он попрощался с ней торжественно. Он поцеловал ее в губы и сказал:
– Я никогда не считал тебя чем-то само собой разумеющимся. И никогда так не буду считать.
Аспасия прекрасно знала, что совершенный грех не отражается на лбу грешника клеймом, которое все видят. Но с ней явно что-то было не так: она ловила на себе взгляды, люди перешептывались, когда она шла мимо. Неужели все так проницательны? Ведь никто ничего не видел. Она ничего не понимала. А Феофано держалась с ней, как обычно.
Однако новые события скоро отвлекли ее. На следующее утро Феофано снова было дурно, на третье опять. На четвертый день Аспасия, сопоставив все признаки, была уже уверена, что к весне, если будет на то милость Божья, у западного трона появится новый наследник.
Феофано легко переносила беременность и за исключением самых первых недель чувствовала себя хорошо. Когда юный Оттон узнал, что станет отцом, он преисполнился невероятной гордости, завалил ее подарками, не находил слов, чтобы выразить свой восторг. Он охотно отказался бы от летней военной кампании, чтобы не расставаться с женой, но его отец имел на этот счет другое мнение: мужчины должны воевать, дело женщин – рожать. Оттон против воли отправлялся в поход, с трудом отрываясь от своей госпожи. Он прислал ей в услужение целый штат новых служанок – пухлых белокурых саксонских девиц. Обучать их искусству служить королеве пришлось, конечно, Аспасии: разве с такой задачей справились бы молчаливая Елена или деликатная Феба!
Молоденькие саксонки оказались толковыми девушками, и вскоре Аспасия смогла оставлять на них некоторые из своих утренних дел во дворце и постоянно помогать королевскому врачу. Она обучалась искусству целительства с истинным рвением: она уже мастерски научилась готовить сложные восточные бальзамы и микстуры. Ни у кого не вызывало удивления ее присутствие и помощь на приемах королевского врача: все привыкли к этому, к тому же она была чужестранкой – может, так принято в Византии.
Исмаил не изменил отношения к своей помощнице: он не стал терпеливее или вежливее, никогда не прикасался к ней при других и по-прежнему редко глядел на нее. «Но не одновременно же», – вспоминала она, улыбаясь про себя. Он сдержал слово, и она не стала для него чем-то само собой разумеющимся: она знала, что он чувствует ее присутствие и счастлив этим.
Встречи наедине требовали изобретательности. Но чего не придумает любовь! Наконец нашелся приют для тайных встреч: это была комната под самой крышей уединенного городского дома, прохладная и солнечная. Их никто не тревожил: хозяина не было дома весь день, а хозяйка, фрау Бертрада, казалось, особенно симпатизировала им. Бог знает чем это объяснялось: может быть, ей помогали лекарства Исмаила или она была благодарна ему за то, что он избавил ее толстого мужа от страданий, ловко вскрыв фурункул, который того допекал. Но так или иначе, симпатия была налицо: приходя в свою комнату под крышей, они всегда находили ее чисто прибранной и проветренной – если сразу открыть окно и дверь, ветер врывался в комнату и дул, как на палубе корабля. Больше того, их всегда ожидал кувшин вина (хоть Исмаил и не пил вина), хлеб, а иногда и кусок сыра, завернутый в чистое полотно. Сегодня, в этот жаркий день уходящего лета, их встретило чудесное благоухание яблок – их была целая куча, некрупных, но сладких.
Чем больше Аспасия узнавала его, тем сильнее влюблялась. Они будто были созданы друг для друга. Невероятно, но даже их бурные ссоры – любовь не укротила свойственных обоим нетерпеливости и вспыльчивости – вызывали в них только прилив сил и бодрость. Но бывали у них и тихие любовные встречи, когда они мирно лежали в постели, счастливые тем, что находятся вместе. Он нежно гладил ее волосы, а она забавлялась с его бородой.
– Ты заметил, что возвращается прежняя мода. Молодые мужчины стали брить бороды, оставляют только усы, – лениво сказала она.
– Ты хотела бы, чтобы я тоже побрился? – спросил он, немного подумав.
Она уже забыла, о чем говорила, и смотрела на него с недоумением, пока до нее не дошел смысл его слов.
– А ты бы сбрил бороду? – спросила она в свой черед.
– В ней так жарко, – признался он, недовольно поморщившись. – Я думаю, надо хоть укоротить ее.
– Нет! – Она даже подскочила, будто ее любимая борода тотчас должна была исчезнуть. – Не смей ее трогать!
– Но ведь жарко, – повторил он, немного забавляясь ее горячностью, и подергал предмет препирательств.
– Тогда я отрежу волосы, – угрожающе проговорила она. – И нам станет обоим прохладно.
– Нет! – И это «нет» прозвучало так похоже на ее «нет», что оба расхохотались.
– Давай сделаем так, – предложила она миролюбиво. – У тебя будет длинная борода, а у меня длинные волосы.
– Ну ведь совсем немного можно подстричь? – Его голос стал просительным.
– Только совсем немножко. Не больше, чем на один палец, – распорядилась она по-хозяйски, – и стричь я буду сама, чтобы точно без обмана – на палец.
И, взяв ножницы, она принялась за дело. Конечно, она никогда бы не остригла своих великолепных волос, которые украшали ее богаче, чем любая драгоценная ткань. Она гордилась их красотой, и это, возможно, тоже было греховно. Хотя это была такая малость по сравнению с ее главным грехом. Конечно, она тут же сказала ему, о чем думала.
– Разве грешно радоваться? – возразил он. – И то, что мы вместе, тоже не грех. По закону ислама мы в браке. Разве не так у христиан? Я вижу, как относятся к этому простые люди. Мужчина и женщина начинают жить вместе, живут в мире и согласии, делят пополам все, что выпадает им на долю. Случится поблизости священник, он благословит их брак. А не случится, то хорошо и так. Главное в браке – искренность намерения.
– Я понимаю правоту твоих слов всем сердцем. Я не чувствую угрызений совести. Я люблю тебя и не хочу никакого другого мужчину. Если бы я могла стать твоей законной женой, я бы стала. Но это невозможно. Поэтому приходится довольствоваться тем, что есть. И я люблю тебя еще больше за то, что ты никогда не роптал на то, что наши встречи так редки и тайны.
– Зачем? Разве это изменишь?
– Да.
Он сидел, скрестив ноги на кровати, и подстриженная борода молодила его. Она видела в зеркале, как он смотрит на нее. Она уже расчесала волосы и сейчас заплетала косу. Их взгляды встретились в зеркале, она минуту вглядывалась в него и вдруг, внезапно бросив гребень и полузаплетенную косу, кинулась к нему и стала целовать с такой отчаянной страстью, что в нем вновь пробудилось желание. Она лежала в его объятиях и думала, что он никогда не узнает, что вызвало этот порыв. Среди остриженных прядок она увидела серебряные нити. Он молод, ему еще нет сорока, это самый расцвет для мужчины, он будет жить долго, они будут вместе, она будет заботиться о нем, думала она. И внезапно она поняла, что она соединилась с ним на радость и на горе, на все, что ни принесет ей и ему жизнь, пока смерть не разлучит их.
Она знала, чем она была для него: частью его самого, как и его жена, оставленная им в Кордове. Боже милосердный, пусть никогда она ее не увидит!
Он не знал ее мыслей и не понял, почему она бросилась к нему с такой отчаянной страстью. Он, как всегда, был рад ее ласке. Да, он не мальчик. Мальчик не мог бы так длить наслаждение и каждый раз делать ее такой счастливой. Разве можно плакать, если она так счастлива? Даже ее печаль, ее глупая ревность к далекой кордовской жене и ее опасения были так похожи на счастье, как само счастье.
14
Дочь Феофано родилась в самом конце зимы в том же магдебургском замке, где она впервые дала о себе знать. Она появилась на свет маленькой и хилой, но быстро стала крепнуть.
– Она знает, кто она такая, – сказала Аспасия, склонившись над колыбелью, чтобы коснуться маленькой головки.
Ее мать, свернувшаяся клубочком в постели и казавшаяся слишком юной даже для невесты, сонно улыбнулась.
– Конечно, знает. Это же в крови. И Оттон не слишком разочарован. Пусть пока и не сын, о котором он мечтал. Но и дочь – неплохое начало.
– Оттон гордится ею, – сказала Аспасия. – Он рассказывает о ней всему Магдебургу. За это народ и любит его. Королевские дела и все такое людям неинтересны и непонятны, а вот новоиспеченный отец понятен каждому.
Феофано зевнула, но глаза ее не казались сонными под длинными ресницами.
– Ты хорошо изучила людей за это время? Все знают, что ты учишься у мастера Исмаила. Он сказал мне вчера, что у него никогда не было ученика лучше тебя.
Аспасия почувствовала, как кровь прихлынула к ее лицу. Она надеялась только на то, что Феофано подумает, что она смущена похвалой.
– Он так сказал? На меня он только рычит.
– Да, у него это есть.
– Но ведь к тебе он всегда добр.
– Только когда я больна, – ответила Феофано. Она потянулась, поморщившись: тело еще не оправилось после родов. – Он сказал, чтобы я не смела и думать пытаться зачинать сына раньше Духова дня. Когда я скажу это Оттону, он с ума сойдет.
Аспасия, конечно, усомнилась. Она слишком хорошо знала, что король всегда найдет утешение, если королева вынуждена в нем отказать. Правда, надо признать, что Оттон очень достойный юноша, к тому же его родители – люди с сильной волей, и он должен бы унаследовать эту особенность. Пожалуй, он способен хранить верность.
Но если он и изменит жене, то уж только под руководством своей матери. Когда императоры отправились в военный поход, императрица Аделаида оставалась регентшей-правительницей Италии, но прежде, чем перевалы закрылись на зиму, она передала бразды правления другим и прибыла на север. Она говорила, что стремилась быть при рождении внука, но, как понимала Аспасия, с тайною целью вернуть себе былую власть над сыном, утраченную с женитьбой. Феофано, погруженная в заботы беременности, родов и первого материнства, еще не полностью поправившаяся, не могла управлять своим мужем так постоянно и незаметно, как делала это раньше. Этим и хотела воспользоваться императрица Аделаида. Ей было на руку, что Феофано родила не сына, а дочь. Это давало ей дополнительный шанс оторвать Оттона от жены, которой он был, по мнению Аделаиды, слишком предан.
Феофано не нужно было объяснять намерений матери ее мужа. Весь конец Великого поста она выжидала. В Вербное Воскресение император устроил большой прием в Магдебурге, и Феофано не покидала своих покоев. Зато в понедельник Страстной недели, когда императоры со всем двором собрались в Кведлинбург на пасхальные торжества, экипаж Феофано, приготовленный к дороге, уже стоял вместе со всеми. И когда все уже рассаживались, чтобы ехать, появилась Феофано, тепло закутанная от мартовских холодов, опираясь на руку Елены. Следом нянька несла нарядно завернутую малютку.
Феофано не желала слушать никаких возражений, даже от мужа.
– Нет, – говорила она, – я хочу быть на пасхальной службе. Я знаю, это будет великолепно. Я уверена, это пойдет мне на пользу.
– Но не будет ли тебе трудно, – начал ласково увещевать ее Оттон, – еще рано тебе так напрягаться.
Феофано улыбнулась слабо, но с очаровывающей нежностью.
– Пожалуйста, разреши, мой любимый. Мне так скучно без тебя. Неужели ты не разрешишь мне быть возле тебя?
Глаза его матери были ледяными, но Оттон этого даже не заметил. Он на руках внес Феофано в экипаж и сам проследил, чтобы ее удобно устроили, прежде чем потребовал себе коня, чтобы сопровождать экипаж жены верхом. Не заметил он и торжествующего блеска в глазах Феофано. Это была женская битва, и Феофано на сей раз одержала победу.
Просто мелкая стычка, говорил взгляд императрицы Аделаиды, война только начинается.
Аспасия ни за что не разрешила бы Феофано тронуться с места, будь она в действительности так больна, как казалось. Она гораздо больше беспокоилась за малютку Матильду, но Исмаил, а он как-никак был королевским врачом, немного успокоил ее волнение.
– В первый-второй месяцы все младенцы кажутся тщедушными и хилыми, – сказал он, – а за этой крошкой все-таки присматриваю я. Если уж ее мать не может оставаться, ей лучше отправиться в путешествие вместе с нею, чем остаться на попечении слуг.
Аспасия поняла, чего он не добавил: «И тех, кто в этой варварской стране считается врачами».
Она вздохнула и успокоилась.
Магдебург располагался на равнине у реки, его бастионы стояли на страже против угрозы со стороны восточных племен. Кведлинбург находился в горах. Конечно, это не были альпийские белые пики, но и у этих гор были крутые склоны, пещеры, пропасти. В горах высилось большое аббатство, настоятельницей которого была дочь императора. За мощными стенами замка – не то крепости, не то дворца – скрывалось подлинное великолепие: античный мрамор, восточные роскошные ткани, золото и серебро. Главный зал был некогда пиршественным залом древних германских вождей, и об этих временах, казалось, еще помнили каменные стены, хотя новые времена скрывали их суровость королевским блеском.
Здесь император чувствовал себя полностью в своей стихии – даже больше, чем в Магдебурге. Его не покидало на редкость хорошее расположение духа: жена сына, заполучить которую стоило ему таких усилий, родила дитя, пусть пока и не мальчика; его жена, которую он завоевал в Италии и вместе с ней королевскую власть над страной, была рядом с ним и в благодушном настроении; его собственная страна была ему предана; на востоке было спокойно; в империи царил мир. В светлый праздник Пасхи он был окружен всей родней, союзниками и друзьями. Множество стран прислали к нему своих послов.
Об этом думала Аспасия в час, когда торжественная пасхальная месса уже закончилась, а великий пир еще не начался. Она смотрела на возвышение, на котором стояло четыре императорских трона: император и по правую руку от него Оттон, рядом с императорами – императрицы, все в золотых коронах. На Оттоне-старшем была большая государственная корона, с крестом из жемчуга и бриллиантов и множеством резных камней. На его сыне корона была поменьше и без креста. Все были облачены в пурпур, но, как заметила Аспасия, высоких сандалий, которые в Византии считаются самым важным символом императорской власти, наряду с короной, на них не было. На старшем Оттоне были пурпурные туфли, вышитые жемчугами и золотом.
Он выглядел сурово, как всегда, но глаза его светились. Может быть, от зрелища, которое он видел перед собой: все вельможи его родного королевства с женами и детьми, все князья церкви, и среди них его дочь-аббатиса. Один за другим подходили с дарами и почтительными приветствиями послы отовсюду: Рим, Беневенто, Русь, мадьярские племена, булгары, Богемия, Польша, Датская марка, сарацины из Африки; и даже надменная Византия признала силу этого выскочки с Запада. То, что византийский посол высказывал свое почтение, будто бы невольно все время слегка поворачиваясь к Феофано и как бы обращаясь к ней, ничего не меняло. Оттон, которого в народе уже называли Великим, действительно стал великим. Признать этот факт и его самого было только справедливо.
Среди членов посольства Аспасия узнала нескольких родственников и их друзей. Когда все формальности будут закончены и останется время для менее важных предметов, она пошлет за ними. Ей внезапно страстно захотелось услышать новости о Городе, увидеть людей с византийскими лицами и услышать свой родной язык. Сила этого желания даже удивила ее. Она сделала усилие, чтобы стоять спокойно, без всякого выражения на лице, как подобает придворной даме.
Ее рассеянный взгляд случайно упал на какого-то германца. Она задержала на нем внимание. В ее памяти медленно всплывало имя этого человека, с копной светлых волос, с загорелым лицом, в богато украшенной германской тунике. Он был постарше Оттона-младшего: ему было года двадцать два, выше ростом и гораздо внушительней на вид, хотя, как и у многих светловолосых германцев, под нижней губой у него пробивался лишь прозрачный рыжеватый пушок. Аспасия была уверена, что именно поэтому большинство из них предпочитают брить бороду. Лучше уж совсем не иметь бороды, чем показывать всем, какая она ничтожная.
Этому не нужна была борода, чтобы выглядеть мужчиной. Он был мужчиной во всем: гордо поднятая голова, красивый разворот широких плеч, большая рука, небрежно лежащая на поясе, где висел бы меч, если бы он не был при императорском дворе. В линии подбородка, в раздувающихся ноздрях была видна не только смелость, но и готовность бросить вызов любому.
Братец Генрих, так называл его младший Оттон, отчасти с юношеской почтительностью, отчасти снисходительно. Генрих, герцог Баварский, который, если бы его отцу повезло, был бы королем Германии. Старший Генрих, брат старшего Оттона, умер давно и, что удивительно, без помощи брата. Они ненавидели друг друга с детства, говорили люди, потому что Оттон был королем, а Генрих нет.
Сын и тезка Генриха был, по всей видимости, вполне преданным слугой своего дяди императора. Оттон-старший относился к нему не более сурово, чем к собственному сыну. Оттон-младший откровенно восхищался им, завидовал его мужественной красоте, но никогда не забывал, кто будет носить корону. Генрих кланялся, улыбался, был в меру необходимости почтителен, но никогда не раболепствовал. Аспасия слышала, что у себя в герцогстве он правил как король. Ходил слух, что в его личной спальне в Мерсебурге есть шкаф, где хранятся одеяния главы государства, все из королевского пурпура; что он вынимает их, когда остается один, рассматривает и клянется, что в один прекрасный день наденет их, когда не будет ни дяди, ни двоюродного братца.
Стоя на краю освещенного пространства, он смотрелся как красивая картина в своей алой тунике, штанах цвета шафрана и в плаще чистого густо-зеленого цвета. Возле него стояла женщина, но не его юная жена Гизела, пухленькая, с пшеничными косами. Эта пожилая женщина, одетая строго, как монахиня, была его мать, Юдит, регентша Баварии. Они были удивительно похожи, даже выражение несправедливо попранной царственности было одинаковым. Она опиралась на руку Генриха и наблюдала за процессией послов холодным спокойным взглядом. Она тоже выжидала, и ее мало волновало, замечает ли кто-нибудь это.
Аспасия встретилась глазами с императором. Он явно был доволен. Империя покорна, и он знал это. Ему приятно видеть сына своего брата на подобающем ему месте и собственного сына, гордого, на высоком троне, равном его собственному. Все в мире так, как должно было быть. Об этом он молился, за это боролся, и он победил.
Несомненно, он уже знал, за что еще предстоит бороться. Он был безупречно любезен с византийцами. С явной гордостью он представил им жену сына; он сообщил, что она разрешилась дочерью. Он дал понять, что в следующий раз ожидает от нее рождения сына – римского императора.
– Сейчас Италия и Германия в безопасности, – сказал он, – мы можем считать их одним государством. За ними последует Галлия. А потом – кто знает? На запад в Испанию; на восток в новые обширные земли; племена будут покорены и приведены к вере в нашего Господа, ислам будет повержен, и западная часть мира возродится под властью одного правителя. Об этом мечтал Карл Великий. Мы претворим это в жизнь!
