Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 18 (всего у книги 26 страниц)
28
Сам дьявол помог ему вырваться на свободу!
Генрих Сварливый сбежал из тюрьмы. Он собрал армию и двигался на Аахен. Большинство членов совета, выступавших против Феофано, отправились ему навстречу.
Брожение в Аахене было теперь еще сильнее, чем когда пришло известие о смерти императора. У Феофано не было времени на размышления, она едва успевала есть и спать. И то лишь потому, что ее заставляла Аспасия.
– Кельн, – говорила она. – Больше, чем когда-либо, нам нужен Кельн, его стены и его войско. Мы отправимся туда вместе. Затем, когда Оттон будет в безопасности, я оставлю его на тебя и архиепископа Варена и отправлюсь на юг. – Она вздернула подбородок. – Нам нужна императрица Аделаида. У нее в руках Италия и все силы, которые она должна дать.
И вся ненависть, которую она питала к жене своего сына. Благодаря усилиям второго Оттона они примирились. Затем он дал матери регентство над Италией, то есть положение и власть, обеспечившие ее верность престолу.
Теперь Феофано придется подвергнуть эту верность проверке на прочность во имя своего сына, как бы ни обидно было просить. Она понимала, что положение обязывает; спорить бесполезно.
Аспасия кивнула.
– И все же, – сказала она, – разумно ли это? Если ты сейчас покинешь Германию, ты оставишь свое место свободным для любого, кто пожелает его занять.
– Неужели разумнее посылать гонца? – неожиданно резко ответила Феофано. – Есть вещи, которые могу сказать только я, сделки, которые могу заключить только я. И я должна быть уверена, что Италия на нашей стороне.
Их взгляды встретились. Обе они помнили, как некогда Аделаида выступала в пользу Генриха.
– Но теперь, – сказала Феофано. – Бог не допустит этого. Это было до того, как у ее сына появился наследник. До того, как мы предложили ей долю в управлении империей.
– Ты это сделаешь?
– Я сделаю все, что должна.
– Тогда возьми с собой Оттона, – сказала Аспасия.
– И потерять Германию? – Феофано закрыла глаза. Ее лицо было усталым и без выражения. Она постарела, подумала Аспасия. Смерть мужа унесла остатки ее юности. Она была еще красива, но это не была красота молодости, мягкая и плавная. Горе, заботы, власть иссушили ее.
Она ненадолго прикрыла лицо руками. Открыла глаза.
– Оттон должен быть в Германии, – сказала она, – он ее законный король. Ты будешь оберегать его. И я, пока мы не доберемся до Кельна.
Если Феофано принимала решение, ничто не могло заставить ее изменить его. Аспасия теряла свое влияние, или Феофано выросла слишком умной, чтобы поддаваться на византийские хитрости. Они ехали в Кельн среди войска, под охраной днем и ночью, и Феофано все еще склонялась к тому, чтобы оставить своего сына и ехать в Павию. Неважно, что он в опасности. Неважно, что альпийские перевалы в глубоком снегу. Она должна ехать. И больше говорить не о чем.
Аспасия успела привыкнуть к германской дикости: густые леса. Древнеримские дороги, реки, города, окруженные участками расчищенной земли. Германия не была темной страной, особенно зимой, когда даже ночью было светло от снега. Кельн с его высокими стенами, построенный на отмели широкой сонной реки, показался ей темным и зловонным, как собачья конура; или как тюрьма.
Впервые она поняла людей, которые ужасались при одной мысли жить в городе… Она завидовала Феофано, которая задержалась всего на несколько дней, потом села на коня, в мужских штанах под юбками, – передвигаться в носилках было бы слишком медленно – и отправилась в Павию. Над теми, кто остался, город сомкнул свои зимние, убийственно холодные объятия, лишенные благодатного снега.
Оттон, слава Богу, был здоров, хотя он не всегда был таким бодрым, как хотелось бы Аспасии. Он не слишком скучал по матери. Ему больше не хватало сестер. Они были в Кведлинбурге под присмотром аббатисы Матильды.
Аделаида и младшая Матильда были еще слишком малы, чтобы возражать, но София часто высказывала свое недовольство. Ее отец частенько говорил, смеясь, что она должна была бы родиться мальчиком. Она тоже так думала, но ей еще предстояло понять, в своем восьмилетнем возрасте, почему ее малолетний брат стал королем, а не она, которая была старше, сильнее и умнее.
Феофано уже давно решила, что отправит Софию в монастырь. На западе не все обитательницы монастыря становились монахинями. Некоторые становились канонисами, что обязывало к целомудрию и послушанию, но не к бедности; канониса могла жить в стенах монастыря, но была вольна отправиться в путешествие с собственными слугами, иметь собственное хозяйство и все, что необходимо для жизни в миру. Едва ли это святая жизнь, но для принцессы вполне подходящая. Аспасия иногда думала, что это подошло бы и ей, если бы у нее не было Исмаила.
Она скоро привыкла совершать прогулки по городской стене. Здесь она могла подышать свежим воздухом и не боялась выпустить из рук Оттона. Архиепископ Варен был с ней безукоризненно вежлив, но она чувствовала, что он считает ее дурочкой.
– Наседкой, – уточнил Исмаил, что привело ее в бешенство.
– Но кто-то здесь находится только потому, что здесь его величество, разве не так? – ощетинилась она.
Его величество, закутанный в меха так, что походил на медвежонка, сидел на руках у няньки, уговаривая ее идти быстрее. Один из охранников, засмеявшись, посадил его на свои широкие плечи, чем привел его в полный восторг.
Аспасия почувствовала, как ее гримаса превратилась в улыбку. Исмаил, пожалуй, так бы уже не смог. Она видела лишь кончик его носа, покрасневшего от ветра, и немного бороды. Остальное скрывалось в широком черном шерстяном плаще на медвежьем меху.
– Тебе бы лучше пойти домой, – сказала она, – он здесь в безопасности. И мы не будем гулять долго.
Медвежья шкура прорычала что-то, как живая. Она рассмеялась, сама себе удивляясь. Как давно она не смеялась…
Оттон ехал на охраннике, как на коне, подражая всадникам, которых он видел.
– Когда все это кончится, – сказала Аспасия, – надо будет собрать группу его ровесников. Дети лучше развиваются, когда у них есть компания; а королю нужно иметь друзей детства, которым он мог бы доверять.
– Ты надеешься, что это когда-нибудь кончится? – Исмаил остановился на углу стены, где башня прикрывала от ветра и солнце пригревало хоть немного. Отсюда была видна река, широкая, черная, окаймленная льдом, поля, выметенные ветром, и опушка леса.
Аспасия встала рядом с ним. Она не могла сделать того, что ей хотелось: проскользнуть под плащ и прижаться к нему, грея его всем своим телом. Это будет потом, когда-нибудь. Здесь не было ни одного укромного места, на каждом углу стояли солдаты, и, куда ни глянь, всюду были люди епископа.
– Все кончается, – сказала она. – Даже германская зима.
– Конечно, но что же мы тогда увидим?
Наверное, такое мрачное настроение было у него от холода. А может быть, он хотел ее. Как всякая женщина, она была склонна преувеличивать свою роль в его настроении.
Оттон подъехал к ней на своем ухмыляющемся «коне». Он спрыгнул ей на руки, но не потребовал, чтобы его немедленно опустили на землю. Щеки его горели, глаза блестели.
– Смотри! – сказал он. – Вон там всадники. И у меня будет конь. Отрик так сказал.
Аспасия улыбнулась и сказала что-то незначащее, прежде чем ее словно ударило. Она обернулась, держа его на руках. Действительно, всадники выезжали из леса и растекались по открытому пространству. Солнце, вдруг ставшее ярким, сверкало на шлемах и копьях. Ветер раздувал пестрые флаги. Выше всех реяли дракон франков и имперский орел.
На какое-то безумное мгновение она подумала, что Феофано, уехавшая лишь две недели назад, уже вернулась и привела с собой всю Италию. Но под знаменами не было женщины. Даже в латах и шлеме она узнала этого человека. Это был Генрих Сварливый.
Аспасия не понимала, почему все так потрясены. Конечно, Генрих должен был явиться сюда. У Генриха было немало свойств, не имевших ничего общего с доблестью, но глупым он не был. Он понимал то, что было совершенно очевидно. Это была Германия, власти над которой он так хотел. Оттон был в Кельне, а его мать бежала в Италию. Оттон был законным королем германцев, символом Германии. У кого Оттон, у того и империя.
Аспасия слышала истории про осады городов, читала о них. Но никогда не думала, что ей придется самой оказаться в осажденном городе. До голода было еще далеко, и со времени приезда они ни разу не выходили за городские стены, но глядеть с крепостной стены и видеть армию, расположившуюся кругом и подготавливающую метательные машины и тараны, – это было совсем другое дело.
Осаждающие начали с того, что герольд громким голосом прочитал требования Генриха. Они были достаточно просты. В городе находились имперские регалии и ребенок, которому они принадлежали. Генрих – они называли его герцогом Генрихом, как будто Бавария все еще находилась в его власти – желает получить их. Если их передадут ему немедленно, он оставит город в покое. Если нет, он разгромит его.
Кельн не ответил. Архиепископ Варен служил мессу в соборе. Император в детской засыпал в своей теплой постельке под мерное чтение Исмаила. Как и его давно умершая сестра, он любил звучание арабского языка; он успокаивал его, когда не помогало ничто другое.
Войско Генриха начало осаду. Наладили метательные машины, и утром камни полетели в городскую стену. На стенах стояли лучники, но стрелять им было не во что: лагерь был далеко, а осадные машины закрыты щитами. Аспасия порадовалась, что у осаждающих не было греческого огня.
Жизнь в городе шла почти так же, как и всегда. Через день-два все привыкли к грохоту камней. Оттон не гулял больше по городской стене, он был слишком ценной мишенью, но и в городе было достаточно мест для игр, а его присутствие, казалось, ободряло людей.
Он был в хорошем настроении. Аспасия понимала, что им остается только ждать и молить Бога, чтобы поскорее вернулась Феофано.
Ей опять стала сниться та страшная ночь и Деметрий: снова она лежала, не в силах пошевелиться, снова в ее комнату врывались враги и она слышала ужасное пение топора. Она просыпалась в холодном поту и думала, почему вернулись эти сны, казалось, давно изгнанные из ее памяти.
И сегодня она проснулась от ужаса. Оттон вертелся во сне с тем же избытком энергии, какой он обнаруживал, бодрствуя. Гудрун тихонько посапывала. Исмаил был совсем рядом, только пройти коридор. Их присутствие возвращало ей спокойствие, насколько это было возможно.
Уже пять ночей. Она лежала, прижав кулачки к груди и пытаясь успокоить дыхание. В глазах у нее мутилось: перед сном она выпила вина в надежде отогнать кошмарные видения.
Она тихонько поднялась. Гудрун не пошевелилась. Оттон раскинулся на оставленном ею теплом местечке. Она надела платье, зажгла от лампы тонкую свечку и выскользнула в коридор.
Никто не шевельнулся. У дверей не было стражи, ни один сонный монах не брел на ночную службу.
У Исмаила была отдельная комнатушка. В христианском городе никто не пожелал разделять кров с неверным, а у прислуги было отдельное помещение внизу.
Его случайный товарищ, пестрый кот, вроде бы принадлежавший архиепископу, свернулся возле его груди. Когда она вошла, он приоткрыл сонный глаз и замурлыкал.
На постели как раз оставалось место для Аспасии. Она пристроилась за его спиной, вдыхая его запах. Кот поднялся, прошел по краешку кровати и улегся в изголовье. Его мурлыканье отдавалось у нее в голове.
Исмаил не пошевелился, не насторожился, но она знала, что он проснулся. Она скользнула туда, где было теплее всего. От ее прикосновения он окончательно пришел в себя.
Его голос был не громче кошачьего мурлыканья.
– Не надо тебе приходить сюда.
– Я знаю. – Она почувствовала, что щеки у нее холодные. Мокрые, Когда же потекли слезы?
Он повернулся в кольце ее рук. Он по-прежнему хмурился, но голос его прозвучал мягче:
– Опять сны? – спросил он.
Она кивнула.
Он вытер ее щеки краем простыни и нежно поцеловал ее.
– Я думала, у меня больше смелости, – пожаловалась она, – или здравого смысла. Нам ведь не угрожает опасность. Кельн – сильная крепость, и провизии хватит на год осады. Поэтому императрица и выбрала его. Она вернется сюда задолго до конца года, приведет с собой армию империи и загонит этого пса назад в его конуру.
– Сердце редко бывает разумным, – сказал Исмаил. Он откинул волосы с ее лица. – Мой господин архиепископ вряд ли будет рад обнаружить тебя здесь.
Даже теперь Аспасия улыбнулась, услышав это.
– В самом деле? – Она придвинулась ближе, прижалась к нему. Тело у него было худое, жилистое и горячее, как печка. Она положила ладони на его плечи, где кожа была гладкой, как у ребенка, и нежно укусила его за шею.
Они предавались любви сначала словно во сне, но постепенно все более пылко. Сознание Аспасии было захвачено этим лишь наполовину. Другая его половина пыталась отринуть от себя всякие мысли, но металась от Оттона к Деметрию, к архиепископу, к лагерю за городскими стенами, потом снова в город, во дворец, в крошечную холодную комнатушку, где в изголовье постели спал кот.
Дыхание Исмаила прервалось, тело напряглось. Она удерживала его в себе, обхватив ногами его талию, так долго, как могла. Как будто он был ее талисманом; как будто он мог охранить ее от тьмы, страха и свистящего звука топора.
После этого они часто проводили ночи вместе. Аспасия приходила к нему, когда все успокаивалось, и уходила раньше, чем колокол звонил к заутрене. Страшные сны оставили ее.
На десятую ночь осады у нее было почти легко на сердце. Она спала так крепко, как не спала уже давно, без всяких сновидений.
Ее разбудил кот, замурлыкав возле самой щеки. Тусклый сероватый свет проникал в комнату. От неожиданности она села.
– Доброе утро, моя госпожа, – сказал Генрих Баварский.
Он был в доспехах, шлем держал под мышкой. За годы заключения он исхудал, волосы его поредели; словно d возмещение, он отрастил внушительную бороду. Она была рыжая, как и у его двоюродного брата императора, а волосы были все еще цвета соломы. Он широко улыбался. Вне всякого сомнения, он чувствовал себя победителем.
Аспасия, сохраняя достоинство, прикрыла одеялом обнаженную грудь. Исмаил казался крепко спящим. Она не двинулась, чтобы не разбудить его.
– Доброе утро, – отвечала она, – мой господин. Как ты взял город?
– Без кровопролития. – Он шагнул в комнату. Архиепископ Варен выглядывал из-за его плеча. Сзади были и другие.
Аспасия приветливо улыбнулась всем.
– Ах, – сказала она, – я понимаю. Измена.
– Или преданность. – Генрих протянул ей руку.
Она не заметила ее, поднялась сама, закутавшись в одеяло. Конечно, она выглядела ужасно, с растрепанными волосами и заспанным лицом – стареющая развратница, у которой не хватало здравого смысла, чтобы чувствовать опасность. Она перебросила край одеяла через плечо и гордо подняла голову:
– Я полагаю, вы пришли за его величеством.
– Мудрая женщина, – сказал Генрих. Но за насмешкой чувствовалось искреннее восхищение.
На сей раз она позволила взять себя за руку. Она наблюдала, как он пытается притянуть ее к себе.
– На твоем месте, – сказал Исмаил мягко, – я не стал бы делать этого.
Она быстро обернулась. Он лежал на боку, опираясь на локоть. В глазах его не было и следа сна.
Аспасия зажмурилась. Он был вполовину меньше саксонца, без одежды и без оружия. Боже милосердный, взмолилась она, пусть не будет драки.
Генрих засмеялся, но руку Аспасии выпустил.
– Не соизволит ли ваше высочество проводить нас к его величеству?
Она могла бы отказаться. Очень просто. Пусть сам ищет дорогу через коридор, пусть сам уговаривает испуганного и упрямого юного императора.
Но у нее была своя гордость, и она любила своего принца. Он будет в ужасе, если проснется среди незнакомых лиц, громких голосов, вооруженных мужчин.
Она проскользнула между мятежником и епископом в коридор, полный вооруженных людей. Они вытаращили на нее глаза. Епископ пробормотал вслед что-то, похожее на проклятие.
К счастью, они не ворвались в комнату Оттона. Гудрун все еще спала. Оттон в одной рубашке играл на полу со своей армией деревянных рыцарей. Он серьезно приветствовал Аспасию.
– Там в коридоре люди, – сказал он, – они собираются сражаться?
– Не сейчас, – ответила она.
Она потратила некоторое время на то, чтобы одеться, привести в порядок волосы и сделать то же самое с Оттоном.
– Там твой дядя Генрих. Он хочет видеть тебя.
Оттон нахмурился. Он знал все о братце Генрихе.
– Он увезет меня отсюда?
Только ребенок может высказаться так ясно. Аспасия проглотила комок в горле.
– Не знаю. Думаю, что да.
– Я не хочу ехать, – сказал он.
– Не всегда удается делать только то, что хочется.
Аспасия взяла его за руку. Он не пытался вырваться. Если понадобится, он будет скандалить, ясно говорило его лицо, но сначала он поглядит, что делается.
Ему всегда нравились мужчины в доспехах. Генрих слегка пугал его, но он только выпрямился, встретившись своими темными глазами с его голубыми, и поднял голову, как подобает королю. Генрих был несколько обескуражен. Он попытался быть сердечным, потрепать кудри, которые так тщательно причесала Аспасия. Оттон не шарахнулся и не нахмурился, но глядел неприветливо.
Рука Генриха опустилась.
– Ладно, – сказал он. – Хорошо. Значит, это и есть его королевское величество. Достойный маленький мужчина.
Аспасия засмеялась бы, если бы осмелилась. Людям Генриха было так же неловко, как и их господину. Все переминались с ноги на ногу, звеня оружием.
Генрих присел на корточки и улыбнулся ребенку самой обаятельной из своих улыбок.
– Ты бы не хотел прокатиться со мной?
– На коне? – спросил Оттон.
– На боевом коне.
Оттон задумался.
– Мне можно будет держать повод?
Кто-то засмеялся. Генрих ухмыльнулся:
– Ты, значит, всадник?
– Я ездил здесь верхом, – сказал Оттон, – на лошади мастера Исмаила. Он разрешал мне держать повод. Его лошадь лучше твоей. Она вообще лучше всех.
– Несомненно, – усмехнулся Генрих. Он поднялся, хрустя кожей и кольчугой. Мотнул головой в сторону одного из солдат: – Марбод. Пригляди за ним.
Аспасия встала между ребенком и солдатом:
– Я присмотрю за ним. Идите, занимайтесь своими делами. Мы будем готовы через час.
– Через полчаса, – сказал Генрих.
– Через час.
Она повела Оттона перед собой. Люди Генриха расступились, давая им пройти. Один из них пошел следом. Она не обратила на него внимания.
Она собиралась целый час, хотя легко могла бы уложиться и в пятнадцать минут. Она приказала потрясенной, дрожащей Гудрун укладывать вещи, послала приготовить завтрак. Оттон не хотел есть, она заставила его проглотить несколько кусков. Его обуревало волнение.
– Я поеду на коне, – твердил он. – Сам.
– Не сам, – сказала она, но он не слушал. Она сжала губы; горло у нее перехватило. Она думала об измене. Только чудо помешает ей плюнуть в лицо его преосвященству архиепископу.
Исмаил пришел вслед за слугой, который принес завтрак, одетый, в тюрбане и чересчур спокойный. Он сел за стол, но не ел, слушая со всем возможным терпением болтовню Оттона.
Аспасия внимательно приглядывалась к нему. Бог знает, что могли наговорить ему эти головорезы. Похоже, что его никто пальцем не тронул. Она полагала, что никто и не попытался бы.
Странно. Случилось самое худшее, что она могла себе вообразить. Оттон предан, Генрих в городе, чуть не вся армия знает, кто любовник Аспасии. А она чувствовала облегчение. Свободу.
Солнце уже поднялось и светило в узкое окно, когда Аспасия послала за захватчиком. Он пришел, и это ее позабавило. Византиец никогда бы не дал ей такого преимущества.
– Мы готовы ехать, – сказала она, – куда ты пожелаешь.
– Значит, готовы, – ухмыльнулся Генрих. Он явно забавлялся еще больше, чем она. Он подозвал Гудрун. – Иди сюда, бери мальчика. Это все его вещи?
– Не все, господин, – отвечала Гудрун. – Только эти и эти. Остальное госпожи Аспасии.
– Возьми это, – приказал Генрих солдату, пришедшему вместе с ним.
Он взял то, на что указала Гудрун. Аспасия подавила вздох. Значит, ей самой придется нести свои вещи.
Гудрун вывела Оттона впереди Генриха и солдат с вещами. Аспасия взяла самый легкий из своих тюков.
– Не надо беспокоиться, моя госпожа, – сказал Генрих. Теперь он уже откровенно смеялся.
Аспасия повернулась к нему:
– Тогда пришли человека помочь мне.
– Не надо, – повторил Генрих. – Его величество согласился покинуть тебя на некоторое время. – Он перевел взгляд с нее на Исмаила, покачал головой. – Признаюсь, нелегко было уговорить его. Мне пришлось пообещать, что ты будешь хорошо себя вести.
Аспасия выкинула его слова из головы:
– Оставь эти разговоры. Я еду с его величеством.
– Не едешь, – сказал Генрих со стальной непреклонностью.
– Конечно, еду. Я нужна ему.
– У него есть нянька. У меня есть учителя, которые ждут его, родственницы, с которыми он будет рад познакомиться. Хорошие женщины, – подчеркнул Генрих. – Достойные женщины. Которые могут учить не только словами, но и собственным примером.
Аспасия оставалась холодна. Это лучше, подумала она отстраненно, чем жар безумного гнева.
– Ты должна признать, – продолжал Генрих, – что я милосерден. Я не брошу тебя в тюрьму. И я не поступлю с твоим любовником так, как велит закон поступать с неверными, осмелившимися вступить в связь с христианкой, да еще с царевной. Когда мы уедем достаточно далеко, вы тоже сможете ехать куда захотите. Даже к своей императрице, если угодно. Я не сделал здесь Ничего такого, что я хотел бы скрыть.
Он проявил просто пугающий здравый смысл. У него был Оттон, а вместе с ним – регентство. Феофано придется смириться с этим; он был уверен в победе. И ее родственница будет у него в долгу. Он мог бы опозорить Аспасию, кастрировать или убить ее любовника, или бросить их в тюрьму так же надолго и так же без надежды на освобождение, как бросили самого Генриха за измену, что едва ли больший грех, чем грех Аспасии.
Можно попытаться убить его, подумала она, но это вряд ли удастся, а Исмаил наверняка будет убит.
Глядя в бледное, изможденное заключением лицо Генриха, она вдруг поняла, что он боится ее. Яд в кубке, кинжал в спину – он прекрасно знал, чего можно ждать от царственной византийки. Но он не решился покончить с ней. Она занимала слишком высокое положение.
Оттон уехал, его увезли. Она даже не попрощалась с ним. Если бы она не была так безумно разъярена, она не смогла бы удержать слезы.
Она встретилась взглядом с человеком, который его отнял. Она выдержала этот взгляд. Она заставила его опустить глаза. Она наклонила голову самым царственным движением.
– Ты можешь идти, – сказала она.
