Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 25 (всего у книги 26 страниц)
Потрясена, вот именно. В ней был холод смерти. У нее не было сил двигаться, хотя, когда он поднял ее на ноги, она встала без сопротивления. Он поискал взглядом ее плащ, нахмурился, закутал ее в свой. Запах пряностей заставил ее затрепетать. Она не могла успокоиться. Хорошо хотя бы, что нет слез.
Он оставил ее стоять, полез в шкаф за вином и чистой чашей. Он добавит в вино чего-нибудь успокоительного.
Она покачала головой. Она чуть не упала, но все же двинулась прямо к двери – и в дверь, прежде чем он заметил, что она ушла.
Она продолжала идти. Он не пошел за ней. Это ее слегка кольнуло. Может быть, вернулся Назир; или что-то другое задержало его.
Она не пошла во дворец, но отправилась в собор. В это время священники и каноники расходились по своим делам. Лишь один, в боковом приделе, гасил свечи, но не обратил внимания на Аспасию.
Аспасия присела на основание одной из колонн. Наверное, ей следовало бы встать на колени и молиться. Но в ней не было молитвы.
Или вся она была только молитвой.
Кордова. Прекрасная, просвещенная, на весь мир знаменитая своей мудростью Кордова. Она верила, что будет чувствовать себя там так, как говорил Исмаил. Исмаил почти обезумел от радости, но все же оставался Исмаилом: он не был подвержен фантазиям.
Над алтарем была мозаика, изображавшая Христа Вседержителя и Богородицу, сидящих на престолах во всем своем величии. А рядом был образ святого Маврикия в доспехах, воинственного святого воинственной церкви, здесь, у восточной границы. Перед ним стоял коленопреклоненный, но преисполненный гордости король. «Одо, – гласила надпись, – рекс германорум»; и добавлено новыми, более яркими буквами: «Магнус император». Оттон, король германцев, великий император. В один прекрасный день, может быть, надпись снова изменят, когда он станет императором Рима.
Он выглядел не таким, каким она его запомнила. Это был византийский царь, изображенный руками византийского мастера: смуглый, темноглазый, сурово торжественный. Суровостью он напоминал великого Оттона. Его сын и его внук были не такими. Они были более мягкими, более цивилизованными.
Плохо ли это, хотелось спросить у него. Мягкость для короля не достоинство. Но ведь даже Бог, являющий собой абсолютную Справедливость, сочетает ее с Милосердием.
Младший Оттон, ее Оттон, мог бы быть лучшим из них. Несмотря на нежный возраст, в нем была сила и пытливый ум. С самого рождения он понимал не только, что значит быть германцем, но что значит быть римлянином. Он мог бы создать мир заново.
Герберт говорил об этом перед своим отъездом, о том, о чем мечтали мудрецы, за что боролся Карл Великий и что утратили его наследники. Обновление Римской империи. Не просто создание империи варваров на западе. Воссоздание империи Рима.
Что такое Византия, как не одна бесконечная гонка за ее разрушающейся предшественницей на западе? Даже Юстиниан не сумел собрать ее; только отдельные части – они были утрачены, снова завоеваны, и утрачены вновь. Сами римляне стали ничтожны по сравнению с великими предками, просто кучка жалких скандалистов в руинах величайшего из городов.
Сила была здесь, на этой земле. Они все еще были варварами, эти франки, германцы и полуязычники-саксонцы, но они знали, что могут стать чем-то гораздо большим. Они были молоды, сильны и честолюбивы. Если они смогут объединиться, если смогут научиться мирно жить под властью сильного короля, они будут править всем миром.
Если и не всем миром, то большой его частью. Галлия, Германия, Италия, даже Испания, если Господь даст им силу и смелость рисковать. Это была Западная Империя.
Колонна, к которой она прислонилась, была холодной и твердой. Она где-то оставила плащ Исмаила. Только покрывало осталось при ней: по женскому свойству быть скромной в минуту полной растерянности.
Она не так много о себе мнила, чтобы думать, что она единственная, кто мечтает об империи, и что мечта эта погибнет, если она ее предаст. Были и другие, гораздо более сильные люди. Герберт. Архиепископ Адальберон в Реймсе. Феофано, которая дала Оттону законное право на Римскую империю. Едва ли Аспасия незаменима. Даже Генрих, чьего сына она обещала учить, может найти других учителей, не хуже, чем она.
Она трусит, вот в чем дело. Она цепляется за знакомое в ужасе перед новым. Здесь она чужестранка. В Кордове ее, может быть, больше поймут.
Она засмеялась, смех прозвучал резко и неестественно в тишине среди колонн. Так вот ее судьба: быть чужестранкой в чужой стране. Стремиться все дальше на запад, вслед за заходящим солнцем, пока не кончится Земля и перед ней не останется ничего, кроме Великого Океана.
Надо попросить Исмаила отвезти ее к морю. Может, он даже поймет, зачем ей это понадобилось. А если нет, что ж! Она упросит его. Ведь она станет его женой. Ей ли не знать, как жена управляется с мужем.
39
В праздник Петра и Павла, в городе Papa, Генрих Сварливый выразил формальное подчинение императрицам, которых так жестоко оскорбил. Он явился босой, в холщовой рубашке, как кающийся грешник, и стоял перед королевским советом, униженно склонив голову, и голос его звучал так покорно, как только может звучать голос мужчины.
Аспасия подумала, что он хорошо знает, как выглядит со стороны. День был такой теплый и ясный, людей собралось такое количество, что его главные устроители решили положиться на Божью волю и провести его под открытым небом. Для самых высокопоставленных лиц был устроен навес. Под ногами вместо ковров лежало широкое зеленое поле, вместо стен – город, река, холм и лес со всех сторон.
Генрих шел через многоцветную толпу вельмож и прелатов. Он шел с непокрытой головой, и волосы его под солнцем горели золотом. Он сбрил бороду. Лицо его было гладким, волевым и молодым. Рубашка была чистая и ослепительно белая. Ветер трепал ее, обрисовывая контуры великолепного стройного тела.
Он шел медленно, как полагается кающемуся. Иногда он останавливался, чтобы преклонить колени и перекреститься, получить благословение от епископов или аббата или прочесть молитву. Хор послушников из Фульды, востроглазых и шумливых, а когда наставник призвал их к порядку, ставших тут же ангелоподобными, вознес сладостные голоса в песнопении мессы Всех Святых:
И теперь я знаю наверное,
Что Господь ниспослал мне ангела
И вырвал меня из рук Ирода…
Аспасия, наблюдая за Генрихом, заметила, как дрогнули усмешкой его губы. Может быть, ему даже польстило название Ирода Германского.
Его путь был тщательно рассчитан. Хор, перейдя к псалму, наконец завершил все радостным «Аллилуйя!». И как раз в этот момент он остановился перед возвышением, на котором сидели императрицы, а между ними, на более высоком троне, Оттон в шелковом одеянии и в золотой короне.
Оттон сидел очень спокойно. Он знал, почему он здесь и что совершил Генрих. Он рассердился, когда Аспасия объясняла ему это.
– Как он может быть королем? Я король!
– Он хотел быть королем, – пояснила Аспасия, – и попытался это сделать. Но Бог не позволил ему. Теперь он хочет, чтобы ты простил его.
– Когда я вырасту, – сказал Оттон, – у меня будет меч и конь. Я убью его.
– Не убьешь, – отрезала Аспасия, к его неудовольствию. Она продолжила, нимало не смущаясь: – Если он скажет, что сожалеет о том, что совершил, и пообещает больше никогда так не поступать и сдержит свое обещание, ты должен быть милостивым королем. Ты должен разрешить ему жить и служить тебе.
Оттон нахмурился, но спорить не стал. Но она знала, что разговор еще не окончен. Оттон никогда не говорил сразу все, что думал. И точно, наутро, когда она помогала ему одеваться, он сказал:
– Я не собираюсь убивать Генриха. Я хочу сделать его моим лучшим слугой.
Аспасия почувствовала комок в горле. Она проглотила его.
– Вот так и должен поступать король, – сказала она.
– Я буду милостивым королем, – обещал Оттон.
Теперь, на рарском поле, Оттон смотрел, как его дядя Генрих остановился перед ним и опустился на колени, затем пал ниц, демонстрируя покорность. В тишине было слышно, как хлопает от ветра полотняный навес над головой Оттона и как шелестит знамя с изображением дракона. Совсем издалека доносился крик коршуна.
Голос Генриха раздался будто из-под земли:
– Мой господин король. Мои августейшие императрицы. Почтеннейшие епископы и сеньоры королевства. Я грешен в том, что нарушил свой самый главный долг. Я посягнул на то, на что не имел права; я хотел завладеть тем, что мне не принадлежало. Божья справедливость и ваша сила повергли меня в прах. Милосердие Господа и ваша милость сохранили мне жизнь и даровали мне прощение.
Он был красноречив, этот мятежный герцог. Его слова плавно катились. Он просил прощения. На коленях он выражал свою глубочайшую покорность императрицам-регентшам и самому королю. Он умолял позволить ему служить им, несмотря на его прежние проступки.
Императрица Аделаида слушала его, поджав губы, но не возражала. Феофано сохраняла величественную неподвижность. Она согласилась с предложением Аспасии, хотя и не совсем была уверена в успехе. Уверен был, пожалуй, один Генрих. Он встал, и дворяне в цветах Баварии надели на него облачение герцога.
Он встретился взглядом с Аспасией. Он чуть улыбнулся. Это было обещанием. Он снова опустился на колени, на этот раз, чтобы принять герцогство Баварское и принести клятву вассала.
На пиру он занимал почетное место и чувствовал себя вполне непринужденно. Люди уже более охотно подходили к нему. Ему еще предстоит завоевать их доверие, но на сегодня они его признали.
Он лишь однажды обратился к Аспасии:
– Ты довольна? – спросил он у нее.
Он не заметил, как она замерла. Ей удалось изобразить холодную улыбку и легкий кивок.
– Я буду вереи, – сказал он, – пока будешь верна ты.
Она не помнила, что ответила. При первой же возможности она удалилась.
Оттон покинул пир еще раньше ее, склонившись на плечо Гудрун. Растроганные улыбки проводили его. Все обожали своего маленького короля.
Теперь он спал. Аспасия сидела возле него в сером вечернем сумраке, забыв книгу на коленях. Через две недели она его покинет; она его больше не увидит.
Ей казалось, что она уже притерпелась к этой мысли. Некоторое время он поскучает. Но он король. Весь мир смотрит на него, толпится вокруг него, воздает ему почести. Скоро он забудет ее. Когда он вырастет, может быть, иногда, перед тем как заснуть, он вспомнит свою первую учительницу: маленькую смуглую женщину, которая однажды уехала и не вернулась.
Тень упала на стену. Щенок Оттона поднял голову, заворчал, но не залаял.
Аспасия взглянула. Феофано шла к ней, шурша шелками, распространяя аромат духов. Императрица-мать склонилась над сыном, чтобы поцеловать его, но передумала. Медленно выпрямилась.
Повернулась, лицо ее было спокойно.
– Я едва знаю его, – сказала она.
– Он тебя помнит, – ответила Аспасия.
– Конечно, – согласилась Феофано. – Как незнакомку в шелках, которая редко приходит и приносит ему детские игрушки, когда он хочет коня.
Аспасия усмехнулась.
– Когда он станет повыше ростом, у него будет конь. Он это прекрасно знает.
– Наверное, другой ребенок стал бы приучать к седлу своего пса. – Феофано тихонько придвинула стул и села. – Когда я родила его, я уже знала, что он никогда не будет моим ребенком так, как это бывает у простых женщин. Король принадлежит своему королевству. Я думала, что мое сердце смирилось с этим, или что у меня вообще нет сердца. Но когда, – продолжала она, – я увидела, как он едет в Рару в седле мастера Исмаила, смеясь, потому что лошадь пританцовывает, я поняла, как я была самонадеянна.
– Самонадеянна, возможно, – сказала Аспасия, – но ты же не каменная. Моя вина. Учитель должен сохранять себя для себя. Нельзя слишком любить своих учеников и разрешать им слишком любить тебя.
– Почему нельзя?
Вопрос прозвучал с неожиданной страстью. Аспасия смотрела на эту женщину, императрицу, правительницу западного мира, и видела свою маленькую необузданную воспитанницу, не умевшую понять, почему мир не склоняется перед ее волей. И это ей, этой девочке, Аспасия сказала:
– Если бы я была пожестче, твой сын меньше бы печалился без тебя.
– Нет, – возразила Феофано. – За все надо платить. Лучше я переживу это, чем стану такой, как моя мать. Она была такая холодная, занятая только империей. Она не хотела открыть свое сердце простым чувствам, и Зло открыло его для себя. Она пала жертвой человека еще более жестокосердного, чем она.
Аспасия кивнула. Она помнила старшую Феофано, такую красивую и такую холодную, и Никифора, которого она предала, и Иоанна, который использовал ее и отшвырнул, как ненужную вещь. Теперь они все умерли. Братья Феофано, которым пришлось запастись изрядным терпением, пока они не стали достаточно взрослыми, чтобы править, разделили византийский престол. Константин был похож на своего деда, отца Аспасии; спокойный, застенчивый, он считался не особенно умным. Василий был смутьян. Если бы мог, он захватил бы трон единолично, а заодно и империю.
Они остались далеко в прошлом. Они не имели места в ее мире.
И что же, ее теперешний мир тоже исчезнет в забвении, когда она станет кордовской дамой?
Феофано не знала о ее планах. О Кордове знали только они трое – она, Исмаил и Назир. Аспасия хранила все в тайне, чтобы Генрих не нарушил их соглашения. Теперь, когда он принес свою клятву, он уже не сможет ничего изменить. Конечно, она действовала с ним не очень-то прямо, а с расчетом. Византийская хитрость, скажет он.
Теперь или никогда она должна сказать обо всем Феофано. Но она не могла найти слов, как всегда, когда ей надо сознаться в грехе. Как это сказать? «Порадуйся, Феофано, я нашла себе мужа, ты, конечно, не будешь возражать, если я уеду в Кордову?»
Феофано вздохнула.
– Я думаю, ты поедешь отсюда в Магдебург. Младший Генрих будет уже ждать тебя; и принцессы. Как ты считаешь, не пора ли Аделаиде приступить к изучению латыни?
Слова, готовые сорваться с языка, Аспасия проглотила. Феофано продолжала:
– Я могла бы отправить Софию в Гандерсхайм пораньше, если тебе трудно с ней справляться. С каждым днем она становится все более неуправляемой.
– Возможно, – согласилась Аспасия, – Гандерсхайм поможет укротить ее. Ведь там аббатисой сестра Генриха? Я слышала, у нее характер решительный, как у брата, но способностей к управлению гораздо больше.
Феофано тонко улыбнулась.
– Да, Герберга – аббатиса Гандерсхайма. Не знаю только, насколько ей можно доверять. Сама-то она никогда не пыталась начинать мятеж, но если моя дочь окажется в ее руках…
– Они стоят друг друга, – заметила Аспасия.
– И все же, – продолжала Феофано, – некоторое время, проведенное с тобой, немного твоей дисциплины пошли бы Софии на пользу. Если только ты не…
– Конечно, я выполню твою просьбу, – вылетело у Аспасии.
Что ее дернуло за язык дать обещание? Наверное, гордость. Неужели она не справится с Софией! Исмаил так объезжал своих лошадей. Он мог укротить любую. Даже того непокорного жеребца, который сбросил его, потоптал, чуть не убил, из-за которого он провалялся в постели чуть не всю зиму. Исмаил вернулся к нему весной, еще хромая, и заставил коня подчиниться.
Боже! Что она сказала! Ведь ее здесь не будет, чтобы воспитывать Софию. Она уедет в Кордову.
Феофано встала. Аспасия почувствовала исходивший от нее аромат, богатый и сложный. Благоухание Византии. Ясная и обманчиво невинная улыбка освещала лицо императрицы.
– Соглашайся, Аспасия. Ты же любишь риск.
Аспасия смотрела на нее страшными глазами, она потеряла дар речи. Феофано так и ушла, улыбаясь.
40
«Да лобзает он меня лобзанием уст своих…» Наверное, каждая христианская женщина вспоминает «Песнь песней» в объятиях возлюбленного. Эти стихи звучали в ней, когда она уже ничего не помнила, кроме сладостной гармонии их согласно движущихся тел.
Сегодня она с каким-то отчаянием, с болезненной жадностью жаждала его. Исмаил тоже вел себя так, будто изголодался по ней в долгой разлуке. Как будто они не разделяли ложе каждую ночь с тех пор, как приехали в Рару. Они не делали из этого особой тайны, ограничиваясь сдержанностью, свойственной всем людям. Хильда ничего не имела против того, чтобы постель доставалась ей одной, и, насколько было известно Аспасии, не была словоохотлива на ее счет.
Он осыпал ее поцелуями и арабскими нежными словами. Это были стихи, но такие, за которые господин аббат предал бы анафеме.
Она привлекла его голову к своей груди.
– Господин мой, не объелся ли ты сегодня белены?
– И сафлора, и аниса, и руты, и устриц, и порея, и райских яблок. – Он засмеялся. – Госпожа моя, вряд ли мне надо подкреплять свои силы.
– В твоем почтенном возрасте, – отвечала она, – тебе должно быть виднее.
Он поднял голову. Он еще смеялся.
– Может быть, я и сед, но, видит Бог, не стал мудрее.
– Ты выглядишь не старше Назира.
И правда, в тусклом свете лампы он казался таким молодым. И он был так счастлив. И, кажется, он никогда не хотел ее так страстно. Она приняла его, позволив страсти затопить ее без остатка.
Потом они тихо лежали, и он ее обнимал. Когда слезы потекли из ее глаз, он ничего не сказал, только объятия его стали крепче. Она плакала недолго, но этого хватило, чтобы понять, почему она плачет. Тогда слезы стали бессильны перед гулкой безграничной пустотой, заполнившей все ее существо.
Она долго лежала молча, положив голову ему на грудь, а он гладил ее волосы. Наконец он сказал:
– Когда мы будем в Кордове, ты больше не будешь плакать.
– Я не поеду в Кордову.
Бесконечные пустые пространства. В холодных просторах завыл ветер. Она едва поняла, что он говорит, хотя его голос отдавался во всем ее теле.
– Этого не может быть. Ты поедешь в Кордову.
– Нет, – сказала она. Она пошевелилась, и он выпустил ее. Она села, откинув волосы с лица. – Я не могу, Исмаил.
Он отказывался понимать. Брови сошлись в мучительном непонимании, не в гневе.
– Чего ты боишься? – уговаривал он. – Ты видишь, что Назир уже полюбил тебя. Тебя будет любить вся Кордова, а ты полюбишь ее.
– Это не страх. – Он смотрел на нее, не веря. Она повторила: – Это не страх. Я не боюсь, Исмаил. Но я не могу уехать. Слишком многое удерживает меня здесь. Феофано, Оттон, сын Генриха… Еще я должна взять Софию и попробовать немного перевоспитать ее до того, как она отправится в Гандерсхайм. Ты должен понять! Я не могу уехать и оставить их всех.
– Но ты же оставила Византию.
– Я оставила императора, которого ненавидела. Я избегала монастыря, в который он бы меня заточил. Я отправилась в новый мир с Феофано, для которой была и сестрой, и матерью.
Он покачал головой.
– А я ничто для тебя?
– Ты для меня все. – Она крепко обхватила себя руками, словно боясь, что ее сердце выскочит сейчас из груди. – Но я не могу уехать.
– Тогда я останусь тоже.
– Это невозможно, – сказала она.
– Я люблю тебя, – ответил Исмаил.
На одно мгновение – мгновение безумного счастья! – ей показалось, что это возможно. Что он останется, будет здесь счастлив, не будет тосковать по родине, для которой он уже не был изгнанником, которая отправила за ним своего самого полномочного посла.
Она покачала головой. Труднее этого движения у нее не было в жизни.
– Это убило бы тебя, – сказала она. – Но сначала бы ты возненавидел меня. Ты уедешь. А я останусь. Так предначертано Господом.
Она неожиданно испытала облегчение, тут же поглощенное горем.
– Я не оставлю тебя, – проговорил он. – Я не могу.
– Можешь. – Боже, как ей хотелось коснуться его. Но она знала, сделай она это, и от ее решимости ничего не останется. – Бог дал нам двенадцать лет счастья. И ни на миг я не пожалела, что встретила тебя, ни на мгновение не переставала любить. Я буду любить тебя, пока мы не встретимся снова в раю.
Он поневоле усмехнулся ее истинно мусульманской философии.
– Ты же знаешь, кто такие гурии – вечные девственницы. Думаешь, такое большое наслаждение быть гурией?
Вопреки всему, она не могла не засмеяться. Смех прозвучал коротко и насмешливо:
– С тобой я готова быть гурией целую вечность. Но, может быть, Аллах смилостивится и позволит нам иногда меняться ролями. Тогда и ты будешь иногда девственником и поймешь, каково быть гурией.
– О Аллах! – Он не знал, смеяться ему или плакать. – Я похищу тебя и увезу в Кордову. Когда ты увидишь ее своими глазами, когда поймешь, что сам Бог определил тебе там жить, ты согласишься со мной, что ты должна быть там.
– Но я и так, – ответила она, – там, где должна быть. Я – Багрянородная, дочь своего отца, я – дочь Орла, и от этого мне никуда не убежать.
– Ты ни от чего не бежишь. Ты и там будешь служить, как тебе предназначено Богом.
– Нет, – ответила она решительно. – Нет, Исмаил. Я не могу отказаться от долга, как не могу отказаться от себя самой.
Глаза ее уже были сухи. Он тоже не плакал. Они были так похожи – в гневе, в горе, во всем. Они были, как две части одного существа. И вот они расставались. Он больше не касался ее, и она не смела дотронуться до него. Их разделяло пространство постели шириною с ладонь. Между ними лег целый мир.
Она видела, что он погрузился в себя, в свои мысли, в свой мир, где ей не было места. Так она и хотела. Так ли ему больно, как ей? Разве мужчина сильнее, чем женщина!
Она знала, что он мог бы сказать ей – ей, чья безжалостная сила их разлучила.
Она встала, и ее руки только немного дрожали, когда она одевалась. Он не смотрел на нее. Он лежал на спине, пристально вглядываясь в резьбу балки над головой. В его лице не было теплоты резного дерева. Оно было как каменное.
Она не коснулась его прощальным поцелуем.
– Да хранит тебя Бог, – сказала она. И не стала ждать ответа.
Он ничего не сказал Назиру. Аспасия поняла почему. Так было проще. Они – Исмаил и Назир – уедут, не заезжая в Магдебург. Зачем? Это имело бы смысл, если бы у нее была необходимость искать воспитателя для младшего Генриха. Теперь она сама будет его обучать, как и хотел его отец. Генрих никогда не узнает, во что ей обошлось их соглашение. Исмаилу не нужен Магдебург. Все, что он хотел, оставалось здесь, в Раре.
Она хотела бы быть возле Феофано и быть загруженной по горло делами, чтобы пережить их отъезд.
Но когда караван был готов к пути, она уже стояла близ дороги. Многие люди собирались ехать вместе, одним караваном, пока их дороги не будут расходиться, и тогда их будет все меньше. Потом их останется только четверо.
Она смотрела на повозки и всадников, и сердце ее обливалось кровью. Кто-то подошел и стал с нею рядом. Это Герберт опустил на ее плечо свою легкую руку. Они не говорили ему ничего. Но он был их другом – его и ее.
Назир понял, что произошло, лишь сейчас. Он был верхом, уже устремленный вперед. Увидев ее, он хотел спешиться. Отец остановил его одним словом. Они обменялись молниеносными взглядами.
Аспасия никогда не узнает, каким мудрым словом остановил сына Исмаил. Его взгляд был страшен, в нем были страдание и гнев.
Аспасия судорожно вцепилась в рукав рясы Герберта. Она боялась себя самой. Нет, она не умрет от разлуки. Даже смерть Деметрия не убила ее. Исмаил был жив. Только они расставались навеки.
В последний момент, когда караван уже двинулся, Исмаил резко развернул коня к ним и взглянул сверху прямо на нее. Он ничего не сказал. Он молча смотрел. Его лицо было совершенно спокойно.
Когда-нибудь он забудет ее.
Его конь, играя силой, попятился своенравно. Внезапным движением Исмаил выхватил саблю. Сверкнув на солнце, она упала к ее ногам.
Он развернул коня в сторону каравана, пришпорил. И стремительно унесся.
Сабля лежала там, где упала, и луч солнца сверкал на клинке. На нем была гравировка. Аспасия увидела арабские буквы. И изображение – широкие крылья, когтистые лапы, острый горбатый клюв. Красноречивый дар.
Герберт наклонился и поднял подарок. Помимо воли, ее ладони уже ждали прикосновения холодной и гладкой стали.
– Орел, – сказал Герберт задумчиво, – достойный дочери Орла.
