Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 14 (всего у книги 26 страниц)
20
Они отчаянно спешили, стремясь уйти как можно дальше. Но при первом проблеске рассвета им еще оставалась добрая треть пути до Кельна.
Феофано потребовала остановиться. Всадники, большинству из которых нечасто доводилось садиться в седло, чувствовали себя совсем разбитыми. Те, кто шел пешком, едва волочили ноги. Некоторые, видя, что погони за ними нет, отстали, чтобы догнать отряд позже или вернуться в Аахен.
Палаток у них не было: некогда было искать. Еды было достаточно, об этом позаботилась Аспасия, и воды тоже, даже если бы в лесу, где они остановились, и не было ручейка. Они осмелились развести костер: необходимо было хотя бы согреться и приготовить еду.
– К тому же, – пошутила Феофано, – все разбойники спрятались под землю от страха перед франками.
Она сохраняла бодрость духа. Без посторонней помощи она не смогла бы сойти с мула, но она объяснила это простой усталостью. Ей устроили постель из веток, накрыв их сверху плащами и одеялами, но никто не смог уговорить ее лечь и отдохнуть. Она отказалась: люди должны были видеть, что она не потеряла присутствия духа и вполне владеет собой. Это прибавит им мужества.
Аспасия покосилась на Исмаила. Он пожал плечами. Что делать! Феофано все равно не разрешит ему осмотреть себя. «Слишком много народу», – сказала она. Не может же он повалить ее и насильно подвергнуть осмотру. Он ограничился тем, что внимательно наблюдал за ней, готовый уловить малейший тревожный признак. Аспасии пришлось успокоиться хотя бы этим.
Она сама была почти без сил. Она чуть не уснула во время завтрака, который искусные повара создали словно по волшебству. Когда пришла ее очередь поесть, она с трудом проглотила ложку или две. Она подошла к Феофано, опустилась на плащ, расстеленный на земле, и тут же уснула, накрывшись свободной полою.
Когда она открыла глаза, то не сразу сообразила, где находится. Солнце стояло уже высоко и слепило глаза. Слышны были крики, лязг металла.
Она вскочила. Франки! О Господи, франки пришли!
Но тут же услышала чей-то возглас:
– Опомнитесь, дурни! Это же император!
Это был он. Еле живой, он был забрызган кровью.
– Это не моя, – успокоил он нетерпеливо. Он был на редкость возбужден. Лицо в лучах солнца казалось багровым.
– Герцог был прав, – сказал он, когда его, наконец, усадили и подали чашу вина. Рядом с ним по-волчьи скалил зубы Карл, жадно припадая время от времени к бурдюку. – Лотар схватил кость, которую мы ему бросили. – Оттон возвысил голос: – Он грабит мой город!
– Тише, – сказала Феофано. – Тише, мой господин.
– Он опозорил меня! – неистовствовал Оттон. – Он смеялся, когда ломали ворота. Он издевается над нами.
– Пусть издевается, – сказал Карл. – Он сейчас не так уже торжествует, когда увидел, что ловушка пуста и дичь улизнула. Ты еще посчитаешься с ним!
– Мы еще посчитаемся с ним, – голос Феофано прозвучал ровно и невозмутимо. – Нам повезло, что у него не хватило ума преследовать нас. Он еще пожалеет об этом.
Оттон кивнул. Глаза его сверкали. Гнев еще не угас, но он уже успокаивался. Он жадно набросился на еду и едва дождался, пока священники закончили молитву, через минуту он уже спал как убитый.
Лотар и впрямь схватил брошенную ему кость – он вцепился в Аахен. Он не кинулся за императором в Кельн. Когда они все уже находились за городскими стенами, а за спиной у них был Рейн, пришло известие, что франки уходят. Разграбленный город Карла Великого был богатой добычей в любой войне. Как заявил Лотар, преподав урок Оттону, он может теперь удалиться в свою страну.
– Урок, – сказал Оттон, – конечно. Урок войны. – И он объявил набор войск.
Никто даже не пытался отговорить его. Император не может снести такого оскорбления ни от одного короля, даже если этот король не его вассал. Лотар вторгся на земли Оттона, ограбил его город, выставил его имя на посмешище. Оттон отплатит ему мерой за меру.
Феофано и не думала останавливать его. Слава Богу, бегство не имело особых последствий для ее беременности, но Лотара благодарить все равно было не за что. Через две недели по прибытии в Кельн она произвела на свет еще одну дочь, немного недоношенную, но живую и, похоже, такую же крепкую, как ее благополучно здравствующие сестры.
Оттон нимало не огорчился. Как только ему разрешили, он пришел повидать свою госпожу. Он принес подарок, как делал это всегда по случаю рождения ребенка.
– Это скромный подарок, – сказал он, – но из Франконии я привезу тебе подарок получше.
Феофано улыбнулась. Сами роды прошли у нее не очень тяжело, но она медленно и с трудом приходила в себя. Однако для Оттона она приняла самый цветущий вид. Если бы он узнал, скольких ухищрений, румян и белил стоил Аспасии этот вид, он бы был потрясен. Он нежно поцеловал Феофано и нагнулся взглянуть на мяучащее у нее на коленях существо.
– Красавица, – с искренней убежденностью сказал он, как говорил каждый раз.
– Следующим будет сын, – сказала Феофано, как говорила не раз.
– На все воля Господа, – отвечал он. С привычной ловкостью он поднял малютку, завернутую в одеяльце, и улыбнулся, глядя на маленькое сморщенное личико.
– Ее зовут Матильда, – сказала Феофано.
Он взглянул удивленно, но не стал возражать.
– Хорошее имя.
– Королевское имя, – уточнила Феофано.
Матильда высвободила ручку и хватала воздух. Отец предложил ей палец. Она обхватила его своей лапкой.
– Матильда, – сказал он нежно и повторил с гордостью: – Матильда.
Комната стала сразу намного просторнее, когда он вышел, потому что с ним вышла вся его свита и женщины Феофано. Феофано вздохнула с облегчением. Лицо ее опять осунулось и стало как будто меньше.
Аспасия помогла ей улечься. Она не могла даже подумать сейчас, чтобы покинуть Феофано. На сей раз Аспасия сама принимала у нее роды, а Исмаил находился вблизи, но не вмешивался. Он сказал, что ей пора приступать к самостоятельной работе врача и что она знает, что делать, не хуже, чем он. Феофано была в таком состоянии, что ей было все равно, кто оказывает ей помощь. Какими бы грешниками они ни были, они вдвоем отбили ее у наступавшей тьмы.
– Не ожидала, что ты ее так назовешь, – сказала Аспасия, когда Феофано, казалось, лежала удобно.
Феофано повернула к ней голову:
– Он хотел германское имя. Это было лучшим из тех, что пришли мне в голову.
Аспасия заботливо поправила одеяло:
– Пусть оно принесет ей удачу.
– Это должен был быть сын, – сказала Феофано раздраженно. Она опять не могла найти удобное положение. Аспасия поспешила ей на помощь, но та нетерпеливо передернула плечами, отказываясь.
– У моей матери нас было шестеро, прежде чем появился твой отец, – спокойно проговорила Аспасия. – Но он родился. Будь уверена, Бог пошлет тебе сына.
– Мне надоело рожать дочерей. Я хочу сына. Я хочу его каждой частицей своего существа.
Она утратила присущую ей рассудительность. Аспасия решила, что это все же лучше, чем холодная замкнутость.
– Значит, придется начинать все сначала, – сказала она. – Как только это станет возможно и мы тебе разрешим, вы можете начинать.
– Если муж мой вернется из Франции живым. – Феофано закрыла глаза. – Не слушай меня. Я устала, у меня все болит, я забываюсь.
– Иногда это просто необходимо, – ответила Аспасия.
Феофано открыла глаза. Они пристально смотрели на Аспасию. Эти глаза все помнили. Они не простили.
– Если бы не вы, ты и мастер Исмаил, я могла бы умереть.
– Кто знает, – сказала Аспасия.
Удивительно темные под светлыми волосами брови императрицы сдвинулись, образуя легкую морщинку на гладком лбу.
– Я хотела бы понять, – начала она, но покачала головой, – нет, не надо… Иди, я хочу заснуть.
Аспасия поклонилась и вышла. А что еще она могла сделать? Может быть, Феофано действительно лучше побыть одной, подумать о том, что такое грех и можно ли прощать чужие грехи, и еще о том, как научиться принимать то, чего не в силах изменить.
Она нашла Исмаила в конюшне. Кельнская конюшня напоминала Пещеру своим гигантским каменным сводом, под которым гулко отдавались все звуки. Цокот копыт, лошадиное ржание, людские голоса сливались в оглушительной какофонии. Все готовились в поход. Оттон решил собрать свои армии в Аахене и оттуда двинуться на войну. Люди должны увидеть, во что превратили процветавший город подлые франки. Они должны испытывать праведный гнев, чтобы лучше сражаться.
Тюрбан Исмаила колыхался в самой гуще непокрытых голов, шляп и шлемов. Исмаил наблюдал, как конюх седлает его лошадь. Он совсем не обрадовался, увидев Аспасию.
Она тоже не обрадовалась, когда увидела, что к седлу приторочен его ящик с инструментами. У нее был теперь свой, точно такой же ящик, подаренный им.
– Куда ты собрался? – спросила она.
– В Аахен. – Он закреплял понадежнее седельные сумки. Она поняла: в них лекарства.
– Ты не можешь уехать, – сказала она.
Он взял поводья у конюха, и тот поспешил на помощь кому-то другому. Лошадь, как ни странно, вела себя так спокойно, будто попала в родную стихию. Исмаил погладил ее по шее и шепнул что-то на ухо. Будто соглашаясь, она подула ему в ладонь. Держа ее в поводу, он двинулся к выходу.
Аспасия поспешила следом. После приезда в Кельн Исмаил вел себя странно: он только что не шарахался от нее. Похоже, он опять пытался повторить то, что собирался сделать перед тем, как ее свалила лихорадка. Она не могла придумать никакой другой причины.
– А как же императрица? – она почти кричала, стараясь не отстать от него.
– Императрица рада отделаться от меня.
Аспасия схватила его за рукав и дернула, заставив остановиться.
– Нет, вовсе нет! А если у нее начнется родильная горячка? Кто ей поможет?
– Ты. – Он легко освободился и пошел дальше, ловко увертываясь от лошадей и людей, стоявших на его пути. – Ты теперь знаешь все, что и я.
Аспасии удалось опять задержать его, когда они вышли наружу. Здесь суетились не меньше, но под открытым небом все казалось спокойнее, и на сей раз она удержала не его, а лошадь, схватив ее за уздечку.
– Ты не можешь ехать!
– Я должен.
– До Парижа?
– Если понадобится, то и до Парижа. – Он сказал, словно отрезал. – Армии нужны врачи. В случае необходимости я могу сражаться.
– Ты не можешь, – она была рада, что голос не изменил ей и в нем не было отчаяния. – Ты не можешь вот так просто взять и уехать.
– Я поступлю так, как считаю нужным. – Он оторвал ее пальцы с уздечки, не ласково и не грубо. – Ты должна от меня освободиться.
– Ты хочешь освободиться от меня?
Он чуть заметно покачал головой, сам того не желая:
– Пусть Аллах сохранит тебя.
Прежде чем она сумела остановить его, он оказался уже в седле.
О, если бы у нее была лошадь!
Запела труба. Император выступил в поход. Взамен суеты наступил сущий ад: все пришло в движение, кругом поднялся воинственный рев. Она едва успела отскочить в сторону, иначе ее бы затоптали. Она растерянно оглядывалась: в поднявшейся сутолоке Исмаил незаметно исчез.
Она даже не успела послать ему проклятье. Он бы все равно его не услышал.
21
Аспасия могла бы сказать Исмаилу, что его самопожертвование совершенно бесполезно. Жертвы не интересовали Феофано. Она видела только грех, видела грязное пятно и нежелание Аспасии отмыться. Отсутствие Исмаила ничего не значило. Разве только доказывало, что Аспасия упорствует.
Аспасия внезапно сделала и другое открытие. Она спала не одна, в замке слишком тесно, но постель с ней делила Феофано. Холодная, отчужденная, постепенно выздоравливающая Феофано, у которой было множество обязанностей регентши в отсутствие Оттона. Чем лучше становилось ее самочувствие, тем больше обязанностей она брала на себя и тем больше отдалялась от Аспасии.
Аспасии всегда казалось, что ей достаточно себя самой. У нее был философский склад ума и призвание к врачебному делу. Она всегда думала, что ей не свойственна особая чувствительность. Но она еще никогда не была совершенно одинокой. Когда она была ребенком, ее отец, несмотря на свои обязанности управлять страной, всегда находил время для нее. Потом у нее был Деметрий и почти одновременно с ним появилась Феофано. Когда она потеряла Деметрия, у нее осталась Феофано. Потом был Исмаил.
Теперь у нее не было никого. Вторая Матильда, мать которой была так недовольна ее полом, была слишком мала и интересовалась только грудью кормилицы. София и Аделаида были в Кведлинбурге, подальше от всех войн и тревог. Аспасия была совсем одинока, и это ее тяготило.
Дел у нее, впрочем, хватало. К ней шли больные, и добровольная помощница врача стала выполнять обязанности врача. В этом мире женщин, детей и стариков она вызывала большое уважение, и если бы захотела, могла стать весьма почитаемой. У нее были знания и сила убеждения, и она пользовалась ими. Скучать было просто некогда. Время ее было заполнено.
Но в душе была пустота. Что толку во всех твоих достижениях и завоеваниях, если их не с кем разделить?
Она попыталась обрести равновесие, обратившись к Богу. Она пошла в собор. Она слушала мессу и осталась в храме, когда наступила тишина, гасли свечи и сгущались тени, заполняя огромное пустое пространство. Бог был здесь. Сам епископ говорил об этом с алтаря.
Аспасия не чувствовала Его присутствия. Наверное, пятно на ее душе было слишком черным, чтобы ощутить Его. Может быть, если бы она исповедалась…
Каноник согласился исповедать ее. Может быть, он знал, кто она. Может быть, нет. Он надел епитрахиль и ждал, лицо его приобрело выражение, которое набожный человек назвал бы святым. Ей оно показалось пустым. Что она могла сказать? «Отец, я грешила пять лет, я совершала блудный грех сознательно и с наслаждением. Мой любовник – неверный. Я буду совершать с ним этот грех, если только он вернется ко мне. Я не могу и не хочу отказаться от этого».
Она перечисляла что-то: мелкие нарушения, ложь, недоброе слово. Маленькие грехи, в которых она каялась вполне честно. Он пробормотал в ответ слова отпущения. Может быть, ее душа была теперь уже не столь черна, но она все же не чувствовала Бога. Где-то в глубине ее души кто-то призывал ее остаться верной словам, которые она сказала Феофано: где будет он, там буду и я. Нет, это не голос Бога. Скорее, голос того, кто противится Ему.
Она лежала в постели, без сна. Феофано ровно дышала рядом. Одна из служанок храпела. Матильда завозилась на руках у кормилицы и затихла, когда ей дали грудь.
Аспасия тихонько выскользнула из постели. Никто не пошевельнулся. Ночник горел тускло, но давал достаточно света, чтобы она смогла найти в изножье кровати свою одежду и туфли, стоявшие на полу в ряд с другими.
Она и сама толком не знала, что собирается делать, пока не стала действовать. Если бы все, в том числе и Матильда, не спали так крепко, ей бы ничего не удалось. Держа в руках сумку с самым необходимым, она прокралась вон из комнаты.
До рассвета оставалось совсем немного. Повара уже встали, на кухне пекли хлеб. Сонный поваренок дал ей булку. Она добавила к ней головку сыра и две колбасы, завернув все в скатерть. Никто не спросил у нее, зачем ей эти припасы. Кому бы пришло в голову спросить, куда и с каким поручением отправляется в дорогу родственница императрицы?
В караульне пришлось использовать свое положение напрямую; но она получила в сопровождающие именно того человека, которого назвала: седого, в шрамах ветерана, которого не очень-то стремился отпускать его командир. Сам солдат, однако, охотно согласился охранять ее в дороге. Он проследил, чтобы приготовили к предстоящему путешествию ее мула и его лошадь, запасся провизией и водой.
– На всякий случай, – пояснил он, увидев ее удивленно поднятую бровь.
Аспасия кивнула. Вот поэтому-то она его и выбрала.
Он посадил ее в седло. Сел сам. И так тихо, как это только было возможно, они выехали с конюшенного двора.
Аспасия хорошо знала задние ворота. Они оказались совсем рядом с помойкой, и вонь была основательная. Мул неодобрительно фыркал. Аспасия заставила его идти рысью. Со стены раздался крик петуха.
Наступали первые проблески тусклого рассвета. Небо казалось тяжелым от туч, набухших дождем.
Скоро Аспасия была готова пожалеть о своем поступке. Это было безумие. Женщина с единственным охранником направляется трусцой по дороге в Аахен. Исмаила там уже нет. Императорская армия ушла, грозя огнем и мечом северу Франции.
Но вдруг…
В середине дня пошел дождь. Сначала он был мелкий, как мокрый туман. На исходе дня он усилился. Тяжелый шерстяной плащ Аспасии промок и потяжелел. Дорогу развезло.
Она не повернула назад. В Кельне у нее не было дел, которые не могли бы сделать другие. Никто в ней не нуждался. Может быть, бедный разграбленный Аахен будет к ней добрее.
Что-то у нее творилось с головой. Это не лихорадка, она давно прошла, дело было в другом. Она вновь чувствовала себя так же, как после смерти Деметрия. Не то чтобы ей хотелось умереть, ей просто не хотелось жить. Если бы она могла оказаться где-то в другом месте и стать кем-то совсем другим. О, если бы она могла убежать от себя самой…
Дорожные тяготы были расплатой за ее бегство – за ее отречение, как назвал бы это разум. Она оставила у начальника караула письмо, наказав передать его не раньше полудня. Теперь Феофано уже знает, где она. Но посылать в погоню уже поздно.
Благословен дождь. Он задержит всякого, кто последует за ней; и он разогнал всех придорожных хищников, четвероногих и двуногих, по их норам. Они не встретили никого, кроме насквозь промокшего и дрожащего богомольца, медленно ползшего на коленях, видимо, исполняя обет, в королевский город, и повозки с труппой бродячих актеров, интересовавшихся, в Кельне ли еще императрица. Они ехали из Аахена и сказали, что после того, как франки основательно разграбили его, императорская армия забрала для своих нужд то немногое, что еще оставалось.
– Когда он вернется, ему придется заняться восстановлением города, – сказала женщина, бывшая, по-видимому, главной, и хлестнула облезлую лошаденку. Та прижала уши и затрусила в сторону Кельна.
После этой встречи Аспасия прибавила ходу, к неудовольствию ее мула. Аспасия пообещала ему сухую подстилку, сладкий ячмень и сена сколько влезет, когда они, наконец, прибудут. Он недоверчиво покачал длинным ухом. Аспасия, извиняясь, похлопала его по шее и плотнее закуталась в мокрый плащ.
Они добрались до Аахена, когда день уже угасал. Мул поспешал, опустив голову, уши его повисли от усталости, но, наверное, он помнил об обещаниях Аспасии. Конь едва поспевал за ним. Всадники вымокли до нитки и тряслись от холода. Аспасия знала, что у нее такие же синие губы, как у Хайнриха.
У ворот стояла стража. Сломанные ворота были подлатаны. Наверно, это сделали люди Оттона, прежде чем ушли на войну. В городе пахло холодным дымом. Двери в домах были высажены, ограды поломаны. Там и сям на фоне неба торчали скелеты сгоревших домов.
Хайнрих тронул Аспасию за руку.
– Смотри, госпожа, – сказал он. – Взгляни сюда. – Голос его звучал хрипло не только от сырости.
Аспасия посмотрела, куда он указывал. Купол часовни был нетронут, и орел на нем, простирая крылья, гневно глядел вдаль, поверх своего разрушенного города.
Глядел на запад, на королевство франков.
Это сделали для издевки люди Лотара, прежде чем вернуться во Францию.
– Его величество обещал повернуть его обратно, когда вернется, – объяснил ей служитель во дворце, приветствуя Аспасию с некоторым удивлением. – Так обещал его величество. А ее величество собирается приехать, если она послала тебя, госпожа, вперед?
– Пока еще нет, – ответила Аспасия.
Франки побывали во дворце – она была уверена, что они бросились туда прежде всего, – но похоже, что им помешали, и они не успели полностью разграбить покои королевы. Драпировки были оборваны, многие вообще исчезли, ковры изгажены кровью, грязью и кое-чем похуже, прекрасные шелка Феофано похищены. Но свой сундук Аспасия нашла нетронутым, только на крышке появился след от удара топором. Все ее наряды были целы, сухие, неповрежденные и благоухающие травами.
Она выбрала самый красивый свой наряд для пира с защитниками города, который был на другой день после ее приезда: любимое багряное платье, покрывало с каймой из золотых орлов, тяжелое золотое ожерелье, которое было спрятано на самом дне сундука, под старыми платьями. Она выглядела, пожалуй, слишком роскошно для не слишком роскошного пира, в котором участвовала. По приказу императора в город подвозили продовольствие, но было не до лакомств, хватило бы необходимого. Вино было скверное. Аспасия решила проверить, не осталось ли чего в дворцовых погребах.
Она вовсе не собиралась принимать на себя управление городом, но ее высокое положение было всем здесь известно, и просто невозможно было объяснить, что она прибыла сюда не как посланница императрицы, а как трусливая беглянка. Все посчитали, что она приехала одна и так запросто лишь от избытка скромности.
Она вздыхала про себя. Ну не насмешка ли судьбы? Исмаила в Аахене, конечно, не было. Он ушел с войском. Вокруг было все то же, от чего она бежала. А если бежать и отсюда, то куда? Она не была еще настолько безумна, чтобы последовать за императором.
Она изобразила любезную улыбку.
– Мы, конечно, сообщим ее величеству о том, что вы сумели сделать здесь, – сказала она, – и она приедет, как только сможет.
Это всех удовлетворило. Все испытали облегчение, потому что королевская власть не забыла о них, хотя им уже казалось, что их все покинули.
Первое, что распорядилась сделать Аспасия, раз уж ей пришлось заниматься делами города, было вернуть орла в правильное положение. Она не считала, что вторгается в дела Оттона. Ее задела за живое издевка франков; гордость византийки не желала мириться с этим оскорблением. Она послала наверх бесстрашных верхолазов, которые, то ругаясь, то призывая Бога, повернули огромную золоченую птицу, чтобы она вновь смотрела на восток. Ее надежно закрепили железными скобами, чтобы никакому коронованному шутнику было не под силу повернуть ее, если такое и придет ему в голову.
Аспасия вела себя очень осмотрительно. Она послала в Кельн точное и подробное сообщение обо всех отданных ею приказах и обо всех предпринятых шагах. «Я вынуждена платить за все лишь обещаниями, что ваше величество возместит затраты, поскольку городская казна похищена врагами», – писала она.
Конечно, это была дерзость. Если подумать, то Феофано могла послать за ней и приказать заковать ее в цепи за самоволие.
Но в ответ на послание Аспасии прибыло не письмо и не приказ, а сама императрица.
Императорский кортеж показался бы великолепным тем, кто не знал, каков он был до того, как им пришлось бежать в Кельн. Феофано ехала в носилках, присланных из Аахена, с раздвинутыми занавесками, прикрывшись вуалью. Люди, стоявшие на улицах, приветствовали ее, а она склоняла свою царственную голову и благословляла их, пока ее носилки, покачиваясь, плыли из одной улицы в другую.
Аспасия прислушивалась к нарастающему шуму, стоя в ожидании у ворот дворца. Все остальные встречали императрицу у городских ворот. Она тоже должна была бы пойти туда, но не смогла себя заставить. Известие о том, что императрица со двором скоро прибудет, пришло несколько часов назад, и в нем не было ни единого слова для нее. У них было время подготовить дворец для императрицы, проветрить комнаты, приказать поварам готовить угощение. Теперь продуктов было достаточно, и вино лучше. Аспасия позаботилась об этом.
Кортеж приближался. Люди пели, кто на германском, кто на латыни, приветственные песни. Все искренне радовались, что императрица снова с ними.
Аспасия вовсе не желала встречаться с ней. Она может предъявить счет, платить по которому Аспасии совсем не хотелось.
Процессия шла к дворцу тройным потоком, свита в середине, а по обеим сторонам народ с песнями и криками. Аспасия, стоя одна у ворот, смотрела, как они приближаются. Феофано заметила ее: лицо под вуалью повернулось к ней и не отворачивалось, пока носилки снова не исчезли в толпе.
Перед воротами процессия остановилась. Феофано сошла на землю, грациозная, как всегда. Постояла немного, чтобы ее народ мог посмотреть на нее. И, опираясь на руку управляющего, вошла во дворец.
Феофано предпочла придать дерзости Аспасии законный вид. Она оплатила все, что обещала людям Аспасия. Она одобрила все, что надо было одобрить. Она изменила очень немногое, что и так должно было измениться с ее прибытием. Она признала перед придворными и горожанами:
– Ты все сделала прекрасно. Лучше было невозможно.
Аспасия теперь не прислуживала ей по вечерам. Комнаты, которые занимал Исмаил, когда был в Аахене, сохранились в целости, и хозяйка была рада предоставить их Аспасии. Аспасия поселилась здесь, куда уводили ее воспоминания, и спала на его кровати. Она думала, что стала более смелой: она так и не решилась войти в дом, где жила с Деметрием и где он умер.
Здесь смерти не было. Может быть, в этом была разница. Лекарства, оставленные им, были целы. Ими можно было лечить. Аспасия достала то, чего не хватало, и толкла порошки и варила снадобья, в которых нуждались люди. Она не спрашивала с них платы, но у людей были свои представления о благодарности, и некоторые платили ей за лечение самой курьезной натурой.
Как раз такое курьезное вознаграждение она созерцала в растерянности в прекрасный золотистый вечер, когда к ней явился посланец от императрицы. Маленький поросенок, оставленный ей благодарным пациентом, освободился от привязи и прекрасно себя чувствовал, разлегшись в ее постели. Он был чистенький и розовый, как все поросята. Но в постели он был совсем не на месте.
Посланец императрицы был ошеломлен, когда родственница императрицы сунула ему в руки визжащего поросенка.
– Это тебе за труды, – сказала она важно. Иди и скажи, что я скоро буду. Мне еще надо кое-что уладить.
С поросенком все было улажено, но привести в порядок свои чувства было труднее. Она тщательно оделась, подкрасилась, сделала прическу, как сумела, без помощи служанки.
Ее величество была в комнате, предназначенной для частных приемов. Аспасия ожидала этого, как и вина, и сладостей, и любезностей, полагающихся знатной гостье. Точно так же сделала бы она сама.
Но она не ожидала, что будет чувствовать себя так спокойно. В конце концов, к чему-то она притерпелась. Она начала привыкать к одиночеству. Что ж! Правда, потребовалось немало сил и времени.
Феофано отставила чашу в сторону, едва пригубив. Сложив руки на коленях, она смотрела на Аспасию. Ее пристальный взгляд показался бы вызывающим, не будь он так мечтательно мягок.
– Я говорила правду, – сказала она, – когда приехала сюда. Ты прекрасно со всем справилась.
– Хотя все было без твоего ведома и согласия?
– Ты всегда делала то, что тебе хотелось. Тебе захотелось исцелить этот город. Едва ли я могу быть этим недовольна.
Голос Феофано был спокоен, лицо безоблачно. Аспасия поставила свою полупустую чашу и откинулась на спинку высокого резного стула:
– Я не знала, что буду делать, пока не начала делать.
– Твое сердце знало.
– Наверное, так, – проговорила Аспасия. Она помолчала. Феофано тоже молчала. – Я приехала сюда, потому что сюда уехал Исмаил. Я осталась здесь, потому что не видела смысла следовать за ним дальше. Он считал, что мы должны уважать твои желания. Он всегда был лучшим слугой, чем я.
Феофано не нахмурилась и не вздрогнула, услышав имя Исмаила. Она сказала:
– Ты рождена не для того, чтобы быть слугой.
– Бог знает, для чего я рождена. Но знаю, что не для мирной жизни. И не для святости.
– И не для царствования, – сказала Феофано, – хотя ты можешь, когда захочешь.
– Нет, – подтвердила Аспасия, – не для царствования. Я вижу, что нужно сделать, и умею заставить людей это делать. Но мне это не доставляет удовольствия.
– Что же доставляет тебе удовольствие?
Аспасия не ожидала такого вопроса. Она взглянула на Феофано. Феофано смотрела внимательно, темными ласковыми глазами. Взвешивая каждое слово, Аспасия заговорила:
– Я люблю заниматься врачеванием. Я люблю чинить сломанное, лечить больных. Я люблю читать, когда есть время, люблю думать и полагаю, что я философ.
– И больше ты ничего не любишь?
– Ничего, – отвечала Аспасия.
Феофано опустила глаза. Лицо ее было неподвижно, словно лицо мраморной статуи.
– Он оставил тебя.
– Он сильнее меня, – сказала Аспасия.
– Он мудрее, – заметила Феофано.
– Ты же понимаешь, – сказала Аспасия, – что это мало что меняет. Я не выйду замуж ни за кого, кроме него. Я не буду близка ни с кем, кроме него. В этом я могу поклясться.
– Я никогда не считала тебя развратной.
– Я не развратна, – сказала Аспасия.
Щеки Феофано залились краской.
– И даже с ним. Если бы он был христианином, если бы вообще можно было как-нибудь…
– Это неважно, – сказала Аспасия. Она устала; устала от всего этого. – Он уехал. Я жалею, что огорчила тебя. Больше этого не будет. Чего бы ты ни захотела от меня, скажи, и я сделаю.
– А чего бы попросила ты?
Исмаила, сказала бы Аспасия, если бы была глупой. Она покачала головой.
– Ничего, кроме твоего прощения. Я никогда не переставала любить тебя.
Феофано не была готова к этому разговору. Возможно, она никогда не будет к нему готова. Она чуть заметно покачала головой:
– Что прошло, то прошло. Нас ждет весь мир, и впереди много времени. Я была бы рада, чтобы ты всегда оставалась его частью.
У Аспасии не было слов. Ей было нужно не это, не эта холодная любезность.
Она внезапно поднялась, не думая, помимо воли. Она опустилась у ног Феофано и положила руки на колени императрицы. Феофано смотрела на нее с непонятным выражением.
– Госпожа моя, – сказала она, – Феофано. Можем ли мы начать все снова? Я плохая слуга, но, какова бы я ни была, я отдаюсь твоей воле.
– Я принимаю тебя, – сказала Феофано. Она взяла Аспасию за руки. Руки ее были холодны, но они постепенно теплели в руках Аспасии. Она подняла Аспасию и поцеловала. Это не был поцелуй мира, но перемирия и начала примирения.
Аспасия хотела уйти, но Феофано еще не закончила.
– Я подумала, – сказала императрица. – Тебе не подобает быть просто моей прислужницей. У тебя должно быть что-то собственное: положение в этом королевстве, уважение и, если говорить о более земных материях, доход. – Она опередила протесты Аспасии. – Я знаю, что ты зарабатываешь врачеванием. Это почти то же, что торговля, если бы ты не получала от этого удовольствия, я бы сказала, что это недостойное тебя дело. Нет, Аспасия. Ты должна занять приличествующее положение. Прежде чем покинуть Кельн, я определила на твое имя одно поместье. Оно не очень велико, но процветает и всего в трех часах езды от Магдебурга.
– Но… – начала Аспасия.
– Ты сказала, все что угодно, – напомнила ей Феофано. – Ты сделаешь все, что бы я ни просила. Я прошу тебя принять этот подарок. Ты всегда мало заботилась о своем достоинстве. Пора кому-то другому позаботиться о тебе.
