Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 17 (всего у книги 26 страниц)
Она пригладила пушок на его голове. Он родился черненьким, но те волосы почти все уже выпали, и он был теперь лысым. Когда он подрастет, волосы у него станут светлые или рыжие. Она подумала, что глаза у него должны быть темные. Сейчас они были голубые, ясные и любопытные. Он вообще был очень живой, даже когда спал.
– Ты его обожаешь, – сказала Феофано.
Аспасия взглянула на нее.
– Я обожаю всех твоих детей.
– Этого особенно.
– Он мальчик.
– Он лучше?
– Конечно, нет, – ответила Аспасия так же резко, как это сделала бы София, будь она здесь.
– И все же, – продолжала Феофано, – ты никогда не держала других так, как держишь его.
– Никто из них не был Оттоном. – Аспасия покачала его. Она заметила, что улыбается. Она часто теперь улыбалась. Как блаженная.
– Он должен был бы быть твоим, – сказала Феофано.
– Тогда он не был бы принцем Германии. – Аспасия покачала головой. – Нет. Он принадлежит тебе. Я буду рада иногда заниматься им, если это доставит тебе удовольствие.
– Может быть, ты сделаешь больше?
Аспасия замерла.
– Что ты имеешь в виду?
– Воспитай его для меня. Научи его всему, что он должен знать.
Она говорила искренне. Или же она была гораздо более искусной лгуньей, чем могла подумать Аспасия. Аспасия встретилась с ней взглядом.
– Гожусь ли я для этого?
– Никто другой не сделает этого лучше.
Это не ответ.
– Это вопрос, – сказала Аспасия, – о грехе и раскаянии. Или об отсутствии раскаяния.
Феофано медленно вздохнула.
– Исмаил – твоя часть. – Ей было нелегко сказать это, и это ее вовсе не радовало, но это была истина, которую приходилось признать. – Твой грех – он только твой грех. Если бы он был, если бы он мог стать христианином…
– Но он не христианин.
– Нет. – Феофано сжала руки на коленях. Она медленно разгибала палец за пальцем. – Может быть, когда-нибудь… – Аспасия промолчала, не соглашаясь и не возражая.
Феофано взглянула ей в лицо.
– Учи моего сына, – сказала она.
Это был самый дорогой подарок, какой только бывает; и это было страшно. Аспасия посмотрела на младенца, спящего у нее на коленях. Его мать во младенчестве была почти такой же.
И почему только императрицы доверяли ей своих детей?
Старшая Феофано не располагала к тому, чтобы задавать ей вопросы. Младшая скажет ей, что не нужно обсуждать то, что и так понятно. Разве недостаточно, что они доверяют ей?
Аспасия сидела, покачивала младенца и улыбалась. Вот и ответ; как раз тот, который был ей так нужен.
Часть III
ИМПЕРАТРИЦА-МАТЬ
Германия, Италия, 983–984 гг.
26
Было Рождество. Всю ночь в Аахене шел снег, утром празднично засверкавший под солнцем. Казалось, сама природа радуется вместе с людьми торжественному событию: уже третий Оттон – трехлетний ребенок – восходил на престол Германии. Это был знак доверия императора, его отца, к германскому народу, свидетельство, что он любит Германию, даже если его самого дела всей империи и заставляют находиться в Риме. Там вершились сейчас судьбы мира, там возрождалась из праха забвения и запустения некогда гордая Римская империя, не забывшая былого величия.
Но в тот самый миг, когда головку ребенка увенчала корона, из Рима пришла скорбная весть: император скончался. Его унесла злая римская лихорадка. Виновница многих смертей. Ребенок, только что ставший германским королем, стал сразу же и императором, владыкою Италии и Германии.
Смерть человека – всегда горе для близких, она приносит пустоту и смятение. Но смерть монарха – это удар, от которого, кажется, содрогается земля и рушится то, что представлялось незыблемым. Честолюбивые замыслы, страх, подозрительность, недоверие выползают на свет. Их ядовитые испарения отравляют даже родство. Особенно родство. Сейчас надо было опасаться тех, в ком течет королевская кровь и кто затаил в глубине души жажду власти.
Такое уже было в Мемлебене, когда умер Оттон Великий и когда Оттон-младший, ныне скончавшийся в Риме, казался столь незначительным по сравнению со своим могущественным отцом. Сегодня смерть уравняла их, передав их души Богу, а деяния – истории. Но как не похож заснеженный Аахен на тот весенний Мемлебен, когда в часовне упал наземь, умирая, великий Оттон! Там, в Мемлебене, корону принял пусть молодой, пусть неопытный, но взрослый мужчина; здесь, в Аахене, груз императорской власти должен лечь на ребенка, которого совсем недавно отняли от материнской груди.
«Ни один трон не слаб так, как тот, который занимает дитя», – Аспасия слышала, как люди на разные лады повторяли это, пока она пробивалась через бурлящий людской хаос, воцарившийся в часовне Карла Великого. На сей раз ее миниатюрность оказалась полезной. Она проскальзывала под мышками, протискивалась в узкие просветы между телами. Несколько раз ей наступали на ноги, но не слишком больно. Хуже всего было то, что она не могла видеть за стеной голов, там ли еще Оттон, где его оставили епископы: в верхней часовне на высоком троне Карла Великого. Как бы ему не пришло в голову спускаться! Если он споткнется…
Она с трудом пробиралась вперед, как всегда упрямая, бесцеремонно толкая мешавших ей на пути. К счастью, лестница, ведущая в верхнюю часовню, была пуста. Она подобрала тяжелые, негнущиеся юбки и бросилась наверх.
Оттон был там. Ему хватило на сегодня почестей: он стоял на коленях на подушке сиденья, опершись на подлокотник, и смотрел, раскрыв рот, на шумную толпу, суетящуюся внизу. Корона, единственная из всех королевских регалий, сделанная по его мерке, съехала на лоб. Мантия перекосилась.
Аспасия с трудом перевела дыхание. Теперь, когда она убедилась, что он в безопасности, сердце, казалось, было готово выскочить у нее из груди. Собрав все силы, она сделала спокойное лицо. Она встряхнула помятыми юбками, расправила плечи, медленно взошла по последним шести ступенькам. Она не смотрела вниз. У нее закружилась бы голова, и не только от высоты.
Оттон обернулся к ней, когда она добралась до самой верхней ступеньки. Он смотрел на нее, как будто спрашивая, смеяться ему или нахмуриться.
– Посмотри, – сказал он. – Посмотри вниз. Почему они так шумят?
– Из-за тебя, – ответила Аспасия.
Он смотрел с недоумением. Она протянула к нему руки. Он мгновение колебался, потом просиял и прыгнул.
Она приготовилась к этому, иначе бы он сшиб ее с ног, и они бы вместе покатились по ступенькам. Он был некрупный ребенок, но достаточно увесистый и очень живой. Он унаследовал от матери неутомимое любопытство и большие темные глаза, но хрупкое сложение, золотисто-рыжие волосы и узкое удлиненное лицо были отцовскими. Хотя он искренне обрадовался Аспасии, он потребовал, чтобы она опустила его на пол. Она взяла его за руку, это он позволил, хотя все еще тянулся к трону и занимательному зрелищу внизу.
– Пошли, – сказала она, – пора домой.
Его лицо напряглось. Он сжал губы, чтобы удержать слово, которое, как он отлично знал, вызовет ее неудовольствие.
– Домой, – повторила она спокойно, но твердо.
Он неохотно повиновался. Она повела его вниз. Никого не было видно в часовне. Шум слегка поутих. Кто-то воспользовался этим: раздался сильный голос, приказывающий сохранять спокойствие, замолчать и выслушать ее величество.
Аспасия, как и Оттон, хотела бы задержаться и увидеть самой, как это будет, но она знала свои обязанности. Маленький Оттон, которому принадлежала теперь империя, был на ее попечении. Пока Аспасия вела его вниз по коридору, тускло освещенному факелами, шум толпы утих. Голос Феофано был слишком слаб и нежен, чтобы разноситься далеко, но глашатай сделал его хорошо слышным. Ее слушали, и слушали в почти полной тишине.
Оттон потянул Аспасию за руку. Она обнаружила, что остановилась, прислушиваясь. Глупо: отсюда она все равно не разберет слов, как бы ни старалась. Она взглянула в широко раскрытые темные глаза.
– Мой отец умер? – спросил мальчик.
Она никогда не говорила детям неправды, даже для их спокойствия. Неожиданно она почувствовала, как на глаза ее навернулись слезы. Она кивнула.
– Тогда я король, – сказал он.
Она заморгала. Иногда он просто ставил ее в тупик своим недетским пониманием.
– Да, – отвечала она. – Ты король.
Он задумался, наморщив лоб:
– Он умер, потому что я король?
У Аспасии перехватило горло.
– Нет, мой хороший. Он умер не потому, что ты сегодня стал королем. Он заболел лихорадкой там, в Италии.
– Я тоже поеду в Италию? И тоже заболею лихорадкой?
По спине ее пробежали мурашки. Она перекрестилась.
– Сейчас ты пойдешь в свою комнату, съешь пряник и расскажешь Гудрун, каково быть королем.
На мгновение ей показалось, что ей не удалось его отвлечь. Он начал было что-то говорить, но остановился и кивнул, соглашаясь. Он вел себя, как обычно, и она отвела его к няньке и пряникам.
Кроме бурно рыдавшей няньки, там был еще некто, кто пытался ее успокоить. Исмаил обернулся с плохо скрытым раздражением. Лицо его прояснилось, когда он увидел, что это она.
– Слава Богу, – сказал он, – теперь хоть прибавится немного здравого смысла.
– Ну, уж конечно, – ответила Аспасия.
Ей хотелось так же кинуться в его объятия, как это сделал Оттон. Но, даже если бы это было возможно, вряд ли такая вольность понравилась бы ему. Она остановила на няньке строгий взгляд:
– Гудрун, это что еще такое?
Гудрун сделала усилие, чтобы овладеть собой.
– Ничего, госпожа, – ответила она, стараясь говорить спокойно, хотя в конце фразы ей пришлось высморкаться. Император не был ни вождем, ни полководцем, как некогда его отец, но у него были свои достоинства. Простые люди любили его. Гудрун оплакивала его вполне искренне, чего нельзя было сказать о вельможах в часовне. Сейчас она подавила слезы и взяла Оттона на руки.
Аспасия, убедившись, что можно не беспокоиться за ребенка, послала за охранником. Он явился не сразу, не менее потрясенный горем, чем Гудрун.
– Охраняй эту дверь, – сказала ему Аспасия. – Позже я пришлю сменить тебя. Пока Смена не явится, не отходи от дверей. Ты понял?
Он кивнул. Она оставила его несколько озадаченным, но гордым непонятным поручением.
Исмаил вышел вместе с Аспасией; не спрашивая ее позволения, он принял роль ее охранника. По правде говоря, ей и не пришло бы в голову возражать. За десять лет, проведенных вместе, они стали понимать друг друга с полуслова. Он не стал тратить драгоценное время на разговоры.
Она искоса смотрела на него, когда они шли через волнующийся, полный людьми дворец. Это был совсем не тот человек, которого она когда-то увидела в Риме, в папском саду. Теперь борода его серебрилась, и в волосах под тюрбаном прибавилось седины. Складки на лице стали глубже: две длинные резкие по углам рта и одна, покороче, между бровей. Однако он все еще оставался стройным и стремительным, нервным, как его арабские кони.
– Ты думаешь, он попытается что-то предпринять? – спросил он, когда они пересекали пустынный двор.
Несколько скворцов переругивались и дрались из-за чего-то лежавшего на снегу. Аспасия присмотрелась и увидела среди мелькания крыльев и желтых клювов кусок хлеба. Как они были похожи на вельмож во дворце.
– Братец Генрих попробует, – сказала Аспасия. – Сейчас как раз тот случай, которого он ждал, как до него ждал еще его отец.
– Но он же в тюрьме, – заметил Исмаил. – Пять лет он в тюрьме, и это бессрочно. Неужели ты думаешь, что сейчас его выпустят?
Иногда она не могла понять, спорит ли Исмаил просто ради спора или действительно верит в то, что говорит. Аспасия повернулась к нему:
– Кто знает, что сделают его тюремщики? Император умер. Наследник – трехлетний ребенок. Его мать все любят, и каждый, у кого есть глаза, видит, что она, как никто, способна править страной, но можем ли мы быть уверены, что эти германцы назначат регентшей ее?
– На все Божья воля, – сказал Исмаил. – Или ты думаешь, что смерть императора наступила не только по воле Бога?
– Я не думаю, что его отравил братец Генрих, – ответила Аспасия. – Германская ненависть для этого слишком прямолинейна и неуправляема. Нет, это Рим убил моего господина Оттона.
Исмаил, нахмурясь, смотрел на скворцов:
– Если бы я был там, может быть, этого не случилось.
Она удержала готовые сорваться с языка слова.
– Ты врач моей госпожи, – сказала она.
– Да. – Его лицо не смягчилось. – Бог знает лучше. Нашей госпоже придется сейчас быть сильнее, чем когда-либо.
Аспасия кивнула. В горле опять стоял комок. Голос звучал сдавленно:
– Германцы были недовольны, что он тратит все свои силы на Италию, где в прошлом году потерпел такое ужасное поражение.
Исмаил промолчал. Эту победу одержали сарацины, мусульмане из Сицилии и Северной Африки, изгнавшие императора с юга Италии.
– Он старался для Германии, – сказала она. – Он дал им в короли своего сына. Но Италия слишком сильно его занимала. Жаль, что он не мог иметь передышку. Хотя бы на год или полгода. Сейчас это…
– Что есть, то есть. – Он плотнее завернулся в плащ, нахохлившись, как рассерженный орел. – Так мы пойдем туда, куда ты собиралась? Или ты хочешь, чтобы мы совсем замерзли?
– Я собиралась усилить охрану у комнат моего короля, – сказала она, с достоинством трогаясь с места. – И идти служить моей госпоже императрице.
– Императрице-матери, – поправил он.
– Императрице-матери, – повторила она. Заставила себя сказать это во имя истины.
Императрица-мать вышла из часовни так торжественно, как могла в этой стране только она. Ее лицо, мраморно-бледное, было похоже на маску своей неподвижностью. Срочные дела были улажены. Гонцы разосланы, заупокойная месса заказана, люди успокоены. Так это делалось в Византии: быстро, твердо и с достоинством. Империя должна чувствовать, что император у нее есть, даже если маленький и только что вступивший на престол.
Зал был приготовлен для пира, которым собирались отметить возведение на трон нового короля. Слуги начали было все убирать. Феофано остановила их.
– Мы соберемся, – сказала она, – чтобы почтить память нашего покойного господина.
Эти слова, сказанные на германском, прозвучали как приказ в зале, украшенном знаменами и хвойными ветками. Аспасия подумала, заметил ли кто-нибудь, чего стоило Феофано произнести их. Но она должна была их сказать.
– Он умер, – продолжала она. – Подтверждение придет с легатом Святого Отца, но гонец, прибежавший первым, ручался за правдивость вести. И мое сердце знает, что это правда. Давайте сядем за стол, – продолжала она, – и помянем Оттона Германского, императора Рима.
27
Император Оттон покоился вечным сном в гробнице у ворот собора Святого Петра, в далеком Риме. Император-наследник ждал в Аахене, пока государственные мужи назначат ему регента. Они никак не могли договориться. Иногда их споры доносились до детской. Исмаилу пришлось лечить пару разбитых голов, но, к счастью, до настоящего кровопролития дело не дошло.
Половина вельмож стояла за Феофано. Другая половина хотела Генриха, который давно уже не был Баварским, а был заключенным тюрьмы Утрехта за мятеж против короны. Конечно, он был мятежником и изменником, конечно, он заслуживал прозвища Сварливый, но он был отпрыском ближайшего родственника короля.
– Пять лет взаперти в одних и тех же стенах могли бы научить его не делать ошибок, – заметил Исмаил.
Их самих годы кое-чему научили: у них теперь был дом, где они могли быть вместе, если хотели, и где никто не шептался у них за спиной. Он сидел у огня так близко, как только можно, и на его коленях лежала раскрытая книга. Книгу он получил из Багдада, и в ней говорилось о последних достижениях медицины. Аспасия заглядывала через его плечо и находила на каждой новой странице что-то, чего не знала или с чем не могла согласиться.
Она поудобней обхватила его и положила подбородок на его плечо. Он рассеянно провел пальцем по ее щеке.
– Я не верю, – сказала она неожиданно, – что у кого-то хватит глупости отдать Оттона братцу Генриху. Разве только они хотят его самого в короли; так и будет, если он схватит нашего принца своими когтями.
– У германцев есть закон, – сказал он, – согласно которому регентом назначается ближайший взрослый родственник мужского пола и королевской крови. И он может поступать по своему усмотрению. Регентство императрицы – это византийский обычай, чужестранный, которому не следует особенно доверять. Это про нашу госпожу Феофано.
Аспасия куснула его за ухо.
– Кто бы толковал об иноземцах! Может, ты перестанешь рассматривать этот вопрос со всех возможных сторон?
– Не перестану.
Она уселась ему на колени, прямо на книгу. Он принял ее в свои уютные объятия, и в глазах его появился озорной блеск. Она обрадовалась этому, но все равно сказала:
– Феофано – это единственный разумный выбор. Со времени смерти великого Оттона она была императрицей не только по титулу; она знает, что и как нужно делать в его империи. Что может противопоставить этому Генрих? Происхождение, мужской пол и славу изменника.
– Для многих происхождения и пола будет достаточно, а об измене совет может и не вспоминать. Его величество выбрал неудачное время, чтобы умереть: восток, словно сухое дерево, только и дожидается искры, чтобы вспыхнуть, и юг наступает, и Италия беспокойна больше обычного. Империи нужен регент, который поведет армии на войну.
– Есть много военачальников, – возразила Аспасия, – а Феофано знает, как управлять ими.
– Ее величество, к сожалению, женщина, – сказал Исмаил.
Аспасия резко выпрямилась. Он охнул. Она больно ткнула его локтем. Она смотрела на него хмуро:
– Знаешь, что я думаю? Я думаю, что все эти разговоры о женской слабости ничего не стоят. Так, сотрясение воздуха. Мужчины лгут, чтобы потешить свое тщеславие.
– Может быть, ты возьмешь меч и пойдешь воевать?
– Священники тоже не воюют, – отвечала она. – Что в том, что она женщина? Она стоит десятерых таких, как братец Генрих вместе со всем советом.
– Это верно, – согласился он. – Но мужчины тщеславны, как ты говоришь, а у христианских мужчин здравого смысла еще меньше, чем у других. Если бы они просто подчинялись природе, как и задумал Бог, без всех этих нелепых девственниц и мучеников…
Она прервала его поцелуем. Когда она отодвинулась, он скривил гримасу. Она покачала головой, сдерживая улыбку:
– Горе моей душе: я почти поверила тебе.
– Твоя душа была бы в безопасности, если бы ты приняла ислам.
Он говорил без фанатизма, но с полной уверенностью. Она смотрела на его лицо и думала, какое оно темное, с какими резкими и чуждыми чертами, и какое любимое.
– Прошло столько времени, – сказала она, – а ты мне еще не надоел. Ты только подумай, как это странно.
– Очень странно, – согласился он, – и просто невероятно. Говорят, страсть слабеет. Я говорю это молодым женщинам, которые приходят ко мне со своими большими животами и плачут, что мужчины, которые эти животы наполнили, давно безвозвратно исчезли.
– Может быть, ее именно это и убивает, – сказала Аспасия, – дети.
Она сказала это почти небрежно. Эта ее боль была теперь такой далекой, совсем забытой. У нее теперь были дети Феофано, которые требовали любви и заботы. Феофано часто говорила, что этих детей им вполне хватит на двоих.
Аспасия притянула к себе Исмаила с неожиданной силой:
– Я никогда не разлюблю тебя, – сказала она. – Даже когда доживу до ста лет, и у меня выпадут все зубы, и я стану настоящим пугалом. Ты будешь меня любить тогда? Такую старую уродину, какой я стану?
– Едва ли я буду выглядеть лучше, – заметил он, – в свои сто одиннадцать лет. – Он улыбнулся своей редкой белозубой улыбкой. – Я буду любить тебя всю жизнь. А когда мы умрем, если Бог будет милостив, мы проснемся в раю и будем радоваться вместе целую вечность.
– Радостно скандаля, – сказала она, – и изредка мирясь для разнообразия.
– И для любви, – добавил он, – мы будем ей предаваться так часто и долго, как нам захочется, и так будет всегда и без конца.
И он подтвердил свои слова опытным путем. И как всегда, она была счастлива. Когда она была способна оценивать свое счастье, она думала, что это примерно то, что обещает мусульманский рай. Попасть в него было не очень трудно, и там явно не будет скучно. Такие мысли, грешные и еретические, частенько посещали ее. Может быть, она и заслуживала вечного проклятия, но это ее не волновало.
Мусульманкой она не станет, но, несомненно, она была язычницей, и это ее мало печалило.
Государственные мужи Германии наконец завершили свой совет и назначили императрицу Феофано регентшей при малолетнем короле. Они сделали то, что должны были сделать. Феофано, не допускавшая и тени сомнения, что будет именно так, пригласила Аспасию прийти к ней вечером, после церковной службы.
Снова шел снег, дул холодный ветер, проникая во дворец через малейшие щелочки, выдувая тепло очагов и жаровен. Комната императрицы была защищена от холода драпировками на стенах, коврами на полу, грудами мехов на креслах. Сама она сидела, закутанная в меха, на лице ее не было краски, волосы были заплетены в две простые косы, и смотрела, как Аспасия входит в круг света от очага.
Аспасия почтительно поклонилась. Феофано подняла ее, поцеловала и усадила в кресло, лишь чуть ниже ее собственного. Там лежали меха, пушистые и теплые. Аспасия завернулась в них.
– Ты похожа на птицу с блестящими глазами, – сказала Феофано. Она одержала величайшую победу; сияние этой победы озаряло ее лицо даже сквозь глубокое и непреходящее горе. Она сделала знак, и маленькая служанка с льняными волосами принесла подогретое вино, дымившееся в серебряном кувшине, и чеканные серебряные стаканы.
На стакане Аспасии были изображены орлы. Она провела пальцем по контуру, осторожно, потому что стакан был горячий.
– Мне никогда не нравились германские зимы, – сказала она, – они годятся только для раскаяния.
– Годятся, – согласилась Феофано. Она медленно потягивала вино, наслаждаясь его вкусом. – Но подумай, как они проясняют голову; как приятно даже небольшое тепло, как мы радуемся, когда приходит весна. После зимних морозов жизнь кажется еще прекраснее.
Аспасия кивнула. Она все еще немного краснела от смущения, вспомнив о том тепле, которое не было весенним теплом.
Феофано смотрела на нее поверх своего стакана томным взглядом, говорившим, что она что-то задумала. Аспасия молча выдерживала ее взгляд. То, что некогда было открытой раной, превратилось в старый шрам. По-видимому, Феофано смирилась с тем, чего изменить не могла, или, по крайней мере, терпела это молча.
Теперь, когда она стала регентшей императора, ее власть была почти абсолютной, какой только может достигнуть женщина. Она может захотеть наконец расправиться со старой ревностью. Она может приказать Аспасии и даже заставить ее отдать все свое время только ее сыну.
В ней была беспощадность. Иначе она не могла бы стать императрицей. Но Аспасия все же надеялась, что в ней живет ясноглазая неугомонная девочка, которая обожала свою тетку больше всех женщин на свете.
Феофано отставила стакан и плотнее завернулась в меха. Время и рождение детей сделали ее волосы более темными; они уже не были пшенично-золотыми, но приобрели цвет дубового дерева под солнцем, не такие блестящие, но не менее красивые.
– Я решила, – сказала она, – отослать тебя.
Аспасия замерла. Сердце ее похолодело.
– Конечно. Через столько лет я должна все-таки расплатиться за мои грехи.
– Грехи тут ни при чем, – сказала Феофано. – Я говорю не об изгнании. Ты знаешь, что меня сделали регентшей при моем малолетнем сыне. Мне посоветовали, что было бы хорошо препоручить его попечению более надежного защитника, чем я сама, поскольку я вынуждена постоянно путешествовать по своим королевствам и у меня много забот по управлению ими. Я подумала, что служитель церкви может заботиться о нем, защищать его и воспитывать в христианском духе.
Ни в голосе, ни в лице Феофано не было видно ни малейшего признака того, что ей жаль отдавать свое дитя таким маленьким в руки посторонних людей. Она была императрицей: она знала, что дети, рожденные ею, не являются только ее собственностью, и она должна их растить на благо империи. Аспасия, у которой не было необходимости в такой железной воле, вся внутренне сжалась. Но ее ум был ясен, как всегда:
– Ты отправляешь меня вместе с ним?
– Тебя, – отвечала Феофано, – и мастера Исмаила.
Едва ли она не заметила, как просияло лицо Аспасии. Но она предпочла не обратить на это внимания.
Аспасия смолчать не могла:
– Разумно ли это, моя госпожа? Если мы оба уедем, кто окажет тебе помощь при болезни?
– Я буду просить Господа сохранить меня в добром здравии, – ответила Феофано.
Аспасия хотела было возразить, но не решилась. Немного погодя она спросила:
– Кого же ты выбрала попечителем его величества?
– Архиепископ Виллигий охотно взял бы это на себя, – ответила Феофано, – но он мне нужен здесь. Совет предлагает Варена Кельнского.
Аспасия подумала, что ей известно об этом человеке. Что ж! Выбор был приемлемый. Он был моложе многих; неплохо, по здешним меркам, образован; с его именем не связывалось никаких скандалов. Кельн находился на западе Германии, подальше от восточных смут.
– Я уверена, – сказала Феофано, – что его преосвященство будет исполнять свой долг с необходимым усердием. Но я хочу, чтобы мое дитя знало о мире больше, чем знают здесь, на западе. Кто лучше, чем ты, научит его? Мастер Исмаил будет заботиться о его теле, а ты позаботишься о воспитании его ума и сердца.
Душа, таким образом, доставалась архиепископу Варену; это немало. Аспасия не стала размышлять:
– Ты не хочешь оставить Исмаила у себя?
Феофано решительно покачала головой.
– Оттон должен вырасти мужчиной. Я должна сделать все, что в моих силах, чтобы быть уверенной в этом.
Аспасия едва ли могла спорить с такой логикой. Она склонила голову:
– Я сделаю все, что прикажет моя императрица.
– Только для императрицы?
Аспасия взглянула на нее. На мгновение перед ней предстала та, прежняя Феофано, еще не женщина, уже не ребенок.
– И для тебя, – сказала Аспасия, – ты же прекрасно знаешь это. И для нашего Оттона. Я буду беречь его для тебя.
– С Богом, – сказала Феофано.
