Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 24 (всего у книги 26 страниц)
– Ты, – сказал он медленно, – чудо природы.
Она от души рассмеялась.
– Очень любезно сказано! Я грешница, вот я кто! И при этом я такая же женщина, как любая другая.
– Нет, – возразил он, – ты не такая. Другие, даже королевы – они поступают так, как от них ожидают. Ты поступаешь так, как тебе нравится.
– Мы все так делаем. Разница только в том, что мне редко нравится то, чего ожидают другие. – Она поднялась, обошла его и подошла к окну. Оно выходило на юг, и ее взгляд скользил над соломенными крышами города, над ярким пятном лагеря, над зеленым мраком леса. Она заговорила, не оборачиваясь, достаточно громко, чтобы он все расслышал: – Бавария твоя по праву. Если ты примешь ее, если ты будешь служить императору с должной преданностью, все твои грехи будут прощены. Все, мой господин. Никаких кровавых распрей с теми, чьих родственников унесла твоя война; никаких претензий от регентов, чьи полномочия ты присвоил, ни от императоров, чью корону ты захватил.
– Почему?
Он действительно не понимал. Вот поэтому, подумала она, он и не смог стать королем. Она дала ему объяснение, которое могло его удовлетворить:
– Я не настолько глупа, чтобы держать сокола в клетке.
– Значит, ты наденешь на меня нуты и колпачок, и я буду летать по приказу?
– Ты всегда вправе выбрать клетку, – отвечала она.
Он подошел и остановился сзади. Она подумала, коснется ли он ее. От него шел жар, словно от очага, даже на расстоянии.
– Я мог бы похитить тебя, – сказал он, – силой жениться на тебе и начать новую игру.
– Которую ты проиграешь.
– Ты в этом уверена?
Он хотел ее. Ее, а не ее возможности и воображаемые выгоды. Может быть, он понял это одновременно с ней. Он не схватил ее, как поступил бы на его месте другой. Он вообще не сделал ни одного движения, чтобы дотронуться до нее.
Это ее поразило. Германцы обычно брали, что хотели. Все, что делал Генрих с момента смерти великого Оттона, было прямым доказательством этого. Но ее он не взял.
Было бы проще, если бы он попытался изнасиловать ее. Тогда она бы хоть знала, что делать.
На него было приятно смотреть. Ей нравилось говорить с ним. Это тоже было новое ощущение. Она не испытывала к нему ненависти, несмотря на все, что он совершил. Он был как ребенок, жестокий и порывистый, который берет то, что ему хочется, не заботясь о других. Но, подумала она, он взрослеет. Он начинает понимать, что не все, что ему хочется, можно получить.
– Если я сделаю, как ты хочешь, – сказал он, – сделаешь ли ты одну вещь для меня?
– Замуж за тебя я не пойду, – ответила она.
Он покачал головой. Он только слегка смутился.
– Можешь ли ты обещать мне, что, если Оттон умрет без потомства, мой сын будет королем?
– Едва ли я вправе это обещать, – сказала она.
Теперь он рассердился.
– Не лги. Я видел, что ты сделала из Оттона, хотя он еще такой маленький. Я хочу, чтобы ты учила моего сына; я хочу, чтобы ты сделала из него человека, способного быть императором. Я не так глуп, чтобы не понимать, что ты сделаешь все, что в твоих силах, чтобы Оттон женился и обзавелся наследником. Но если не получится, пусть мой сын будет королем. Пообещай это, и я склонюсь перед твоей волей. Я приму Баварию, дам клятву и буду до самой смерти верен императору, которого выбрала ты.
Аспасия устремила невидящий взгляд в небо. Она знала младшего Генриха только по рассказам; при ней он ни разу не появлялся при дворе. Ему сейчас, должно быть, одиннадцать лет; высокий, светловолосый, спокойный мальчик, которого обучают монахи. Все знали, что он собирается принять постриг и стать архиепископом.
Она повернулась к Генриху.
– И ты потерпишь, чтобы твоего сына обучала женщина?
– Ты обучала Оттона. Ты приложила руку к воспитанию его отца; его мать была твоей воспитанницей с колыбели. Учи моего сына, и я стану ручным соколом императора. Самым ручным и верным, какого когда-либо видели.
Он говорил спокойно, и в его словах чувствовалась правда. Он будет верен и не нарушит клятвы.
Византийка, живущая в ней, заметила, что даже Генрих способен понять, когда он потерпел окончательное поражение. Никто больше не доверит ему регентства. Он не может быть уверен, что доживет до совершеннолетия Оттона или что Оттон не окажется слишком силен, чтобы его свергнуть. Он дважды сделал ставку на трон и проиграл. Третьей игры не будет.
Если забыть, что соглашался он тоже на игру, самую серьезную из всех. Подчиниться, служить тому, чье место он пытался занять, и верить, что его сын будет править. Это был выбор, достойный византийца. Из всех его поступков этот был бы достоин короля.
Она склонила перед этим голову.
– Если твой сын вытерпит мое обучение, я буду его учить.
– Он вытерпит, – сказал Генрих, и можно было быть уверенным, что так и будет.
Она подняла бровь, но промолчала. Она не в силах была справиться с волнением, поднимавшимся в ней. Учить еще одного ребенка. Этот старше; уже сформировавшийся характер, и не из послушных. Она приняла вызов. Надо будет поговорить с Гербертом, опытным в укрощении юных дикарей.
Она чуть не забыла попрощаться с Генрихом. Она возместила это, поклонившись ниже, чем требовало ее положение, и сказав:
– Да хранит тебя Бог, мой господин герцог.
Титул сослужил свою службу. Он всегда будет занимать только второстепенное, но очень хорошее положение. Ему придется научиться довольствоваться этим.
38
Генрих Сварливый согласился на предложенную сделку и отрекся от своих притязаний перед лицом совета. В день Петра и Павла он поклялся на святых реликвиях. Тогда его отпустили улаживать свои дела и вступать во владение герцогством. Он еще приедет на совет в Рару и признает свое подчинение императрицам и императору, которого он так жестоко обидел.
Генрих уехал, сопровождаемый людьми, носившими цвета Майнца, Швабии, Саксонии и Баварии. Скопление народа под Берштадтом растаяло. Через месяц эти толпы, как комары весной вокруг водоема, появятся вокруг Рары.
Герберт отправился встретить императриц на их пути из Италии и сопроводить их в Рару. Мессир Годфруа, приехавший в Берштадт как раз вовремя, чтобы увидеть отречение Генриха, составил Герберту компанию. Аспасия поехала в Магдебург. Оттон был там, как и сказал ей Генрих почти перед самым отъездом из Берштадта. Он был здоров, загорел, а щенок его превратился в огромного, почти взрослого пса, чуть ли не выше его ростом.
Пес был первым, кто встретил ее. Он выскочил из темного угла детской, поставил ей на плечи огромные лапы и обслюнявил ее от всей собачьей души.
– Волк! – Голос был совсем детский, но повелительный. Пес немедленно опустился на четыре лапы.
– О боги, – сказала Аспасия, – молосс.
– Это мастифф, – сказал Оттон гордо. Рядом с псом он выглядел как рыцарь рядом со своим боевым конем. Это был ее Оттон, и он прыгал от восторга так же, как его пес, смеялся, плакал и хотел рассказать ей сразу обо всем.
Внезапно он замер, крепко обняв ее за шею.
– На этот раз ты не уедешь?
– Нет, – ответила она, – больше никогда.
Он кивнул. Почти так же, как архиепископ Виллигий и герцог Конрад, когда они принимали обещания Генриха: величественно, изящно и с явным намерением посмотреть, как они будут выполняться.
Магдебург, где был Оттон, стал родным домом. Неделю они провели во Фрауенвальде, который был рад встретить свою хозяйку, но город лучше походил для воспитания императора. Исмаил снова занял свой дом, куда весь день тянулись люди, искавшие исцеления, и где она бывала так часто, как ее отпускал Оттон. Ей нужно было заниматься и Оттоном, и его сестрами, а когда она вернется из Рары, она получит еще сына Генриха. Школа принцев. Иногда она смеялась при этой мысли. Иногда была почти в ужасе. Но даже этот ужас радовал ее; ужас всегда сопровождал ее важные решения.
В один тихий пасмурный день в середине лета, незадолго до отъезда в Рару, Аспасия задержалась у дворцовых ворот по пути к дому Исмаила. У нее был с собой ящик с лекарствами, запас которых нужно было пополнить, на ней был простой черный плащ, а на голове покрывало, потому что моросил дождик. На улицах было грязно; она остановилась, чтобы надеть грубые деревянные башмаки, какие носили все местные жители. Стража у ворот приветствовала ее почтительно, зная, кто она. Отвечая на приветствия, она замерла.
Она увидела всадников. Она не знала флага, развевающегося над ними. Наверное, это вельможа-чужестранец или чужеземное посольство. Некоторые всадники были в тюрбанах. Сарацины?
Это было так необычно, что она остановилась. Сарацины не были редкостью при императорском дворе, но так далеко в Германию они заезжали нечасто.
Остальные всадники были германцами. Человек под флагом объяснил на баварском диалекте, что он вассал герцога Генриха. Похоже, он гордился этим.
– Я привез свою дочь в аббатство, – добавил он, махнув рукой в сторону фигуры в длинной юбке и под вуалью, ехавшей рядом. Девочка с любопытством озиралась по сторонам.
– И еще, – продолжал он, – я везу подарок от моего герцога принцессе Аспасии. Эти добрые люди, – он не сплюнул, что, как поняла Аспасия, было с его стороны верхом любезности, – ищут кого-нибудь, кто понимает их тарабарское наречие.
Те, кого он назвал добрыми людьми, их было трое, молча взирали, сидя на своих небольших резвых лошадях. Что-то в их облике заставило ее решительно шагнуть вперед и спросить у баварского вельможи:
– Разве ближе, чем в Магдебурге, не нашлось никого, говорящего по-арабски?
Вельможа глянул вниз со своего высокого коня. Наверное, по одежде он принял ее за служанку. Но он был достаточно любезен, чтобы ответить.
– У герцога есть человек, который может кое-как сказать два слова. Он сказал, что принцесса поймет их лучше, чем кто-либо, поэтому он и отправил их со мной. Ты из ее женщин? Может быть, ты возьмешь их с собой?
Аспасия рассматривала чужеземцев. Двое были постарше, один совсем молодой. Юноша. У него не было бороды, лишь пушок на щеках. Он сидел в седле очень прямо, устремив взгляд вперед, словно не желая, чтобы интерес к этому чуждому месту осквернил его. Его спутники осматривались по сторонам, как они делали бы в любом другом городе, чувствуя себя вполне непринужденно. Он был слишком молод и, как решила она, дичился. Он напомнил ей только что пойманного сокола, еще не до конца оперившегося, но уже рвущегося в небо.
Она заговорила с ним по-арабски, вежливо, но без раболепства:
– Я приветствую тебя, юный господин, и приглашаю в дом моего императора.
Он в изумлении уставился на нее. Его лошадь попятилась. Он успокоил ее с хорошо знакомым ей искусством; может быть, это врожденное у всех арабов? Он глянул сверху вниз на Аспасию, горбоносый, еще больше похожий на сокола.
– Ты говоришь на языке правоверных? – Голос у него был резкий и властный.
Она укоризненно покачала головой. Он вспыхнул, но не утратил высокомерия.
– Мои познания в языке Пророка, да будет мир и благословение на имени его, – сказала она, – очень скромны. Так не изволят ли мой господин и его спутники войти в дом моего императора?
Старший из них заговорил, опередив мальчика:
– Мы будем рады воспользоваться гостеприимством твоего императора. – Он был так же безукоризненно любезен, насколько мальчик невежлив. Судя по блеску в его глазах, он это прекрасно сознавал; но он самозабвенно любил мальчика, почитал его и прощал ему промахи.
Аспасия почувствовала, что мальчик просто в ужасе. Она поручила охранникам позаботиться о баварцах, а сама занялась сарацинами. Она подождала, пока они сойдут с коней, заверила их, что о лошадях хорошо позаботятся – не хуже, чем они сами могли бы сделать это (она приказала, чтобы их поставили в конюшню Исмаила) и поручила их самому степенному слуге, который сможет оказать им все необходимое восточное гостеприимство.
Ее самое раздирали сомнения. Ей нет необходимости давать гостям аудиенцию, по крайней мере, до завтра; они и не ожидают ничего другого от принцессы. Ей нужно спешить к Исмаилу, он будет ворчать, что она опоздала.
Но она не могла заставить себя идти. Невежливо расспрашивать гостя, прежде чем он отдохнет, примет ванну и поест. Но это они ей уже сказали: они прибыли не из Италии и не из Африки. Они явились из Аль-Андалусии.
Вот поэтому-то она и осталась во дворце Грос мавров в Магдебурге, не представлявшие собой официального посольства, – что бы ни привело их сюда, в глубине души она была уверена, что это как-то связано с Исмаилом. И она не хотела встречаться с ним и рассказывать ему об этом, пока сама не узнает, в чем дело.
Она приняла ванну, надела платье, подобающее ее положению, и позвала Хильду причесать ее.
Хильда была уверена, что из-за мавров не стоит волноваться.
– Должно быть, приехали послы к императрицам, – говорила она, – а эти решили попутешествовать сами, а заодно отвезти письмо мастеру Исмаилу. Ты говоришь, один из них юноша? Тогда я тем более права. Он просто вырвался на свободу. Интересно, знает ли об этом его отец?
– Он кажется юношей высокого происхождения, – сказала Аспасия.
Хильда засмеялась.
– Ох, госпожа! Ты прямо влюбилась!
Она засмеялась еще громче, когда Аспасия залилась краской, ругая себя за это, но зная, что это правда. Мальчик выглядел как раз так, как она представляла себе Исмаила в юности. Потом, когда он получит свое письмо, они вместе посмеются над всем этим.
Только бы они не привезли плохой новости, что его жена или сын умерли или его самого приговорили к смерти.
Ничего, она успокоит его. Здесь он в безопасности; здесь он счастлив. Он погорюет не больше и не меньше, чем следует, а потом будет жить дольше. Ей нравилась в нем эта изящная сила, которая сгибается, но не ломается никогда.
Она приняла их вечером, в просторной, ярко освещенной комнате, личной гостиной императрицы. Последние отблески света дня лежали на полу. По углам горели лампы. С ней была Хильда, и больше никакой свиты. Чтобы не противоречить их обычаям и своим, византийским, тоже, она опустила на лицо вуаль.
Они пришли все втроем, отдохнувшие и чистые, в свежем платье и тюрбанах. Одежда юноши была самой нарядной, шелковая, вышитая золотом; он был в ней очень хорош собой, но, видимо, не сознавал этого. Он низко поклонился ей, гордый даже в своем почтении.
Он не узнал ее, даже когда она велела ему подняться. Как он мог? Она была под вуалью. Хотя мог бы узнать по голосу.
Он очень мило похвалил ее знание арабского языка. Она поблагодарила его улыбкой. Манеры его были безупречны.
– Тот из нас, кто говорил на варварских языках, – объяснил он, – потерялся в горах, и мы не смогли найти никого, кто бы мог говорить по-арабски. Рафик, – он указал на старшего из своих спутников, – знает несколько слов по-франкски, и нас кое-как поняли. Но право же, о великая госпожа, это чудо и радость – слышать в этой погруженной во мрак невежества стране речь моего родного народа.
– Так и я была бы рада, – сказала она, – услышать прекрасный греческий язык, но здесь нет никого, кто бы говорил на нем.
Он улыбнулся. Улыбка у него была чудесная, она просто преображала его лицо.
– Мне рассказывали, великая госпожа, что ты истинное воплощение мудрости и доброты. Теперь я вижу, что правда превосходит эти рассказы.
– Ах, – сказала она, – какая лесть. И могу ли я узнать, кто это говорит?
Он залился краской.
– О госпожа! Умоляю о прощении. – Он снова распростерся бы перед ней, если бы она ему не запретила. Она уже с трудом удерживалась, чтобы не расхохотаться.
Он был жестоко сконфужен, но держался гордо, объявляя:
– Я Назир, Назир Ад-Дин Мухаммед ибн Исмаил ибн Сулейман ибн Абу Салим из Кордовы. Это моя правая рука Рафик ибн Аль-Адим, это моя левая рука Карим ибн Джубаир, оба преданные слуги моего дома.
Аспасия слегка поклонилась каждому. Она не знала, от чего у нее закружилась голова. Исмаил – обычное имя в Кордове. Тем более Сулейман. И кто сказал, что у Абу Салима не было много внуков? Это не сын, это не может быть сын Исмаила!
Но, Боже мой, у нее же есть глаза, и она прекрасно видит, что этот мальчик – точная копия ее возлюбленного.
– Нам известно, – продолжал он, – что один человек из нашего дома живет у вас здесь. Вам известно имя Хафиза Исмаила ибн Сулеймана?
Она покачнулась, но справилась с собой, прежде чем он заметил.
– Он нам известен, – отвечала она.
Его лицо словно озарилось светом.
– Он здесь? Он в городе?
– Вы должны извинить меня, – сказала она очень осторожно, – если я не сразу отвечу на ваш вопрос. Мы знаем, что он находится в нашей стране не по своей воле. Если вы явились, чтобы увезти его на смерть, вы должны знать, что он находится под нашей защитой.
Мальчик покраснел, потом побледнел. Его глаза сверкали.
– Великая госпожа, ваша осторожность похвальна. Но я не палач и не убийца. Я всего лишь сын, который разыскивает отца.
– Ты… похож на него. – Аспасия слышала свой голос как будто издалека. – Да, он в Магдебурге. Он пользуется у нас большим уважением. Он врач императора и императрицы-матери.
Назир еще сердился, но радость брала свое.
– Я его едва помню: я был совсем малышом, когда он уехал. Но меня всегда учили почитать его и молиться за его возвращение.
– Пока ты не вырос и не решил найти его сам?
– О нет, великая госпожа, – отвечал он. – О да, конечно, я решил разыскать его, но меня послали. – Он уже перестал сердиться, он только радовался. – Я привез новость, великая госпожа, радостную новость. Его враг мертв. Его изгнание окончено. Я приехал, – сказал Назир Ад-Дин, – чтобы сопровождать моего отца домой.
Аспасия всегда знала, что это когда-нибудь случится. Она не помнила, что говорила гостям, после того как Назир рассказал о своем путешествии. Она соображала, как изловчиться, перехитрить, обмануть. Может быть, сказать им с сожалением, что мастер Исмаил уехал из города, и послать их в другой конец страны искать его? Так она могла бы выиграть месяцы. Или даже годы…
Она объяснила Назиру, как найти дом его отца, и послала слугу проводить их к Исмаилу. Она долго сидела в сумерках, ничего не видя, ни о чем не думая, чувствуя лишь пустоту в душе.
Она решила не мешать им. Отец и сын после такой долгой разлуки захотят побыть вместе. Новость, привезенную Назиром, она должна была осмыслить в уединении.
День наконец кончился. Никто не смотрел на нее с удивлением и не спрашивал, что с ней случилось. Она отправилась спать в обычное время и долго лежала без сна, пока ночь медленно тянулась к рассвету.
Утром она встала, умылась, оделась, она делала все, как обычно. Она слушала мессу. Она завтракала вместе с Оттоном, играла с ним, давала ему уроки. Как будто все это делала какая-то другая женщина. Она ходила, разговаривала, даже улыбалась, но это была не Аспасия. Аспасия оставалась в холодном одиночестве.
Когда настало время пойти к Исмаилу, что нужно было сделать еще накануне, она собралась заняться другими важными делами. Он позовет ее, когда захочет, или придет сам. Но, надев старый плащ и деревянные башмаки, она уже пробиралась по грязным улицам.
Его дом выглядел как обычно. Он был большой, как многие дома в Магдебурге. Дверь была выкрашена в зеленый цвет, свежепобеленные стены сияли на солнце. Она даже не заметила, какой сегодня погожий день.
В комнате, представлявшей собой не то кабинет врача, не то аптеку, Исмаила не было. Только пыль, солнечный свет и смешанный запах трав и лекарств. Она прошла в заднюю комнату и к лестнице, которая вела наверх.
Внутреннюю комнату охраняли. Это не был слуга Вильгельм, который часто занимался там своими делами. Он бы улыбнулся ей, поздоровался, и она прошла бы мимо.
Этот не улыбнулся. Она узнала младшего из двух спутников Назира, который вообще не улыбался и не говорил ничего. Он ничего не делал, просто загородил ей дорогу на лестницу.
Она вздохнула.
– Я хочу, – она говорила как можно вежливее, – поговорить с Хафизом Исмаилом.
Он не двинулся с места.
– Хафиз не принимает сегодня, – сказал он. – Приходи завтра.
Она не позволила себе рассердиться. Слуга просто защищал своего господина от докучливых просителей.
– Я пришла не лечиться, – сказала она, все еще вежливо. – Я его друг. Он захочет видеть меня.
– Приходи завтра, – повторил мавр.
Руки ее сжались в кулаки. Неважно, что она маленькая слабая женщина. Есть много разных способов заставить уступить тебе дорогу, если ты царственная византийка.
Но стоит ли пользоваться ими сейчас? Может быть, он действительно не хочет видеть ее. Она лишь напомнит ему об его изгнании; а он теперь свободен, и его зовут домой.
На лестнице раздались шаги. Она уже готова была повернуться и уйти, но задержалась.
Вильгельм радостно приветствовал ее:
– Моя госпожа! Мастер только что спрашивал, где ты.
Мавр не понимал германского. Он стоял как стена.
Вильгельм, взглянув на него, понял, в чем дело.
– Уж эти варвары, – пробурчал он. Он легонько отодвинул мавра, с улыбкой, чтобы тот не обиделся, и отступил в сторону, кланяясь низко и почтительно. – Ваше высочество, идите, пожалуйста, за мной.
Может быть, Карим и хотел бы возразить, но он был не дурак. Он отошел в сторону. Поднимаясь по лестнице, она ощущала спиной его хмурый взгляд.
Она решила не сердиться. Вильгельм был возмущен тем, что царственная женщина должна была стоять у дверей, словно нищенка. Она успокоила его улыбкой и позволила провести себя к мастеру.
Они сидели на полу, Исмаил выглядел как обычно, а Назир – как его портрет в юности. Они держали друг друга за руки. Перед ними на низком столике стояло угощение, питье в красивых серебряных чашах, но обо всем этом они давно позабыли.
– Нет, нет, – говорил Исмаил. – Это было после того, как я женился на твоей матери. Две жены были мне тогда не по средствам, а чтобы относиться к ним одинаково…
Назир засмеялся, но почтительно.
– Я собираюсь жениться, – сказал он немного смущенно, – когда я вернусь. Ее семья хотела устроить все раньше, но мама решила сначала получить твое благословение.
– Вот как? – сказал Исмаил. – И это хороший брак?
– О да, – отвечал Назир пылко. – Я знаю, что так не полагается, но ее брат – мы с ним друзья, мы вместе учились в медресе, служили вместе у одного эмира – почтенное семейство, отец, на хорошем счету при дворе – он клянется мне, что она очень хорошенькая. И с головой, я думаю, – добавил он, – я бы хотел иметь умную жену.
Аспасия собралась повернуться и уйти. Здесь ей было нечего делать. Исмаила позвал его собственный мир, его собственная семья.
Голос Вильгельма остановил ее. Он почтительно дождался паузы в разговоре. Теперь же он сказал:
– Мастер, молодой господин. Пришла госпожа Аспасия.
Они оба повернулись. Назир с любопытством, слегка нетерпеливо. Исмаил весь просиял от радости. Даже когда он радовался жизни, лаская ее, объезжая одного из своих полудиких коней или обращая в бегство разбойников, он никогда не был таким, как сейчас. Незаметна была и седина, и морщины; видно было только, как он похож на своего сына.
Он вскочил и схватил ее за руку. Прежде чем она смогла освободиться, он втащил ее в комнату и, все еще держа ее за руку, улыбнулся Назиру. Мальчик был уже на ногах, явно не зная, кланяться ли и как низко.
Ему-то она могла помочь.
– Не стесняйся, – сказала она, – здесь я не прин-цесса.
Тогда он узнал ее: по тому, как краска залила его лицо, можно было понять, что он узнал в ней не только ее высочество, но и «служанку» у ворот.
– Конечно, принцесса, – сказал Исмаил со смехом, – но и друг, и родственница.
И это Назир мог бы понять, если бы хотел; Исмаил не выпускал ее руки и, подведя ее к креслу, на котором она всегда здесь сидела, он остался стоять возле нее.
Она знала, чего от нее ожидают. Она думала, что не сделает этого. Какое право имеет Исмаил быть так уверенным, что она это сделает?
Он ничего не предполагал. Он не просил даже взглядом. Он хотел, чтобы его сын видел, только и всего; чтобы знал правду. В их мире в этом не было ничего позорного.
Она сняла вуаль. Назир был слишком хорошо воспитан, чтобы откровенно уставиться на нее. Он не выглядел разочарованным. Он приветствовал ее очень изящно, сперва как принцессу, потом как родственницу.
– Моему отцу повезло, – сказал он.
– Я знаю это, – сказал Исмаил.
– Ты нам сообщал об этом, отец, – сказал Назир. – Мама довольна, что ты был счастлив в изгнании. – Он искренне улыбнулся Аспасии. – Она просила передать тебе, что рада будет увидеть тебя в Кордове, как возлюбленную ее достойного мужа.
– Жену, – поправил Исмаил, и в голосе его прозвучал металл.
Назир снова вспыхнул.
– Ох, конечно. Как же нет? Надеюсь, вы простите меня, госпожа, за то, что вчера я не упомянул об этом.
– Конечно, – ответила Аспасия. Она почувствовала гордость, что ей удалось сказать это так спокойно. – Я понимаю. Ты был занят поисками своего отца; ни о чем другом ты не мог думать.
– Именно так, моя госпожа. – Он был рад, что она так хорошо поняла его. – Он много писал о тебе. Какая ты образованная, какая изящная, какая красивая.
Она с удовольствием наблюдала, как Исмаил медленно заливается краской.
– Ох, – сказал его сын, – я заболтался. Прошу прощения, госпожа. Но я так счастлив, пойми. Я не в силах держать это в себе.
– Я понимаю, – сказала Аспасия, прежде чем Исмаил успел вмешаться. Он, наконец, выпустил ее руку. Она протянула ее Назиру. – Я рада видеть, что ты так рад.
– Он очарователен, – сказала Аспасия.
Он отправился осматривать город. Отчасти из вежливости, отчасти из любопытства. С ним пошел Рафик и старший сын Вильгельма, который немного знал арабский, чтобы уберечь их от неприятностей.
Исмаил не знал, сердиться или смеяться.
– Он невозможный юный идиот.
– А каким ты был в семнадцать лет?
– Он был еще грудной, – сказал Исмаил, – когда мне пришлось бежать из Кордовы. Пятнадцать лет. Невозможно поверить, что прошло столько времени.
– Да, – подтвердила Аспасия.
Наедине с ней, когда не надо было притворяться, он сел у ее ног и опустил голову ей на колени. Она размотала его тюрбан и гладила его волосы. В это лето он не стал брить голову, потому что ей это не нравилось, он только постригся покороче.
Она с изумлением увидела, что он плачет. Не тяжело, не горько. При этом он говорил:
– Он вошел, когда я лечил глаза Хедды. Ей уже лучше, и было бы еще лучше, если бы она не стирала сразу мазь, которую я кладу. Он вошел и смотрел на меня, а я его не узнавал, пока не увидел Рафика. Давным-давно он учил меня владеть саблей. Я тебе не рассказывал? Он глядел на меня, и я назвал его по имени. Он рыдал, как женщина. Но он не обнял меня, не прикоснулся ко мне, пока я не узнал, кто такой Назир. Это была, – сказал он дрогнувшим голосом, – очень мокрая встреча.
Она не могла удержаться от улыбки.
– Он рыдал у тебя на груди?
– А я у него. Мы не спали всю ночь. Мы встали еще до рассвета и вместе совершили первую молитву. – Он глубоко вздохнул, чтобы прийти в себя. – Аспасия, Аспасия, я свободен. Я могу вернуться домой.
Ее сердце сжалось именно так, как она ожидала. Но от того, что она этого ожидала, ей было не легче.
– Мой враг умер, – говорил он. – Его жена, которая меня так ненавидела, овдовев, посвятила себя добрым делам. Первым из которых, раз уж ее муж отправился в рай, было обращение к Главе Правоверных с просьбой простить меня. По своему милосердию он удовлетворил эту просьбу. Все имущество, которое принадлежало мне до изгнания, по-прежнему мое, и мое состояние увеличилось вчетверо: моя жена распоряжалась им очень разумно. Я богат, госпожа моя, и хотя и не принц, но достаточно знатен. Мой сын собирается жениться на внучке принца.
– Я рада за вас обоих, – сказала Аспасия.
Он поднял голову. Или он не заметил странного тона ее слов, или не придал ему значения. Щеки его были влажны, но глаза сияли.
– Назир очарован тобой. Первое, что он сказал мне, нарыдавшись на моей груди, было то, что он не видел более царственной женщины, чем ты.
– И много он их видел?
Исмаил улыбнулся своей неожиданной улыбкой.
– Как много нужно увидеть мальчику? Он влюбился в тебя. Он зашел даже так далеко, что заявил мне, что, если я не женюсь на тебе и не возьму тебя в Кордову, он мне этого никогда не простит.
Она не сумела улыбнуться.
– Значит, все решено?
– Я считал, что мне трудно будет обеспечить вторую жену так, как приличествует ее происхождению и положению, – продолжал он. – Но Сафия убеждает меня через нашего сына, что мои опасения напрасны. Если ты предпочтешь иметь свой собственный дом и собственное хозяйство, – можно и так, препятствий не будет, кроме разве что обиды Назира.
– Конечно, нельзя обидеть Назира.
Он бросил на нее острый взгляд; наконец до него стало доходить, что что-то не так.
– Ты ревнуешь.
– Нет, – сказала она.
Она правда не ревновала. Она была рада, что у него такой прекрасный сын. Она была рада, что его жена сохранила его состояние. Сафия, вероятно, была образцовой женой. Аспасия подумала, что, возможно, была бы рада познакомиться с ней.
Дело было не в том, ревновала она или нет. Дело было в том, что он возвращался домой.
Он встал на колени, держа ее руки в своих.
– Когда ты увидишь Кордову, – сказал он, – ты удивишься, как могла сомневаться. Может быть, Константинополь больше. Может быть, Багдад роскошней. Но Кордова прекрасна. А люди… школа медицины лучшая в мире. Поэтов множество, как птиц, и они так же сладкоголосы. Мудрецы, ученые: все собираются в Кордову, чтобы учить и учиться. Там твое место, – продолжал он. – Такая, как ты, с твоей мудростью – весь город будет у твоих ног.
– Даже если я стану почтенной женой?
– Я никогда не буду просить тебя быть чем-то иным, чем то, что ты есть.
Так, подумала она. Но что она есть?
Она высвободила одну руку, убрала прядь волос с его лба. Он слегка улыбался в бороду. Он не мог удержаться. Все, о чем он мечтал, о чем молился, сбывалось.
Он ни на мгновение не подумал, что мог бы остаться здесь.
Это-то и было больно. Он любил ее, любил от всего сердца. У него и в мыслях не было покинуть ее. Она должна ехать с ним. Она должна стать его женой; она будет любить его открыто там, где в этом нет позора. Она будет жить среди просвещенных людей в просвещенной стране, где на нее будут смотреть с уважением и ценить ее по достоинству.
– Больше не будет обмана, – сказал он. – Никакой любви тайком. Никакого страха за твою честь.
Она медленно покачала головой. Она не знала, что отрицает. Может быть, смущение. Страх. Непреклонным старанием она сделала эту страну своей. Теперь она должна все покинуть и все начать сначала?
– Ты потрясена, – говорил он уверенно. – Конечно. Что со мной? Я такой же бесцеремонный, как Назир. Случилось так много, что трудно понять все сразу; я дол-жен был учесть, ведь у меня были целые сутки, и то я еще не во всем разобрался.
