Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 13 (всего у книги 26 страниц)
Феофано удалилась рано. В ее положении это было понятно. Понятно, что Аспасия удалилась вместе с ней.
Потянулся длинный ритуал укладывания королевы в постель. Феофано всегда держалась с достоинством, но и с теплотой, за которую женщины любили ее. Она ничем не выделяла Аспасию, но и не была с ней особо холодна. Аспасия должна была быть ей благодарна. Но это не было добротой, это было выдержкой и стремлением избежать скандала.
Феофано была в ярости. Аспасия знала ее достаточно хорошо, чтобы понять это. Она была разгневана до глубины души.
Трусость, пробудившаяся в Аспасии, подсказывала ей уйти вместе с остальными женщинами. Феофано едва ли позовет ее назад. К утру буря минует или утихнет настолько, что с ней можно будет справиться.
Аспасия могла бы так поступить с посторонним. Даже с другом. Но не с Феофано.
Они взглянули друг на друга. Феофано сидела в постели, опираясь на подушки. Волосы были заплетены в длинные косы, одеяла скрывали полноту, и она казалась девочкой.
Она и спросила как девочка:
– Почему?
– Потому что я люблю его.
– Этого сварливого человечка?
Аспасия сдержалась. Почти.
– Для меня он достаточно велик.
Феофано сложила руки на выступающем животе.
– И давно?
Вот он. Самый больной вопрос. Аспасия проглотила комок в горле.
– С тех пор, как мы встретились в Италии.
Темные глаза расширились. Аспасия удивила ее.
– Ты вела себя очень умно. И очень, очень скрытно.
– Повезло, – ответила Аспасия. – Вот и все.
– Возможно, – сказала Феофано. – Кто-нибудь знает?
– Пара слуг. Кто-то из горожан, я думаю. Герберт из Реймса: он догадался раньше, чем мы сами поняли. – Аспасия помолчала. – Прошу тебя не наказывать никого, кроме меня.
– Ты ожидаешь наказания?
– Я грешила. Не могу сказать, что жалею об этом. Возможно, когда-нибудь пожалею. Тогда буду каяться.
– Не могу понять, – сказала Феофано, – почему. Не почему ты сделала это – это понятно любой женщине, у которой есть глаза. Но почему именно он? Неверный. Некрещеный.
Ей действительно было страшно думать об этом. Аспасия должна была этого ожидать. Она-то уже давно привыкла к тому, что думает иначе, чем другие люди, и видит не то, что видят они. Для доброй христианки, какой следовало бы быть Аспасии, некрещеный человек был ужасным, достойным жалости существом, рожденным и выросшим без надежды на спасение, обреченным умереть без отпущения грехов. Небеса были закрыты для него.
Для Исмаила Аллах был гораздо более важной частью его существа, чем Бог для Аспасии. Исмаил соблюдал обряды своей религии так добросовестно, как только мог, не только по форме, но и по сути, с усердием, достойным святого. В мусульманском раю любовь приветствовалась так, как никогда на небесах христиан.
Аспасия удержалась и не сказала вслух ничего. Все это ересь, и возмутительная; она достойна проклятия. Но она так в ней погрязла, что ничто ее не волнует.
Она заговорила очень осторожно, взвешивая каждое слово, прежде чем произнести его.
– Кто знает, почему один человек любит другого? Он таков, каким его желал видеть Бог, таков, каким Бог его создал. Но при этом любящий не желает лучшего.
– Рост, – сказала Феофано. – Красота. Мягкость характера.
– Таких качеств у меня тоже нет.
Феофано покачала головой.
– Он невозможен. Откажись от него. Герцог Карл возьмет тебя; ему не нужно знать, как ты проводила свои вдовьи годы. Слава Богу, у тебя нет детей. Было бы трудно объяснить, откуда взялся выводок маленьких мавров.
Аспасия глядела на нее в изумлении. Какая холодность и какая твердость. Это необходимо, чтобы быть императрицей. Но быть такой холодной и такой твердой! Разве она забыла, кто какая Аспасия? Разве она не может или не желает ничего понять?
В темных глазах не было понимания, не было снисхождения:
– Я его уволю. Так будет лучше. Он может вернуться к папе или куда пожелает. Он хорошо служил мне. Я признательна ему за это. Он получит самые лучшие отзывы и любую помощь, какую я смогу оказать.
– Нет, – сказала Аспасия, – ты не можешь отослать его.
Брови Феофано изогнулись.
– Разве ты можешь указывать мне, что я могу делать, а что нет?
– Если ты его уволишь, я уйду с ним. Я обещаю это, ваше величество.
– Я запрещаю тебе.
– Можешь запретить. Можешь даже запереть меня в тюрьму. Я жена этого человека перед Богом. Я буду там, где будет он. Я пойду туда, куда пойдет он. Мы останемся здесь оба, или ни один из нас. Вот такой у тебя выбор.
Наступило молчание. Аспасия почувствовала, что дрожит. Она не могла унять дрожь. И не могла взять назад сказанное.
Что-то разбилось. Сначала она подумала, что это ее сердце. Оно разбилось; но не только оно.
Они выросли раздельно, она и Феофано. Она знала это давно; и знала также, что ее тайна тут совершенно ни при чем. Феофано, став взрослой, отдалилась от женщины, которая была ей матерью больше, чем та, которая ее родила. Такова была жизнь, и это было естественно. Это нужно было признать, об этом можно было немного сожалеть, можно было позволить себе радоваться, что твое дитя стало императрицей, достойной супругой императора.
Она все еще оставалась ребенком Аспасии, почти дочерью. И Аспасия сказала ей прямо в лицо, что, прежде чем стать ей матерью, она была женщиной, и она выбрала для себя быть женщиной. Хуже того: она выбрала неверного.
Может быть, если бы она рассказала Феофано все в самом начале, когда еще ничто не устоялось, она могла бы надеяться на прощение. Теперь оставался только холодный выбор и холодная правда.
– Я не выйду замуж, – сказала Аспасия, – если я не могу выйти за Исмаила. Я не останусь, если не останется он.
Феофано была так же неподвижна, как тогда в колоннаде, когда она увидела и поняла, что видит. Укоряла ли она себя за слепоту?
– Иди, – сказала она. Голос ее был совершенно спокоен. – Я позову тебя, когда буду готова судить.
Судить. Да, она это сделает. Она делает это сейчас, брошенное дитя и христианская королева: один суд для обоих и один приговор.
Аспасия медлила. Феофано закрыла глаза, отпуская ее.
– Пусть так и будет, – сказала Аспасия. Может быть, не так холодно, как ей хотелось бы, но достаточно непреклонно.
19
– Не знаю, чему я удивляюсь, – говорила Аспасия. – Она так же безжалостна, как я, и так же ни с чем не считается. И она лучшая христианка, чем я когда-либо могла мечтать быть.
– Неужели ты думаешь, что она простит тебя?
Аспасия резко обернулась к Исмаилу.
– Только Бог может прощать такие грехи, как мои.
Он приподнялся, опершись на локоть. Он был в постели, потому что она заставила его лечь; но сама она не могла сидеть спокойно. Она мерила шагами тесную комнатку, поворачивалась, шла обратно. Он смотрел на нее снизу – холодно, как могло бы показаться.
– Вот, значит, до чего дошло.
– Нет, – сказала Аспасия. – Я куплю себе епископа. Или папу, как знать? И получу отпущение грехов.
Исмаила этим было не удивить. Он знал нравы папской курии. Но брови его сошлись.
– Я не должен был позволить тебе отстранить меня от этого дела.
– Это было лучшее, что я могла сделать. Она злится на меня. Ты здесь ни при чем.
– Разве? – Он покачал головой. – Она права. Это невозможно. Это заставило нас лгать и изворачиваться. Теперь это поссорило тебя с твоей императрицей.
– Самое худшее, что она может сделать, это отослать меня с глаз долой.
– Изгнание, – сказал Исмаил. – Ты не можешь хотеть этого.
– Это не изгнание, пока я с тобой.
Он снова покачал головой.
– Я не то, что тебе нужно. Ты увидишь это, когда придешь в себя. – Он сел. – Я уеду. Так будет лучше всего. Ты достаточно изучила мое искусство, чтобы позаботиться о ее величестве. Может быть, она не сразу простит тебя, но ты будешь ей нужна. Нужда заставит ее полюбить тебя снова. Ты будешь жить хорошо и без меня.
– Нет, – сказала Аспасия яростно. – Нет! Я выбрала тебя перед лицом моей императрицы. И я не изменю своего выбора.
– Изменишь. – Он был так же упрям, как она. – Пока я здесь, она будет помнить, кто я и что я сделал, и она не смирится с этим.
– Она научится, – сказала Аспасия.
– Только не она, – возразил Исмаил. – Некоторые вещи, да, она принимает с истинно христианским милосердием. Но не это. Не меня. Когда я прикасаюсь к ней, лечу ее – это она еще выдержит, поскольку никто другой не может помочь ей. Но то, что я прикасаюсь к тебе… Она никогда не простит и не забудет.
– Я научу ее, – сказала Аспасия.
Его губы сжались в тонкую линию. Ему было неважно, что Аспасия вырастила Феофано с детских лет, что она знала свою императрицу как никто другой. Он знал то, что знал, и этого было довольно.
Ей хотелось ударить его. Его глаза вызывали ее на это. Она стиснула кулачки за спиной и заставила себя успокоиться, чтобы сказать без всякого выражения:
– Может быть, я слишком оттолкнула ее. Возможно. Не стану отрицать. Тем более я не приползу к ней, потому что мой невыносимый любовник покинул меня. Как я смогу после этого уважать себя? Как я смогу держать голову высоко?
– Ты всегда сможешь держать голову высоко. – Под ее свирепым взглядом он плотнее завернулся в одеяла. – Мне лучше уехать. Ты поймешь это, когда твой гнев перестанет слепить тебя. Твое место здесь, возле твоей госпожи, которая нуждается в тебе. Мое – в любом другом месте, где есть больные, которых нужно лечить.
– Я не дам тебе уехать, – сказала Аспасия. – Не дам.
– Так значит, это называется любовь? Ошейник и на цепь?
– Разве я не это для тебя?
Ее боль задела его, она видела. Но он давно научился терпеть боль.
– Ты знаешь, что ты для меня, – отвечал он. – Если бы я мог открыто жениться на тебе, дать тебе богатство и честь, взять тебя домой в Кордову – тогда бы я с радостью согласился с тобой. Но я не могу сделать ничего этого. Я могу беречь твою честь, и это все, и защитить твое доброе имя. И я могу сделать это, только оставив тебя.
– Я запру тебя, – отвечала Аспасия, – и буду держать под замком, пока ты не образумишься.
Она несла что-то несообразное. В глубине души она смутно сознавала это. Во всех этих потрясениях она забыла о своей лихорадке. Но болезнь, к сожалению, не забыла о ней.
Она действовала совершенно сознательно и в полном согласии с желаниями своего тела. Покачнуться; выпрямиться, прежде, чем он заметил. Но у ее колен появились свои намерения. Они подогнулись без предупреждения.
Падая, она ободрала локоть. Проклятье, почему он не успел подхватить ее? Проклятье, почему она позволила ему подумать, что она притворяется – она, которая никогда в жизни не пыталась изобразить ничего похожего на обморок? Ей случалось изображать много разного, но никогда – женскую слабость. Она этим гордилась; даже хвасталась раз или два. Трижды. Когда она бывала пресыщена вином, любовью или болезнью. Но не такой, как эта стремительная, огненная лихорадка, сжигающая до костей.
Болела она тяжко, но недолго. И недолго Исмаил боялся за нее. Он вообще был не тот человек, чтобы испытывать трепет перед нападением лихорадки.
Но, пока она была больна, он был с ней. Большего ей было не нужно. Он ухаживал за ней с той же заботой, что за любым больным существом, может быть, немного нежнее, поскольку это все-таки была она.
Феофано не приходила и не присылала никого. Это было разумно; ей надо было думать о ребенке. Но Аспасия время от времени плакала, потому что была слаба и потому что нельзя было ничего изменить. Может быть, время и хлопоты все восстановят, но того, что было прежде, не будет.
Может быть, теперь Феофано поняла, каково было ее мужу отправить мать в изгнание. Может быть, и нет. Аспасия не знала ее, никогда не знала ее до конца.
Разве можно знать о ком-то все? Вот хоть Исмаил. Он, как обычно, выполнял свои обязанности. Он ухаживал за Аспасией. Он спал на полу во внешней комнате, завернувшись в одеяла: так почтительно и так далеко, будто никогда не был ее любовником. Кто бы усомнился в этом? Кто сомневался, когда он лежал больной, а Аспасия ухаживала за ним? Он был чужестранец, неверный, неприкасаемый и неприкосновенный.
У людей не было полной уверенности, что он человек. Человек – это христианин, избранный для спасения.
На третий день болезни Аспасия решила, что с нее довольно. Она была еще слаба, и ее трясло; когда она села, перед глазами у нее все поплыло. Она не стала обращать на это внимания. Слабость питается сама собой. Она уморит ее голодом.
Исмаила не было, его вызвали к сынку одного вельможи, который выколол себе глаз собственной шпагой. Исмаил был безупречно вежлив с посланцем вельможи и ворчал на Аспасию. Ее это не смущало. Это означало, что он считает ее здоровой или близко к тому, хотя и велел ей оставаться в постели, пока он не вернется. Уходя, он что-то едко бормотал по-арабски касательно глупцов, глупости и острых предметов.
Она медленно одевалась, преодолевая головокружение. Это была та же одежда, в которой она пришла сюда, но чистая и пахнущая солнцем. Она знала, где найти гребень и маленькое бронзовое зеркало. Она выглядела так, что ею можно было пугать детей. Можно было бы подкраситься, если бы были силы толочь и смешивать краски. Она подумала об этом, вздохнула. Нет. Ей понадобятся все силы, чтобы идти туда, куда она собиралась.
Наверное, было бы разумней подождать еще день, пока уйдут последние признаки лихорадки. Но она уже начала собираться. Ей понадобилось немало времени. Часто приходилось останавливаться и отдыхать. Люди здоровались с ней, некоторые удивленно, как будто заметили ее отсутствие. Некоторые пытались спрашивать, где она была. Она только улыбалась в ответ.
В городе было беспокойно, нервозно. Сквозь звон в ушах она едва разбирала, о чем спорят люди.
– Говорю тебе, идет король франков. Я слышал от торговца на улице. Он пересек границу и направляется к Аахену.
– Слухи, – возражал другой. – Ерунда. Если идут франки, почему же наш король не готовится остановить их?
Большинство замолкло озадаченно, но некоторые были упорны:
– Я знаю, что слышал. Мой двоюродный брат, он живет в Льеже, он должен был приехать на свадьбу нашей Хедды, и где он? Скажите-ка мне.
– Мало ли куда может забрести двоюродный братец. Все это глупости, говорю я вам. Здесь нет никаких франков, кроме его милости герцога.
Его милость герцог сам по себе был достаточной приманкой для его величества короля западных франков. Аспасия не покачала головой, чтобы она не закружилась. Она прошла в дворцовые ворота, где часовой приветствовал ее улыбкой и почтительным поклоном, и, как обычно, повернула к покоям императрицы.
Феофано там не было. Это было время аудиенции, на что и рассчитывала Аспасия. Она сменила платье на более подходящее для появления при дворе и тщательно подкрасилась. Одна из служанок с удовольствием помогла ей причесаться; одна из самых молчаливых, говорившая только тогда, когда к ней обращались. Ее флегматичность успокаивала.
В женском всеоружии, держась только на гордости, Аспасия заняла свое место среди придворных. Некоторые покосились на нее, но внимание большинства присутствующих было занято другим. Люди, стоявшие перед императором, имели хорошо известный облик горожан, участников диспута, но все внимание было захвачено оборванным, запыленным, тяжело дышащим человеком, от которого пахло потом и лошадьми.
– Они приближаются, – говорил он. – Господа мои, ваше величество, поверьте тому, что я вам говорю: франки идут на Аахен. Они почти догнали меня. Они чуть не убили коня подо мной.
– Конь издох на конюшне, – подтвердил охранник, стоявший позади гонца. – Ранен стрелой. Бог знает, как он смог ускакать так далеко.
– Но как же… – Оттон был не столько удивлен, сколько смущен. – Ты говоришь, франки? Не новая кучка мятежников?
– Я видел их флаг, ваше величество. Как они его называют, такой красный, словно огонь?
– Орифламма, – произнес Оттон медленно, будто пробуя на вкус каждый слог. – Знамя Сен-Дени. Тогда это сам король. Они грабят?
– Почти нет, – ответил гонец. – Они просто идут упрямо вперед. Они хотят захватить Аахен. «Это тебе за благородного герцога Карла, – кричали они, стреляя в меня, – и за его, так сказать, благородного господина».
Оттон встал. Аспасия не увидела в нем страха. Он как будто смеялся.
– Ох, каким же дураком я был! – Он бережно снял корону, передал ее управляющему. Мантия сковывала его движения, волочась по полу. Он нетерпеливо сбросил ее. – На нас напали. Вперед, господа! К оружию! К оружию!
Ему ответил вдохновенный рев. Голос Оттона утонул в нем. Он спустился с помоста, смешался с придворными, направляя их в двери. Женщины бросились прочь, пронзительно крича. Священники побежали.
Феофано неподвижно сидела на своем троне. Большинство ее прислужниц тоже разбежались. Остались немногие, оцепеневшие от страха или сраженные необходимостью поверить в то, над чем так долго смеялись. Франки в королевстве Оттона! Король идет войной на короля!
Аспасия нагнулась к уху императрицы.
– Еще рано и не мне говорить о поражении, моя госпожа, но все так неожиданно и неудачно. Ты рискнешь остаться в осаде? Или ты отправишься туда, где твой ребенок будет в безопасности?
Феофано не шевельнулась, не взглянула на нее.
– Если они идут, – сказала она, – я уеду. Позаботься об этом.
Это не говорило о прощении. Императрица пользовалась тем, что было под рукой. Даже если это запачкает ее руки.
Аспасия поклонилась. Она не стала говорить, что едва держится на ногах и что Исмаил сдерет с нее шкуру, если узнает. Нет, она вообще не будет говорить об Исмаиле.
Женщины метались, как куры, испуганные вторжением лисы: сплошное хлопанье крыльев, паника и никакого толку. Аспасия остановила одну, тряхнула другую, прикрикнула на третью. Увидев, что она здесь, они прекратили свои глупости. Она дала им всем поручения. Пусть им это не по вкусу, сейчас это неважно.
– Вы нужны императрице, – сказала она, – так идите же.
Можно было лишь молиться о чуде. У Оттона были войска в городе, его собственная гвардия и отряды тех вельмож, которые были с ним. Но его армия, настоящая сила королевства, была рассеяна по стране, возделывая поля, приходя в себя после подавления мятежа, защищая восток от мадьяров и славян. Запад, даже это злосчастное герцогство Лотарингское, никогда не нуждался в армии для обороны.
На исходе дня примчались новые гонцы: Лотар ускорил свой марш, к утру он будет у городских ворот с армией в несколько тысяч. Оттон с его несколькими сотнями человек не может даже надеяться противостоять ему.
Молодые глупцы были бы рады попробовать. Оттон, хотя тоже был молод, давно уже лишился самонадеянности. Так и должно быть с императорами. Епископы и старшие вельможи советовали ему быть осторожным. Герцог Карл дал совет еще более ценный.
– Я знаю Лотара, – сказал брат Л отара. – Его силы намного превосходят твои, и, стоит ему захотеть, он тебя сокрушит. Но его можно отвлечь. Брось ему кость; он остановится, чтобы грызть ее, а потом уйдет прочь.
Оттон поглядел на стены дворца Карла Великого. Последние лучи заката испятнали их, будто кровью.
– Да, кость, – сказал он, – и достаточно большая для этого мастифа. Будем молиться святому Витту, чтобы он ею подавился.
Смятение царило неописуемое. Половина Аахена в страхе перед врагом хотела присоединиться к отступлению. Каждый господинчик или горожанин во всю мощь легких отдавал свои собственные приказания. Улицы были запружены людьми и животными, повозками и вьюками. В сгущающихся сумерках метались факелы. Каждый, у кого было что-нибудь ценное, был исполнен решимости унести это с собой, невзирая на вес и размеры.
Аспасия привела женщин в какое-то подобие здравомыслия, решительно и безжалостно отказавшись слушать любые слова, кроме слов повиновения. Тех, кто умел ездить верхом, она посадила на мулов и лошадей. С собой разрешила брать только то, что могли унести. Не было времени на пустяки; место было только для самого необходимого: еда, лекарства, оружие.
Больше всего сложностей возникло с Феофано. Она не хотела ехать в носилках.
– Слишком медленно, – заявила она. – Могут догнать. У твоего мула такая мягкая походка, и достаточно быстрая, если надо. Я поеду на твоем муле.
– Ты же на восьмом месяце, – проворчала Аспасия.
– Но я здорова, – возразила Феофано, – а надо спешить. Если мы попадем в заложники к Лотару… Если наследник моего господина Оттона родится заложником…
– Лучше живой наследник, чем мертвый.
– Я поеду верхом, – настаивала Феофано.
Если бы между ними не было барьера, не было этой холодной отчужденности, Аспасия, возможно, переубедила бы ее. Но что сделано, то сделано. Императрица поедет верхом.
– И помоги нам Бог, – сказала Аспасия.
Они отправлялись в путь шумной, суетливой толпой. Кто-то уронил факел; он упал на солому и поджег ее. У всех хватило ума только на то, чтобы поднять крик, пока стражник не загасил пламя древнейшим и надежным способом. Крик поутих. Он ухмыльнулся и пошел назад к своему коню.
Аспасия сжала зубы и сосредоточилась на том, чтобы устроить поудобнее Феофано. Никто из охранников не представлял себе, как обращаться с беременной женщиной. От Феофано было толку мало: ехать она могла, но равновесие держала с трудом, неуклюже. Мул, слава Богу, был невозмутим. Он терпеливо нес свое неудобное бремя, а Аспасия держалась за стремя. Она предпочла не задумываться, чего ей будет стоить это путешествие. Лошадей не хватало. Значит, придется идти пешком. Все очень просто.
Наконец они двинулись. Ужасно медленно, правда, но все-таки двинулись. Аспасия решила выходить через маленькие ворота, они были чуть больше задней двери и редко использовались. Носилки бы там не прошли. Хотя бы за это надо благодарить Феофано: упрямство императрицы дало им возможность более быстро бежать. Оттон, довольный их решением, прислал сказать, что поедет той же дорогой, когда уладит что надо.
По словам гонца, он был сердит: лицо было красным, как знамя франков. Но он владел собой. Он присоединится к императрице, как только сможет. Он послал ей свое благословение.
В ответ она послала ему свое благословение и сделала это так величаво, будто и не громоздилась на спине мула. Потом приказала трогаться в путь.
Дорога была забита людьми, но охранники прокладывали им проход. У ворот было безлюдно. Все устремлялись к одним из больших ворот, а эти, как и надеялась Аспасия, были свободны.
Они проходили чем-то вроде упорядоченной колонны. Сначала стражники, потом императрица, за нею ее женщины. Ворота были узкие, и Аспасия остановилась, ожидая, пока проедут всадники. Она рада была передохнуть, хотя знала, что лучше бы ей не останавливаться. Ноги не держали ее.
Перед ней возникла огромная тень. Она изгибалась и танцевала в свете факелов. Казалось, от нее отделилась рука и протянулась к ее лицу.
– Вставай, – произнес знакомый голос.
Она заморгала. Исмаил блеснул глазами. Его лошадь фыркала и мотала головой. Он протянул ей руку.
– Влезай, – приказал он.
Она как-то вскарабкалась и оказалась за его спиной. Лошадь была ненамного выше мула, к которому она привыкла, но гораздо резвее; и не особенно рада удвоившемуся грузу. Аспасия крепко обхватила Исмаила за талию. Лошадь пронеслась через ворота.
Наверное, она отключилась на некоторое время. Когда она огляделась, Аахен был далеко позади, словно тень. Светила луна, и это было кстати, потому что все погасили факелы по приказу Феофано, чтобы двигаться более незаметно. Дорога под ногами была видна достаточно хорошо. Все было спокойно.
Лошадь Исмаила дала себе волю. Она двигалась, словно танцовщица. У нее был удивительно плавный шаг. Она, словно тень, обгоняла слуг, идущих пешком, женщин на мулах, вьючных лошадей. Исмаил придержал ее возле императрицы.
Аспасия вовсе не хотела выглядеть вызывающе. Но это было именно так, и с этим ничего нельзя было поделать: верхом за спиной своего любовника, слишком слабая духом и телом, чтобы сойти и двигаться пешком. Он занял место, которое всегда занимал, путешествуя с императрицей: по правую сторону, пристально внимательный к каждой мелочи.
Он не скрывал своего неудовольствия: беременность и ее настойчивое желание сесть в седло.
– Можно было найти более подходящий момент для изучения искусства верховой езды, – сказал он.
Феофано бросила на него взгляд, сверкнувший в лунном свете:
– Но разве когда-нибудь это было мне нужнее, чем сейчас?
– Качества нужды как учителя слишком переоцениваются. – Он нагнулся и со своей обычной бесцеремонностью потрогал ее лоб. – Ты еще пожалеешь о своем упрямстве.
– Об этом всегда приходится жалеть, разве нет?
В этом был явный намек, но Исмаил его не заметил.
– У меня с собой лекарства. У тебя есть твои молитвы. Общими усилиями мы сможем провести тебя через эти трудности благополучно.
– Я тоже на это надеюсь, – отвечала Феофано.
