Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 23 (всего у книги 26 страниц)
36
Что бы там ни думала Аспасия, но военные приготовления шли полным ходом. Мессир Годфруа поехал в другой свой замок, поближе к Аахену, где собиралось ополчение.
Аспасия со своей свитой отправилась туда же. Архиепископ Адальберон расстался с ними: он считал, что принесет больше пользы в Реймсе. Но Герберт составил им компанию.
– Императрицы поручили мне, – сказал он Аспасии, – не только посмотреть, куда дует ветер во Франции; я должен сделать все, что в моих силах, чтобы наставить на путь истинный германскую церковь. – В руке у него было перо. Он уже написал добрую половину письма.
Аспасия кивнула. Он больше не обращал на нее внимания, склонившись над страницей, он писал быстро и уверенно.
Исмаил, как обычно, практиковал свое искусство. Сегодня он пошел лечить крестьян. Аспасия должна была бы пойти с ним, но не пошла. Дело не в том, что она испытывала отвращение к грязи или вони, и, конечно, не в том, что боялась заразы. Она сама чувствовала какое-то непонятное недомогание. Наверное, это что-то женское, хотя месячные у нее продолжались, и даже регулярно.
Она шла по улицам, сама не зная куда, пока не вышла на край поля, где собирались войска. Там стояли солдатские палатки из грубо выделанной кожи и расписные шатры для вельмож. Был даже один шатер по виду из шелковой ткани. Какое нелепое тщеславие – истратить целое состояние на защиту от дождя…
Подальше шли боевые учения. Кольчужные рубахи и островерхие шлемы сверкали на солнце. Каждый из молодых норовил прибавить к своей боевой одежде что-нибудь особенное: у одного были алые штаны, у другого – синий пояс из тисненого сафьяна, некоторые украсили свои шлемы яркими шелковыми шарфами на сарацинский манер.
Верхом на конях, они рубились большими тяжелыми мечами, конечно, не менее острыми, чем в настоящем бою. Звон металла, возбужденные крики, тревожное ржание могучих коней сливались в звуки войны. Запах смятых весенних трав перебивался запахами железа и крови, пота и навоза. Острые запахи жизни мешались с запахом войны и смерти.
Аспасия не привлекла их внимания. Маленькая немолодая женщина в черном, закутанная в покрывало, она была похожа на вдову или мать погибшего солдата. Эти забавлявшиеся игрой со смертью солдаты видели их так часто. Другое дело, если бы она была молодой и хорошенькой. Тогда их внимание могло бы стать опасным. Заботливые отцы и братья запрещали дочерям и сестрам ходить в одиночку, пока за стенами города стояли лагерем солдаты. Как раз накануне один горожанин поймал на месте преступления солдата со своей дочкой. Он собственноручно покарал его более чем жестоко: он лишил его орудия обиды.
Исмаил, оказавший помощь бедолаге, сказал ей об этом:
– За одно только можно похвалить этого доброго горожанина. Он проделал все очень точно. Рана чистая и не загноится. На невольничьем рынке в Кордове ему не было бы равных среди этих хирургов.
Он нечасто говорил теперь о Кордове. Изредка он получал оттуда письма. И всякий раз после этого становился нарочито спокойным и рассеянно вежливым. С тревогой она видела, как уходит он в свои мысли, хоть и говорил он ей, что нет в них плохих известий.
Вчера писем не было. Вспомнил он о Кордове в связи с этим покалеченным парнем. Здесь, в Германии, не было кастратов, кроме тех, кто стал жертвой тех же обстоятельств, что и злополучный вояка. Даже у Феофано здесь не было прислужников-евнухов, так привычных в покоях императриц византийских. Здесь они были явлением чуждым, языческим, как говорили германцы.
Стоя на краю поля, она задумчиво смотрела, как молодые воины делают вид, что пытаются убить друг друга. Когда сзади внезапно раздался голос, она от неожиданности встрепенулась, как птица.
– Госпожа? – окликнул ее кто-то.
Она обернулась и оказалась лицом к лицу со старшим пажом мессира Годфруа. Веснушчатый мальчик не отличался красотой, но удивительно честные глаза вызывали симпатию. Она улыбнулась ему.
– Госпожа, – сказал мальчик, – там в зале тебя ожидает гонец. Он хочет говорить только с тобой.
– Какое высокомерие с его стороны, – пробормотала Аспасия. Мальчик с почтительным восхищением смотрел на нее. Она погасила улыбку и царственным движением протянула ему руку: – Ты можешь сопровождать меня, – сказала она.
«Вот и замечательно, – думала она, торжественно опираясь на руку пажа, – ты еще можешь очаровывать мальчишек».
На душе у нее было совсем спокойно, когда она у дверей зала отпустила своего любезного рыцаря. В зале уже были Годфруа и Герберт, Исмаил только что вошел. Гонец сидел на трехногой табуретке возле огня, жадно опустошая блюдо с мясом. Казалось, его нимало не смущает, что он заставляет ждать вельможу и аббата.
Но, увидев Аспасию, он вскочил, торопливо дожевывая хлеб. То, что ей показалось с первого взгляда лысиной и темным плащом, было тонзурой и монашеской рясой. Однако из-под рясы выглядывали добротные сапоги, и телосложение было не хуже, чем у молодых воинов, забавляющихся в поле.
Его поклон не оставлял сомнений в том, что гонец был благородного происхождения, а пожалуй, и благородного воспитания. Таким изящным поклонам не обучишься в монастыре.
– Это брат Ноткер, – сказал Герберт, – он на службе у архиепископа Майнца.
– Тебя прислал архиепископ Виллигий? Как его здоровье? – Аспасия старалась не обнаружить своего нетерпения. Она села на поданный слугой стул, неспешно расправив юбки. Минуту поколебавшись, она сняла покрывало. Она не должна выглядеть здесь слишком уж чужестранкой; к тому же оно мешало ей ясно видеть.
– Мой господин архиепископ вполне здоров, госпожа, – сказал монах, – и шлет тебе привет и добрые пожелания.
– Я желаю ему того же, – сказала Аспасия. – От всего сердца.
По улыбке брата Ноткера она догадалась, что новости хорошие. Даже очень хорошие.
– Я уверен, моя госпожа, что он будет рад услышать это из твоих собственных уст.
– Мы готовы отправиться к нему, – проговорила она.
– Я думаю, вы не захотите медлить, – ответил он.
– Почему? – спросил Герберт. – Что-нибудь случилось?
– Да, – отвечал брат Ноткер. – Архиепископ Виллигий рад сообщить вашему высочеству, что саксонцы выбрали своего регента, а остальная Германия решила следовать их примеру. Они поднялись против мятежника и загнали его в его логово. Его преосвященство спрашивает, не хотели бы ваше высочество присоединиться к нему на ассамблее в Берштадте, где собираются все сеньоры и епископы Германии. – Пока он говорил, в зал приходили все новые люди, чтобы послушать его. Чем дольше он говорил, тем громче был шум в зале. В конце ему пришлось почти кричать. – Будучи здесь, я полагаю, что волей Бога и Пресвятой Богородицы мятежник уже схвачен, его войска рассеяны и суд над ним начался.
Все возбужденно заговорили. Но Аспасия молчала. Она не решалась радоваться. Нет еще. Генрих слишком хитрая лиса. Вероятнее всего, он избежал ловушки…
Разве что получено решение папы…
Ей удалось задать свой вопрос, не напрягая голос до крика. Остальные тоже перестали шуметь; кроме легкого ропота по углам, в зале стало спокойно. От внезапной тишины, наступившей после тоже внезапного шума, у нее закружилась голова.
Брат Ноткер кивнул:
– Святой Отец высказался в пользу императриц. Большинство епископов сразу пересмотрели свои позиции. Под угрозой анафемы взгляды меняются на удивление быстро.
– Конечно, – согласилась Аспасия. Может быть, теперь она может позволить себе немного обрадоваться! Хотя бы решению папы. Но нет, с радостью надо подождать, пока она не увидит Генриха, закованного и в цепях, перед королевским судом. И главное – Оттона. Боже, что, если он взял Оттона в заложники!
Она была словно во сне. Что овладело ею, очарование или кошмар, она и сама не понимала. Не прошло и часа, как ее свита была готова ехать. Хильда, как по волшебству, моментально упаковала все вещи и погрузила в фургон. Даже Герберт, приобретший в свите принцессы королевские привычки, собрался, прежде чем солнце успело передвинуться в ясном небе. Он только слегка хмурился, когда Исмаил привычно отпускал шуточки в его адрес; и это было чудесно. Герберт еще не забыл Боббио, чтобы спокойно воспринимать шпильки насчет крестьянской заносчивости.
Сегодня на него это не действовало. Он собрал всех своих людей, словно армию, даже величественного повара, вызывать которого из кухни осмелился только сам хозяин. Герберт напевал, готовясь в дорогу. Он-то не сомневался, что Виллигий захватил Генриха.
Мессир Годфруа провожал их со сложными чувствами. Аспасия ему почти сочувствовала. Раз война уже выиграна, раз Генрих был схвачен и вся Германия встала на сторону императриц, его превосходная сильная армия была уже не нужна. А армия, готовая к бою, как она прекрасно знала, похожа на волшебный меч. Обнаженный меч жаждет крови, иначе ему не будет покоя в ножнах.
Он собирался отправиться вслед за ней, чтобы убедиться, нет ли там какой-нибудь ловушки, и, если понадобится, охранять ее в Берштадте. Но по крайней мере сегодня они поедут так же, как ехали в Эно: солидный отряд, хотя не армия, с рыцарями, ополченцами и монахами Герберта, распевающими гимны.
Солдаты тоже грянули песню, слова которой заставили Аспасию покраснеть. Они с песнями двигались на восток, и вместе с ними двигалась весна. Война коснулась Франконии лишь краешком. Опаснее всего было на севере, в Саксонии, откуда начиналась Германская империя.
Новый гонец нашел их уже возле аббатства Прюм. Генриха схватили. Его доставят в Берштадт раньше, чем прибудут они. Об императоре гонец ничего не знал. Аспасия поблагодарила его. Он, похоже, не заметил, что слова благодарности звучали не радостно. Что с того, что схватили Генриха, если Оттон мертв или где-то спрятан?
Вскоре после этого на них напали разбойники. Вряд ли они подкарауливали именно их; если бы так, их было бы больше. А так силы оказались примерно равными.
По дороге охрана развлекалась тем, что придумывала всякие планы сражений на местности, через которую они проезжали. Это была хорошая разминка, державшая их наготове. Все согласились, что встретили удачное место для засады: впереди был крутой поворот дороги, с одной стороны высокий холм, с другой – близко подступали деревья. Аспасия подумала, почему бы этим увлеченным игрой людям не выслать к такому удачному для засады месту разведку. То, что они не встретили врага до сих пор, по ее мнению, вовсе не означало, что они его и не встретят, тем более в стране, лишенной сильной королевской власти.
Ее мул вдруг шарахнулся в сторону. Она вцепилась в повод, чтобы не вылететь из седла. В сердцах она обругала животное. С чего было шарахаться? Не было ни малейшего ветерка. Ни одна птица не пела, ни один листок не шелестел. Не было слышно ни единого звука, кроме шума от их собственного движения.
Исмаил, ехавший рядом с ней, прямо сидел в седле. Его лошадь замедлила шаг, навострила уши. Очень плавно и очень спокойно он вытащил свою саблю.
Она хотела спросить его, что он делает. Не успела.
Пошел черный град. Кто-то вскрикнул от боли. Стрелы сыпались совсем рядом. Что-то сбросило ее на землю и отшвырнуло. На миг она потеряла сознание. В голове ее все кружилось. Она с трудом перевела дыхание. Она с трудом соображала. Кто-то из своих столкнул ее с мула и выбросил из схватки. Она проверила: ее нож был в ножнах. Чужой бы ее ограбил. Ее пальцы сжимали рукоятку, пока она, не меняя позы, лежала ничком, набираясь смелости поднять голову.
Неподалеку было много деревьев, невиданно толстые черные стволы шевелились. Она закрыла глаза и вновь открыла: стволы превратились в монахов. Хильда склонилась над нею, бледная, но спокойная, она помогла ей подняться.
Это удалось ей с трудом. Губа была разбита, во рту был привкус крови. Она отстранила двух дородных монахов, поспешивших к ней. Она смотрела туда, где шел бой.
Это было совсем не то, что на рисунках в книгах. И совсем не похоже на игру в поле. Это было не красиво, а мерзко. Люди молотили друг друга как попало, они рубились мечами. Из луков больше не стреляли, опасаясь попасть в своих. Большинство охранников скрывались за фургонами от нападавших. Нигде не было видно белого тюрбана и темного лица под тюрбаном. Ужас заледенил ее сердце.
Пронзительный нечеловеческий клич заставил ее вздрогнуть. Казалось, он несется отовсюду:
– Алла-иль-Алла! Аллаху акбар!
Все – и свои и чужие – застыли на месте от неожиданности.
Вопящий, вертящийся, рубящий сплеча демон ринулся в самую большую группу сражающихся. Один Бог знал, откуда он взялся. Его лошадь брыкалась, неистово ржала, вставала на дыбы. Он вращал сверкающей саблей и вопил, как грешная душа в аду.
Только Аспасия и, может быть, Герберт могли понять, что он сейчас вопит. Это была нежная песня, очень известная в Кордове, о юноше, впервые испытавшем любовь.
Зрелище было великолепное и ужасающе жуткое. Враги оробели, дрогнули. Мелкие группы сражающихся распались. Большие заметно поредели.
Исмаил перевел свою лошадь на торжественный пританцовывающий шаг. Он внезапно умолк. Его улыбка была страшней кинжала.
Враги бежали, не ожидая дальнейшего.
Тишина прервалась чьим-то смехом. Остальные подхватили. Через минуту все уже закатывались смехом.
Исмаил смеялся так же весело, как и остальные. Его сабля сияла ярко и чисто: ни капли крови не пятнало ее. Смеясь, он вложил ее в ножны и позволил своей лошади немного потанцевать, показывая свое мастерство наездника. Все разразились приветственными криками.
Им понадобилось немного времени, чтобы привести все в порядок. Один человек был ранен стрелой в руку; Аспасия перевязала его. Мула, покалеченного тяжелым ударом меча, пришлось прикончить: идти далеко он не мог, а, хотя от разбойников удалось избавиться, можно ли быть уверенными, что они не вернутся? Кто-то из них, оправившись от испуга, наверняка сообразит, что на них напал человек, а не демон и что они отделались испугом.
Мул Аспасии, избавившись от седока, благоразумно удалился в сторонку от заварушки и мирно пасся. Один из людей привел его. Она села, стараясь это сделать как можно осторожнее, так как ушибы давали себя знать. Она была лишь уверена, что ничего не сломала. Устроившись в седле, она не чувствовала резкой боли, хотя все тело болезненно ныло.
Исмаил сиял. Он получил превеликое удовольствие – не в последнюю очередь, подумала Аспасия, от того, что всех поразил своим невероятным спектаклем. Он был скрытен, но обожал удивлять людей.
– Ты когда-нибудь проделывал это раньше? – спросила она, когда они снова тронулись в путь и миновали опасный поворот.
– Давно, – ответил он. Лицо его уже не улыбалось, но в душе он продолжал веселиться. – Это действует только в Германии, где сарацинами пугают детей. В Италии запросто пристрелят.
По спине ее пробежал холодок.
– А если бы эти люди знали, кто ты на самом деле?
– Очевидно, они не знали. – Его лошадь кокетливо вздергивала голову и игриво пританцовывала. Казалось, она разделяет чувства хозяина. Он был доволен своим подвигом, как мальчишка, и вид у него был озорной.
– Ты, – сказала она, – должно быть, спятил.
Он пригвоздил ее строгим взглядом:
– Может быть, я и сумасшедший, но дураком-то я никогда не был. Или я должен был понадеяться на твою охрану? Хоть они и подготовленные, – признал он, – и горят желанием защищать тебя. Но они бы так быстро не справились.
И с таким риском. Она покачала головой. Губы ее дрогнули в улыбке.
– У тебя был такой лихой вид, – сказала она, – и ты был такой красивый с этой сверкающей саблей.
Она наблюдала, как румянец медленно заливает его лицо. Ей было немного грустно видеть, как он вспомнил, что он немолодой мужчина, а не необузданный мальчишка. В нем словно померк свет, который горел так ярко еще недавно.
Он был похож на закоптевшую лампу, на которую долгое время не обращали внимания, а потом взяли и почистили. Темные наслоения годов на время исчезли: вот таким он был, наверное, в Кордове. Она подумала, что он только что был счастлив. Насколько это возможно для него вдали от Кордовы.
37
Еще до того, как они увидели Берштадт, было понятно, что город близко. На дороге они все чаще видели путешественников, большинство из которых направлялись в город. Повсюду на обочинах были раскинуты стоянки: то шатер богатого вельможи, то просто подстилка на земле. Даже нищие летели стаями на церковный запах, обещающий и еду, и сплетни, и щедрое подаяние.
Город, казалось, стал меньше. Только самые высокопоставленные лица могли разместиться внутри городских стен; остальным приходилось становиться лагерем за их пределами, и каждый норовил захватить местечко получше.
– Чума, – пробормотал Исмаил, когда они проезжали через шумный, кишащий народом, вонючий лагерь. – Без эпидемии не обойдется, если они останутся здесь подольше.
Мул Аспасии брезгливо перешагивал через кучи дымящегося навоза. Нищие совсем обнаглели: один прорвался через вооруженную охрану, схватил ее стремя и бежал рядом, приплясывая, скаля зубы и протягивая к ней грязные руки. Ближайший стражник сшиб его с ног и швырнул в толпу его собратьев.
Аспасия почувствовала, что ее трясет. Она привыкла к нищим; видит Бог, ей их встречалось предостаточно. Но она не могла оставаться равнодушной. Она не умела отстраниться от страданий мира, научиться либо не обращать на них внимания, как многие высокородные господа, либо молиться за них, как святые в монастырях. Должен ли врач быть равнодушным?
Позже она пойдет к ним вместе с Исмаилом и сделает все, что в ее силах. И еще не забыть о хлебе; надо проследить, чтобы люди, собравшиеся на суд, были накормлены.
Она удовольствовалась бы и лагерем в поле, но посланный за нею член совета не желал и слышать об этом. Это был маленький кругленький человечек, ясноглазый и быстрый, как белка; если ему и было нелегко заниматься такой массой народа, то по нему этого не было видно. Он был потрясен, услышав, что она собирается расположиться не у архиепископа Виллигия.
– Но ваше высочество! Как вы могли даже подумать такое – ваше высочество, вы же выступаете от лица самой императрицы. Встать лагерем у дороги или возле леса – среди отбросов, мух, нищих, диких зверей! Нет, нет и нет!
Он был так возмущен, что она оставила свои возражения и позволила с приличествующей торжественностью отвести себя в дом архиепископа. К тому времени, как она добралась туда, все уже знали, что родственница императрицы – ее родная тетка, только представьте себе, царственная византийка, рожденная в Пурпурной комнате, так говорят люди, и это правда, Бог свидетель! – прибыла на совет.
На совете в замке было жарко. Далеко не все епископы разделяли мнение архиепископа Виллигия, а некоторые из светских вельмож были готовы вцепиться друг другу в горло.
Генрих Сварливый был центром всего этого. Он не выглядел пленником. Он был безоружен, но любой человек, входя во дворец, оставлял оружие за дверями. Ни веревки, ни цепи не связывали его. Люди, стоящие возле него, высокие мужчины в ливреях архиепископа Виллигия, могли бы составить эскорт, достойный самого знатного вельможи.
Генрих окончательно утратил тюремную бледность, а вместе с ней все, похожее на вежливость. В этот момент он весь пылал от ярости, устремившись всем телом в сторону архиепископа Виллигия, как будто желая схватить за горло его преосвященство.
– Нет! – рычал он. – Я не сдамся!
Архиепископ был маленький щуплый человек, напоминавший испуганного кролика. Чем громче орал Генрих, тем больше он становился похож на кролика.
Наконец Генрих выдохся. Виллигий заморгал. Глаза у него были светлые, покрасневшие и всегда слезились. Он вытер их промокшим платком и чихнул. Когда он заговорил, голос его оказался негромким и немного гнусавым от насморка, но неожиданно низким. В нем уже не было ничего кроличьего.
– Таково твое последнее слово?
Борода Генриха встала дыбом.
– Я не откажусь от короны.
Архиепископ вздохнул, кашлянул, высморкался.
– Такая непримиримость не сулит тебе ничего хорошего. Стало быть, ты предпочел бы умереть?
– По крайней мере, – отвечал Генрих, – я умру королем.
Виллигий шевельнул пальцем. Стража окружила Генриха. Хмурый, слегка дрожащий, но высоко держа голову, он позволил увести себя.
– Он не уступит? – спросила Аспасия.
Виллигий чихнул. Бедняга, он чувствовал себя все хуже год от года, особенно весной. Исмаил говорил, что так на него действует теплый воздух. Аспасия же склонна была полагать, что здесь виноваты цветы и травы, потому что пару раз, после того как ему пришлось пройтись по саду, ему было совсем худо.
Он вытер слезящиеся глаза и громко фыркнул.
– Этот человек – воплощение непримиримости.
Они находились в кабинете позади зала. Большинство участников совета разошлись после того, как Генриха увели, а Аспасию представили присутствовавшим с должными церемониями. Те немногие, которые остались, были самыми преданными или самыми полезными.
– Что ты предлагаешь ему, – спросила Аспасия, – кроме жизни?
– Разве этого недостаточно?
Это сказал Конрад, герцог Швабии. Он был из Франконии и обязан своим герцогством германской короне; его верность была непреклонна и несокрушима.
– Достаточно ли в качестве платы за трон сохранить ему жизнь, – начала Аспасия, – зависит от того, что ты собираешься с ним делать дальше. Будешь ли ты держать его в тюрьме и надеяться, что он не сбежит, как в прошлый раз? Отпустишь ли ты его на все четыре стороны и будешь верить, что он не вернется к своим сообщникам и не возобновит войну? Или ты заплатишь ему побольше, дашь ему что-нибудь, что ему захочется удержать, чтобы его снова не одолело искушение поднять мятеж?
– А что бы ты ему дала? – спросил Виллигий.
– Баварию.
Кто-то охнул. Это не был теперешний герцог Баварский, получивший свое герцогство благодаря восстанию Генриха; как все добрые люди, он сейчас у себя дома наслаждался обедом. Но у него были друзья, а у Генриха было немало врагов.
– Император Оттон отобрал у него Баварию за затеянную им свару и за измену. Теперь он захватил корону, а ты хочешь вернуть ему все, что он потерял? Разве это называется наказанием?
– Нет, – ответила Аспасия. – Это подкуп и продажность. – Она широко раскрыла глаза, придав лицу невинное выражение. – Но вы-то, господа, конечно, выше этого. Вы можете просто казнить его, и его позор умрет вместе с ним.
– Нет! – воскликнул герцог Конрад, и все взоры обратились на него. Он прокашлялся, прочистив горло, ни на кого не глядя. – Мы не можем приговорить его к смерти. Что бы он ни натворил, он родственник короля. Люди отвернулись от него сейчас, потому что поняли, что его дело неправое. Но, если мы убьем его, он будет считаться мучеником и начнется кровавая распря.
Христиане-варвары, думала Аспасия, страшные звери.
– Значит, то, во что мы так долго верили, неправда? Значит, его отец не пытался убить великого Оттона собственными руками? – спросил кто-то.
– Они были братья, – ответил Конрад. – Они всегда будут драться; кто их остановит? А молодой Генрих – он не пытался убить никого. Даже юного императора.
– Пойми, – сказал Виллигий, – на его руках нет королевской крови. Его заносчивость достойна сожаления, его можно назвать похитителем, но убивать его вряд ли правильно.
– Вряд ли правильно награждать его за то, что он был мятежником, – спорил Конрад. – Отпустите его на свободу, говорю я, но дайте ему только замок или два, несколько солдат и заставьте его поклясться в верности. И если он нарушит клятву, убейте.
Большинство, казалось, одобряли это решение. Аспасия отрицательно покачала головой, хотя ей хотелось схватить каждого из этих тупиц и трясти, пока до них не дойдет, что к чему.
– Тогда-то он наверняка поднимется снова, не пройдет и года. – Она глубоко вздохнула, чтобы успокоиться. – Подумайте, господа. Он не сдастся. На его месте я бы продолжала упорствовать, а тем временем рассылала бы гонцов и снова собирала силы. Но если мы дадим ему не то, чего ему хочется, не королевство, но то, на что он действительно имеет право, герцогство, которое до него принадлежало его отцу, – если мы дадим ему это и проявим таким образом настоящее христианское милосердие, кто решится утверждать, что он не предпочтет удовлетвориться этим?
– В особенности, – добавил Герберт, – если держать клинок наготове и связать его клятвой верности.
– Он не согласится, – сказал Конрад, – пока есть хоть какая-то надежда на корону.
– Нет такой надежды, – голос Аспасии прозвучал сухо. – Если я возьмусь убедить его и предложу ему Баварию в обмен на вассальную верность, вы поддержите меня?
Они переглянулись. К их чести, только один пробормотал что-то насчет того, что женщины лезут не в свое дело. Остальные, по-видимому, всерьез задумались над ее предложением.
Виллигий кашлянул.
– Я считаю, что предложение моей госпожи, несомненно, достойно внимания, и она говорит от имени императрицы. Я ее поддерживаю.
Один за другим, начиная с Герберта, они пробормотали слова согласия. Наконец, самым последним, неохотно, согласился и тот, кто не хотел бы, чтобы его союзник лишился Баварии.
– Если ты сможешь убедить его, – сказал он, – я поддерживаю тебя. Если нет…
– Если не смогу, что мы потеряем?
– Время, – ответил Конрад. Но он уже не пытался никого переубедить.
Оттона не было в Берштадте. Люди Генриха держали его в одном из замков. Аспасию это мало удивило. Вот чем объяснялось упорство Генриха. У каждой стороны было по заложнику; и, несомненно, Генрих мог гораздо лучше позаботиться о себе, чем маленький ребенок в стане врагов.
Мятежника держали в замке, в комнате, расположенной высоко в башне. Она была обставлена с удобствами, насколько это вообще возможно в замке; в ней было четыре окна, узких, но высоких, пропускавших достаточно света. Аспасия, вспомнив крошечную комнатушку, которую она занимала вместе с Хильдой, решила, что пленник устроен гораздо лучше, чем его тюремщики.
Генрих приветствовал ее с безукоризненной любезностью. Ни тени насмешки; никаких скривленных губ, памятных ей по их предыдущей встрече.
Аспасия опустилась на предложенный стул. Генрих стоял у окна, спокойствие его было хорошо знакомо Аспасии: напряженное, выжидающее, чтобы при первой возможности вырваться на свободу и улететь.
Пять лет, проведенные в четырех стенах, могут сильно извратить человека. Она подумала, все ли у него в порядке с головой. Здравомыслящие люди не начнут гражданскую войну из-за короны.
Она-то делала ставку на его здравый ум. Она вздохнула про себя. Хильда вздохнула за ее спиной, легко, словно зверек в ловушке.
Молчание затягивалось. Он прервал его внезапно, спросив резким голосом:
– У тебя послание для меня?
– Моя императрица не передавала ничего, – ответила она, – чего бы ты не слышал раньше.
– Думаешь, я буду теперь слушать внимательнее?
Он стоял спиной к свету, и она не могла разглядеть его лица. Она знала, что он потому так и стоял. Она позволила себе слегка улыбнуться.
– Я думаю, ты вообще не намерен слушать.
– Ты собираешься заставить меня?
– Мой император пока еще у тебя.
Он не сразу понял, что она имеет в виду. Он отвечал намеком:
– А как поживает мастер Исмаил?
На этот раз она улыбнулась шире:
– Надеешься испугать?
Ее насмешливость озадачила его. Он двинулся на нее. Но этим ее было не испугать; она спокойно взглянула ему в лицо. Он смотрел с угрозой:
– Что бы сделали добрые епископы, если бы я рассказал им, где нашел тебя в Кельне?
– А что, архиепископ Варен разве не рассказал им? – Она язвительно поцокала языком. – Плохо. Он не исполнил свой христианский долг.
– Архиепископ Варен, – сказал Генрих, и голос его был напряженным, – одним из первых сменил свои привязанности.
– Я так и думала, – она откинулась на высокую спинку стула. – Ты ведь не ожидал, что так получится, правда?
– Королевство стоило… стоит того.
– Стоило, – подчеркнула она. – Ты сам знаешь, что не мог победить. Для этого мало захватить корону. Если бы ты был терпелив, ты бы не захватывал регентства, и, пока оно продолжалось, ты бы всячески мешал императору доказать, что он способен править сам. Тогда с его совершеннолетием ты бы легко и просто мог стать королем вместо него. И кто знает? Мир полон опасностей, а дети так хрупки. Болезнь могла бы унести его задолго до того, как тебе понадобилось бы смещать его. Тогда бы ты получил то, что хотел, и смог бы удержать.
Она наблюдала, как в нем поднимается злоба. Он мог бы ударить ее. Стражники были слишком далеко, чтобы успеть его остановить, а Хильде с ним не справиться.
Он сжал кулаки.
– Твой язык жалит, как змея, – сказал он.
– Он говорит правду, – ответила она. – Тебе следовало бы научиться терпению.
– Как ты у своего сарацина?
– Мавра, – поправила она мягко. – Я знаю мои грехи и сколько их. Я никогда не стремилась к трону.
Он смотрел на нее с явным непониманием. Она заметила, что он даже позабыл про свой гнев.
– Ты же дочь императора.
– Что такое дочь, даже королевская?
– Бесценное сокровище. Право на империю.
– Вот поэтому-то, – сказала она, – нас всех и держат в монастыре.
– Но не тебя.
Она покачала головой.
– Не меня. Я доказала свою безвредность тем, каких мужчин я выбирала, какую жизнь вела.
Он хрипло засмеялся.
– О Господи! Я почти верю тебе.
– Ты знаешь, что я говорю правду. Я не хочу иметь больше, чем имею. Я никогда не тяну руки к тому, что мне не принадлежит.
– Понятно. Ты решила стать моим исповедником.
– Поверишь ли ты мне свои грехи, сеньор Баварии?
Он соображал быстро. Она почти забыла об этом. Быстрота была для нее связана с людьми некрупными и смуглыми. Большой светловолосый варвар был слишком медлителен и прост, чтобы быстро ловить всякие тонкости.
– Я не сеньор Баварии, – заметил он.
– Ты мог бы им быть, – сказала она, – мой господин герцог.
– Стоит ли быть просто герцогом, если я был королем?
– Это лучше, чем умереть.
– Они не убьют меня, – сказал он убежденно. Но замолк, потому что сомнение – злейший из демонов.
– Скорее всего, нет, – согласилась она. – Они заставят тебя поклясться в верности и прикажут жить в одном из твоих замков.
Кровь отхлынула от его лица.
– Я не хочу, – сказал он, – я не хочу снова оказаться в тюрьме.
– Тогда им придется убить тебя. Они же не могут выпустить тебя на свободу. Если только, – добавила она, – не появится веских оснований доверять тебе. Если бы ты мог получить обратно Баварию с единственным условием верно служить императору и его регентам, ты бы согласился?
– Почему ты думаешь, что мне предложат так много?
– Потому, что я им это сказала.
– Ты? Не императрицы?
– Императрицы доверили мне поступать, как я сочту нужным.
Он смотрел на нее так, будто никогда прежде не видал. Возможно, так оно и было. Он никогда не видел в ней просто Аспасию. Родившаяся в Пурпурной комнате; развратница в постели с неверным; посланница чужеземной королевы. Может быть, впервые он увидел ее саму.
