Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 22 (всего у книги 26 страниц)
34
Страна франков (галлами их назвали римляне) не была такой дикой, как Германия. В древние времена Галлия была провинцией великого Рима, и следы пребывания римлян сохранились здесь до сих пор: прямые, как стрелы, дороги пересекали холмы, перешагивали реки по мощным каменным аркам; акведуки – огромные мосты – были сооружены не для того, чтобы соединять берега, они несли воды рек в построенные римлянами города. Свидетельства былого расцвета римляне оставили и в Германии, но в меньшей степени. Кельн тоже был римским городом, и это чувствовалось во всем его облике.
Город святого Реми, Реймс, по-римски Дурокорторум, находился на пересечении старых дорог. Здесь текла река. На одном берегу был древний монастырь, где в часовне, в гробнице покоились останки святого, покровителя города; а на другом, окруженный стенами из плотно подогнанных камней, лежал город; в центре его, на холме возвышалась громада собора.
Это был совсем небольшой город, особенно по сравнению с великим восточным Городом (для Аспасии он всегда оставался образцом, и с этим она ничего не могла поделать). Его даже трудно было назвать городом – так, городок, городишка. Но его отличала какая-то своеобразная красота. Казалось, его пронизывал таинственный свет, исходивший от древних стен, от домов, от собора, – он искрился, как бледно-золотое вино, и, как вино, он бодрил и снимал страшную тяжесть, которая лежала у нее на сердце.
Она не предупредила о приезде. Своими глазами она видела, проезжая, как страна франков собиралась на помощь Генриху. В селениях шел набор рекрутов, звенели молоты в кузницах: там ковали оружие, из города в город летели гонцы. Надежда покидала Аспасию. Отчаяние охватывало ее. Она совершила ошибку: она должна была остаться с Оттоном, она должна была пытаться освободить его.
Исмаил считал малодушным страдать из-за того, что нельзя изменить. Ведь проще всего и всего бесполезнее изводить себя бесплодными сожалениями, пока не сойдешь с ума и не спрячешься от жизни в безумие. Мудрость изгнанника.
А она? Она тоже изгнанница? Она не забывала Город никогда. Каждый вечер она возносила Богу молитву, чтобы Он хранил ее Город, и молилась, чтобы Он позволил увидеть его хоть раз перед смертью. Но теперь ее дом был на Западе. Дом был там, где была Феофано.
Хотя нет. Кое-что изменилось. Дом был там, где был Оттон. А его у нее отняли.
Она не подозревала, что способна на чувства, которые теперь обуревали ее. Она по-прежнему любила Феофано как свое дитя, она гордилась ею, она была для нее матерью, старшей сестрой, преданной подругой, и это не могло измениться. Но Оттон был для нее больше, чем сын. Оттона ее душа признала своим королем.
– Ты похожа на кошку, – сказал ей однажды Исмаил. – Кошка сама выбирает себе дом и хозяина. И даже иногда она его слушается. Но выбирает-то по собственному усмотрению, просто потому, что ей это пришло в голову.
Она засмеялась тогда, но не поверила. Она была преданной слугой, верным другом. Но, пожалуй, в его словах была правда.
Она шла по улицам Реймса, полная уверенности, что сделает все возможное и невозможное, чтобы послужить своему королю.
Окружение архиепископа поразило ее беспечной самоуверенностью. Они считали, что появление разбойников на востоке им ничем не грозит, хотя само по себе и опасно и может предвещать что-то недоброе. В королевстве, управляемом твердой рукой, не бывает разбойников. И в Германии, и в Лотарингии они уже появились.
– Здесь, на западе, слава Богу, все спокойно, – сказал ей управитель, проводивший ее в дом для гостей. Аспасия и ее люди будут жить вместе с паломниками, но места хватит на всех. Архиепископ примет их, как только позволят дела. Может быть, пока они перекусят, помоются, отдохнут?
– Да, с удовольствием, – сказала Аспасия. – Но нет необходимости сразу же беспокоить архиепископа. В городе ли мастер Герберт?
Лицо управителя сразу стало приветливым:
– Мастер Герберт сейчас должен быть в школе. Как только он прибыл, тотчас стал вести занятия по математике и музыке вместо заболевшего мастера Эриберта. Я пошлю к нему сообщить, что вы здесь.
Аспасия кивнула головой в знак согласия. Он поклонился и ушел.
В Реймсе сохранились римские бани, древние, обветшавшие, но все еще служащие делу чистоты. Исмаил отправился прямиком туда. Несколько его спутников, в основном ломбардцы, тоже поплелись следом. Аспасия с Хильдой, разыскивая вход на женскую половину, слышали, как Исмаил поучает банщиков насчет восточной бани хаммам.
Все было в соответствии с римскими обычаями, а их здесь до сих пор помнили. Аспасия почувствовала себя такой чистой впервые с тех пор, как покинула Аахен. В Реймсе не было горячих источников, но вода в бассейне была хорошо нагрета. Горячая вода расслабила мышцы, смыла грязь и усталость от дороги, почти убаюкала Аспасию.
Хильда была счастлива. Аспасия не спрашивала ни у кого позволения увезти ее из Кведлинбурга, она просто сказала ей, что может взять ее с собой. Если угодно, Аспасия украла ее. Никакой погони, конечно, не было. Ее отсутствие вряд ли заметили. Служанка, сестра незаметного сторонника императриц, не стоила внимания.
Мрачное настроение Аспасии не отражалось на ней: неизменно внимательная, она прислуживала ей в пути. Она относилась к бане немного настороженно, но раз Аспасия отправилась туда охотно, она тут же последовала ее примеру.
– Карл Великий ходил в баню каждый день, – рассказывала ей Аспасия. – Иногда проводил там целые часы. Он плавал в бассейнах в Аахене и даже устраивал там аудиенции.
– В воде? – удивилась Хильда. Она не хотела быть невежливой, но в словах ее сквозило недоверие. – Голышом?
– Так говорят, – отвечала Аспасия, которая купалась в сорочке.
Кроме них, в женской бане никого не было. Служанка, убедившись, что им ничего больше не требуется, ушла, несомненно, продолжать прерванный сон. Аспасия внезапно решилась и сбросила сорочку.
Хильда нисколько не удивилась. Она привыкла видеть обнаженных людей летом на любом речном берегу. Она тоже сняла рубашку, осторожно погрузилась в исходящую паром воду.
Аспасия не могла не позавидовать свежести юного тела, на котором еще не оставили следов ни годы, ни рождение детей. У Хильды была большая крепкая грудь и пышные бедра. А какая белая, как молоко кожа, с мраморными прожилками, слегка позолоченная загаром на руках и ногах. Для гречанки Аспасия была светлокожей, но не такой светлой; ей приходилось беречь свою белизну. На солнце она быстро становилась коричневой, как крестьянка.
Может быть, монахи и правы. Интерес к внешности – женский грешок. Но у Аспасии было уже столько грехов и грешков, что об этом можно и не думать.
– Хотела бы я, – сказала Хильда, – быть похожей на тебя!
Она не поняла, почему Аспасия рассмеялась. Пока она стала ей объяснять причину своего смеха, пришла служанка, завернула их в большие мягкие полотенца и повела в парную.
Герберт уже ждал их, когда они вернулись в гостиницу. Он вскочил со стула и распахнул им навстречу объятия. Аспасия и Исмаил бросились в них. Так и простояли все трое, молча обнявшись.
Аспасия освободилась первая. Она разгладила смятое платье и сказала:
– Ты все знаешь.
– Думаю, я знал это раньше тебя, – отвечал Герберт. – Я сделал что мог, но этого слишком мало, и уже слишком поздно.
Ее спина хотела согнуться. Она ей не позволила.
– Значит, надежды нет?
Он решительно потряс головой.
– Только в аду полная безнадежность. На земле все может измениться. – Он вытолкнул их обоих из теплого полумрака гостевого дома на открытый воздух. – Конечно, вы оба устали, но нельзя же так. Посмотрите! Зима прошла, солнце светит ярко и сулит хорошую весну. Воздух сладок, как вино. Вот мой город на холме, теплый человеческий город. Разве можно впадать в отчаяние, когда видишь все это?
Теперь он вполне стал собой. Глаза его блестели, лицо было полно жизни. Тени под глазами были не больше, чем у любого другого человека, живущего напряженной жизнью.
– Галлия пошла тебе на пользу, – заметила Аспасия.
– Здесь дом. – Он взял их обоих под руки и повел вниз по вымощенной камнем улице. Он с гордостью топнул ногой.
– Римляне, – сказал он. – Они строили на века.
– Италия никогда не была твоей страной, – заметила Аспасия. – Как и Испания. Твое место здесь.
Он кивнул:
– Я сам не осознавал этого, пока не вернулся. Понимаешь, это не просто Галлия. Это Реймс. Чем ближе я подъезжал, тем счастливее становился. Въезжая в городские ворота, я уже пел.
Аспасия улыбалась, чувствуя странную неловкость – так непривычно стало для нее улыбаться:
– Наверное, Реймс тоже рад твоему возвращению. Для тебя сразу нашлась работа в школе.
– Конечно. Эриберт заболел. Слава Богу, Исмаил, что приехал, а то ведь тут нет никого, кто хотя бы походил на врача. Эриберт заболел, и не нашлось никого, кто мог его заменить по классу музыки, а с математикой тут всегда было плохо. У них даже не хватило ума подготовить кого-то из молодых, чтобы он учил начинающих, а при необходимости занимался бы и со старшими. За все время моего отсутствия они палец о палец не ударили.
– Значит, им нужен ты, – сказал Исмаил.
– Научить бы их соображать. – Герберт тряхнул головой. – Ну, вот, а я еще обещал, что не буду портить вам настроение своими заботами. Полюбуйтесь лучше на мой город.
Он подвел их к дверям собора. Солнце клонилось к западу, освещая золотисто-серый камень башни и сверкая огнем в витраже над дверью. Аспасия знала, что рисунок витража заимствован из Равенны. Она повернулась к городу.
Четкая планировка улиц отражала вкус римлян, но франки исказили ее прямые линии, добавив поворотов и изломов. Скопление соломенных крыш. Рынок с разноцветными навесами торговцев казался старым лоскутным одеялом. Всюду суетились люди, не так много и не так деловито, как в ее родном Городе, но достаточно много и живо, чтобы на это было приятно смотреть.
– Что бы мы ни делали, – сказал Герберт, – кто бы ни назвал себя их господином, они будут продолжать жить. Может быть, нелегко при плохом господине, но люди, как сорняки. Они выживают в самых суровых условиях. Никого из них особенно не волнует, Генрих или Оттон правит Германией. Во всяком случае не больше, чем солнце в небесах или земля под ногами. И все же, – продолжал он, – нам не может быть все равно. Хороший господин лучше для народа, чем плохой; власть, основанная на законе, лучше, чем власть, полученная силой или обманом. Это я понял в Боббио. Поэтому я вернулся сюда.
– Аминь, – закончил Исмаил тем же тоном, удивив их обоих. Он сверкнул белозубой улыбкой. – Когда ваш дьявол цитирует священное писание, дьявол мавров может подпевать. – Герберт захохотал; Аспасия улыбнулась. Исмаил продолжал: – Оставим проповеди, друг мой, дело плохо. Может ли твой архиепископ сделать что-нибудь, чтобы исправить положение?
– Ты сам можешь его спросить, – отвечал Герберт, открывая небольшую дверцу и приглашая их внутрь.
В соборе царил полумрак, горела лишь одна лампа, и пламя заката, смягченное цветными стеклами, пробивалось в окна. Одно из окон с северной стороны представляло собой целую картину из цветного стекла, отражение которой словно висело в воздухе. В солнечном свете витраж казался сделанным из рубинов, сапфиров, изумрудов, бриллиантов и еще каких-то драгоценных камней.
Может быть, потом Аспасия найдет минутку, чтобы разглядеть эту красоту. Сейчас Герберт быстро прошел мимо, даже не взглянув, лишь на мгновение преклонил колена перед высоким алтарем.
Хотя она видела каменное здание собора снаружи, он запомнится ей бесплотным, состоящим из теней и света. Ряды колонн уходили в темноту, увенчанные высокими круглыми арками, светились витражи окон, а вверху под куполом стояли на страже ряды святых. Она не успела разглядеть их, торопливо входя вслед за Гербертом в ярко освещенную ризницу.
Не свет ослепил ее. В открытом шкафу переливались шелковые, бархатные, из золотой парчи, сияющие драгоценными камнями одеяния, а в углу сверкал золотом епископский посох. У открытого шкафа спиной к ним стоял человек.
Он обернулся. Это был пожилой человек, его когда-то песочного цвета волосы были почти седыми, легкая борода белая, как снег. У него было продолговатое умное лицо ученого, ласковые серые глаза. Они радостно улыбнулись, когда он заметил Герберта.
Герберт опустился на одно колено и поцеловал кольцо на руке человека. Аспасия заметила аметист и поняла, кто перед ней. Это был сам архиепископ Адальберон. Он улыбался, пока Герберт вставал, и терпеливо ждал, пока Аспасия последовала его примеру. Исмаил не поцеловал кольца христианского священника. Он почтительно поклонился. Адальберон рассматривал его с удовольствием и откровенным любопытством.
– Понятно, – сказал он. Голос соответствовал его стройному высокому телу: негромкий, но ясный и мелодичный. – Ты друг мастера Герберта из Кордовы. Он много рассказывал о тебе.
Исмаил склонил голову:
– Большая честь для меня познакомиться с другом моего друга.
Адальберон улыбнулся широко и приветливо. Аспасия подумала, что он отнюдь не глуп и не наивен. В галльской церкви только Суассон занимал более высокое положение; но в Реймсе короновали королей Франции. Архиепископ Реймский должен быть хитроумным, как византиец, если и не таким беспощадным. Он сказал Исмаилу:
– Если тебе здесь неприятно, мы можем пойти в другое место.
Губы Исмаила дрогнули. Он редко поддавался чужому обаянию, но кто из князей церкви потрудился подумать о чувствах иноверца? Он ответил мягко, без своего обычного нетерпения:
– Как мне может быть неприятно в Божьем храме?
– Исмаила ничего не раздражает, – сказал Герберт, – кроме глупости. А разве здесь у нас она встречается?
Адальберон засмеялся:
– Только мне.
Он предложил им сесть. Там были скамья, табурет и высокое кресло, которое привычно занял Адальберон. Аспасия завладела табуретом, к неудовольствию Герберта. Она усмехнулась в ответ. Он воздел глаза к небу и сел на скамью рядом с Исмаилом.
Она знала, что низенький табурет у ног архиепископа – место едва ли почетное, но ей было удобно. Она сложила руки на коленях и улыбалась, глядя на него снизу. Он улыбнулся в ответ.
– А ты, – сказал он, – принцесса Аспасия. Или ты предпочитаешь, чтобы я называл тебя Феофано?
– Пожалуйста, зовите меня Аспасией, мой господин, – отвечала она.
Он кивнул. В нем совсем не было высокомерия. Если бы было, она бы держалась так высокомерно, что Герберт был бы поражен.
Герберт беспокойно зашевелился:
– Мой господин, ты знаешь, какое известие принесли мои друзья.
– Да, – сказал Адальберон, – доставили лично. Сварливый был так любезен, что разрешил вам уехать?
Ему ответил Исмаил:
– А мы его не спрашивали. Мы просто уехали.
Адальберон удивленно моргнул. Потом улыбнулся.
– Кто бы мог подумать! Теперь я понимаю, почему вам поручили самое сложное дело.
– У любого другого хватило бы благоразумия просить разрешения. – Аспасия села прямее. На табурете было не слишком удобно, и она уже жалела, что не села на скамью. – И, конечно, он никогда бы его не получил.
– Думаю, господина Генриха переиграли, – сказал архиепископ. Эта мысль, похоже, доставляла ему удовольствие.
– Господина Генриха поддерживает король франков, – напомнила Аспасия.
Адальберон погладил бороду.
– Да, это так. Мне должно быть стыдно, ведь Лотар мой родственник. Боюсь, им правит жадность. Он жаждет получить Лотарингию. Страна, названная по имени другого Лотара, – как он мог устоять?
– А ты, значит, с этим не согласен, – сказал Исмаил.
– Я сам из Лотарингии, – ответил Адальберон. – Я считаю, что больше прав на регентство у императриц. К тому же это более предусмотрительно для будущего. Срывать корону с головы ребенка, который унаследовал ее… это отдает той же алчностью, что обуревает нашего господина короля. И это прискорбная непредусмотрительность. Генрих не думает об Италии. Он слишком легко раздает обещания отказаться от земель, которые так или иначе, но являются частью его королевства. Если он собирается отдать их, то не думает о своем государстве. Если он намеревается удержать их, то спокойно относится к измене.
– Это близорукость, я думаю, – сказала Аспасия. – Хотя для него и измена вполне допустима. Он знает, как казаться королем, но как быть королем, не знает.
– Не все короли достойные люди, – заметил архиепископ.
Аспасия засмеялась, коротко и резко:
– Там, откуда я родом, слова «достойный» и «царственный» никогда не ставятся рядом. Есть только власть и, увы, алчность. Но те императоры и императрицы, которым удается продержаться год или два, научаются смотреть дальше настоящего момента. Им выгодно сохранять империю сильной, потому что только тогда их троны стоят прочно. Они делают все, что должны, чтобы сохранить эту прочность.
– Нам остается надеяться, – заметил Исмаил, – что господин Генрих не успеет уразуметь этой важной истины.
– Пока не станет слишком поздно. – Герберт оперся подбородком о кулак. – Ну, хорошо. Что же мы собираемся делать? Мы совещаемся тайком, как заговорщики. Во имя чего наш заговор?
– Во имя победы. – Аспасия встала. Ей нужно было двигаться, чтобы заставить мысли течь быстрее. – Ваше преосвященство, если вы согласились встретиться с нами так неофициально, у вас, наверное, есть что предложить. Даже если это только ваше расположение к нам.
– Конечно, я расположен к вам, – ответил Адальберон, – и уже давно. Но есть и еще кое-что. – Он помолчал. – Едва ли я могу обещать вам короля. Но может сгодиться и знатный человек. Мой брат Годфруа – сеньор Эно, что в Лотарингии. Так же, как и я, он предпочел бы видеть Лотарингию провинцией Германии. Он, пожалуй, может выставить войско, которое, Бог даст, будет не слабее королевского.
Аспасия заставила успокоиться свое колотящееся сердце. Как всякий опытный царедворец, она не особо доверяла всем этим «может быть», «возможно»:
– Захочет ли он говорить с нами?
– Я послал, – сказал Адальберон, – спросить. Посланный вернется так скоро, насколько возможно. А в ожидании его предлагаю вам быть моими гостями.
Аспасия поблагодарила его в приличествующих выражениях. Он немного помедлил, говоря о разных мелочах, показывая, что их присутствие не только необходимость, но и удовольствие для него. С удивительной деликатностью, с какой Аспасии не доводилось встречаться прежде, он дал понять, что визит окончен.
– Конечно, вам обоим интересно узнать, как в нашем городе лечат больных. Герберт, не сочти за труд показать.
Когда они выходили из собора, Исмаил сказал:
– Какой добрый человек.
Герберт покачал головой.
– Его преосвященство – святой. Но он не слаб духом.
– Я этого не говорил, – возразил Исмаил.
– И не надо. Доброта его так же естественна, как дыхание. Так же, как неуклонное следование тому, что он считает правильным. Он более сильный союзник, чем вы думаете; а его брат обладает большой властью в Лотарингии. Таких союзников стоит иметь.
– Не сомневаюсь, – сказал Исмаил.
Герберт поглядел на него, прищурясь, но тот больше ничего не сказал. С легкой улыбкой Герберт пожал плечами.
– Уж эти мне сарацины, – сказал он.
– Мавры, – поправил Исмаил, блеснув зубами.
– Неверные.
Они строили друг другу зверские гримасы, пока Герберт не расхохотался первым. Исмаил тут же подхватил этот смех.
35
Мессир Годфруа из Эно согласился говорить с германскими послами. Он сожалел, что не может прибыть в Реймс; не согласятся ли они посетить его в его усадьбе в Лотарингии?
Несмотря на свою византийскую осторожность, Аспасия ни на миг не заподозрила, что это ловушка. Адальберон ехал с ними во всеоружии своей святости, а их конвой, хотя и небольшой (чтобы не встревожить хозяина), вполне мог защитить их. Знамя епископа и посольский флаг были не менее надежной защитой их от всех, кроме разве что самых отчаянных головорезов. Но такие, как заметил Герберт, уже ушли с армией Лотара.
Аспасия не ожидала, что попадет действительно в усадьбу, а не в замок. Это было и похоже, и не похоже на Фрауенвальд. Когда-то это была римская вилла. Франки обнесли ее стенами, укрепили, но сама она осталась почти нетронутой. За пределами стен крестьяне, предки которых, наверное, обитали здесь, на этой земле, еще в дни Римской империи, мирно вспахивали просторные поля. Шел весенний сев: мужчины вели быков, запряженных в плуги, или тянули плуги сами, женщины сеяли семена, а дети радостно скакали и вопили, отгоняя птиц. Некоторые провожали проезжающих глазами, но большинство были погружены в собственные заботы. Казалось, война их вовсе не коснулась.
И вид дома говорил о том же. Время обрушило часть стены, а человеческие руки починили ее довольно топорно местным камнем, казавшимся особенно грубым рядом со штукатуркой и римскими кирпичами. Дворовые постройки были деревянные, крытые соломой, но конюшни – явно римского облика, прочные, ровные стены под крышей, покрытой обломками черепицы.
Сама вилла больше всего сохранила первоначальный вид. Правда, внутренний дворик был покрыт крышей и превращен в зал, а там, где должен был быть фонтан, был теперь очаг. Но внутренние комнаты совсем не изменились. Стены были все еще разрисованы, хотя в некоторых местах краска почти стерлась, а в других была до полной неразборчивости запятнана жиром и сажей. В часовне все еще сохранился красивый мозаичный пол, с изображением кубка, обвитого виноградной лозой и цветами; по-видимому, некогда посчитали, что христианам такая картина близка и смотреть на нее не вредно.
Мессир Годфруа встретил их у ворот и провел внутрь. Он производил впечатление человека, полного сил. Он был старше своего брата, меньше ростом, шире в плечах. Лицо у него было круглое, глаза отливали свинцом. Бритую щеку пересекал длинный шрам, а волосы были коротко острижены, чтобы было удобнее носить шлем.
Его вид обнадежил Аспасию. Среди них, по ее мнению, было уже достаточно ученых. Мессир Годфруа был воином, которого им явно не хватало.
Его собственный эскорт представлял собой внушительного вида мужчин, одетых не особенно красиво, но отлично вооруженных. Аспасия отметила, что одеты они чисто, а доспехи и оружие в очень хорошем состоянии. Они приветствовали своего господина с видимым уважением, но без раболепства.
Она боялась радоваться, но пока все шло хорошо. Люди Годфруа удивленно уставились на Исмаила. Некоторые даже перекрестились, но никто не ворчал и не хмурился. Их просто одолевало любопытство. Это же не германцы, для которых воспоминания о поражении второго Оттона от сарацинов были еще болезненно свежи.
Мессир Годфруа смог проявить свою любезность, прежде чем они обеспокоили его делом, по которому прибыли. Его жена, намного моложе его и начинающая полнеть в ожидании ребенка, занялась Аспасией. Она не была лишена высокомерия, но видела, что с Аспасией обращаются как с принцессой. Сразу показав, что она не слишком робеет в присутствии царственной особы, она вела себя дальше с должным почтением.
Хильда развеселилась, поглядев на нее:
– Ты видела, что с ней было, когда ее муж назвал тебя «ваше высочество»? Я думала, она провалится сквозь пол. Я же говорила, чтобы ты не надевала это старье. Бедняжка думала, что посланница я.
– Это старье вполне подходит для дороги, – сказала Аспасия, развязывая шнурки на своем простом черном платье и вставая, чтобы Хильда помогла ей снять его.
Хильда достала было алое шелковое платье, но Аспасия покачала головой:
– Не это, мы же не при королевском дворе. Лучше синее и жемчуга.
Хильда одобрила ее выбор. Вполне величественно, хотя и мрачновато, но зато это был настоящий византийский шелк. Ее туалет напомнит хозяевам, что Аспасия важная персона.
Ей и самой надо бы вспомнить об этом. По мере того как она становилась старше, ей все труднее удавалось всегда выдерживать величественный вид. Перед Генрихом было проще; здесь же, среди союзников, у нее возникал соблазн вести себя так же просто, как при встрече с Адальбероном.
Но архиепископ – это другое дело. Светский вельможа должен видеть, что его гость достоин его. Неважно, что мессир Годфруа прекрасно понял все ее соображения, что было видно по насмешливому блеску в его глазах. Если бы она этого не сделала, он бы мог обидеться.
Они очень мило пообедали все вместе, Исмаил тоже сидел с ними за столом и делал вид, что ест. Он позавтракал раньше, хлебом и мясом, приготовленным его собственным поваром. Мессир Годфруа усадил его на почетное место справа от Адальберона. Аспасия, сидя слева возле госпожи Констанс, время от времени бросала короткие взгляды: вот склонился тюрбан, вот движение тонких изящных рук. Когда Исмаил демонстрировал свои лучшие манеры, смотреть на него было одно удовольствие.
– Какой необычный сопровождающий, – заметила Констанс, проследив направление ее взгляда.
– Моя императрица доверяет ему безгранично, – сказала Аспасия.
– Он же язычник.
– Мусульманин, – привычно поправила Аспасия. На него всегда смотрели так, с некоторым опасением, но словно зачарованные. – Он очень хороший врач. Он отправился со мной, чтобы убедиться, что с маленьким императором все в порядке.
– А потом оставил императора и поехал с тобой, – сказала Констанс.
У нее были большие выпуклые голубые глаза. Аспасия одарила ее самым ласковым своим взглядом.
– Об императоре хорошо заботятся. Его империя – это другое дело. Мастер Исмаил и мастер Герберт – друзья еще с тех пор, как они оба были на службе у его святейшества папы. Мастер Исмаил надеялся, что их дружба может помочь нашему делу.
Госпожа Констанс заглотила приманку.
– Папа? Он служил Святому Отцу?
– И великому Оттону, – сказала Аспасия, – а потом императрице Феофано.
Констанс была потрясена.
– Такой… удивительный человек. Такой неистовый. Наверное, его немного боятся.
– Нередко, – отвечала Аспасия. Она надеялась, что ее улыбка была не слишком ядовитой. Можно не любить своих союзников. Но их нельзя обижать. Особенно когда еще ничего не решено.
По крайней мере, мессир Годфруа был человеком, которого можно было уважать. Констанс была его третьей женой; он надеялся, что она подарит ему сына, которого он не дождался в двух первых браках. Он был с ней обходителен, оказывал ей всяческие любезности, тщательно следил, чтобы она не утомлялась. Он вел себя с нею скорее как отец, а не муж.
Когда зал прибрали и госпожа Констанс ушла отдыхать, хозяин с гостями удалились в верхнюю комнату. Видимо, еще с прежних времен это была комната хозяина дома: не очень большая, но достаточно просторная, с широким старинным столом, с фресками на стенах, изображавшими псовую охоту на оленей, и прекрасным мозаичным рисунком охотничьей собаки на полу. Тот, кто устраивал здесь ночлег, после того как водяное отопление перестало работать, постарался не испортить красоту комнаты. Она была одной из самых приятных из всех, какие доводилось здесь видеть Аспасии, и достаточно теплой даже для Исмаила; в очаге горели яблоневые дрова, и христианам подали подогретое вино, а мусульманину – настой из трав.
Он потягивал его с удовольствием. До Аспасии доносился свежий аромат мяты и чего-то бодрящего: может быть, лимонного бальзама. Мужчины говорили о мире и войнах. Аспасия молча слушала. Казалось, они забыли о ней. Она была женщиной и сидела тихо, как подобает женщине. Им не обязательно знать, какие мысли бродят в этой скромно опущенной голове.
– Лотара никогда не убедить перейти на нашу сторону, – сказал Годфруа. – Он вряд ли забудет, как воевал со вторым Оттоном совсем недавно из-за герцога Карла и Лотарингии.
Аспасия про себя согласилась. Теперь, когда Оттон умер, Лотар с удовольствием поможет его врагу. Глупо надеяться, что он войдет в союз с сыном Оттона.
– Императрица тоже вряд ли захочет заключать союз с Лотаром, – добавил Герберт. – Ведь из-за него она чуть не потеряла принцессу Матильду во время бегства из Аахена.
– Императрица Феофано – византийка, – возразил Исмаил, – она понимает, что такое необходимость.
– Она понимает, – сказал Герберт, – но Лотар вряд ли поймет.
– Раз уж мы все понимаем, – сказал Адальберон мягко, – давайте рассмотрим все возможности. Лотарингия должна остаться во власти германской короны; с этим мы все согласны. Как вы думаете, поможет ли нам герцог Карл?
Годфруа, у которого не было бороды, помогал себе думать, поглаживая свой длинный подбородок.
– Если будет достаточно времени и соответствующая поддержка, поможет. Я знаю, что могу предложить я. Я могу поднять Эно; а это немало.
– А что взамен? – спросил Исмаил.
Годфруа улыбнулся ему, блеснув зубами:
– Предложение германского правления мне более чем достаточно. Если же ваша императрица соизволит добавить одну-другую милость, я не стану возражать.
– Например?
Годфруа пожал плечами.
– Кто знает, какая необходимость может возникнуть? Я дам ей войско за спиной Лотара. Если Лотарингия останется в ее руках, я оставлю награду на ее усмотрение.
Да, подумала Аспасия. Это мудро с его стороны. Это показывает, что он доверяет Феофано и ожидает, что она оправдает доверие. Другие сеньоры узнают об этом и призадумаются.
Разговор перешел на количество людей, вооружение, обеспечение продовольствием и скорость переходов. Аспасия, которая никогда не видела битвы ближе, чем при бегстве из Аахена, с большим интересом поговорила бы о помощи раненым. Но об этом не принято говорить, а возможно, и думать.
Как хорошо, что они приобрели союзника и что это обойдется не слишком дорого. Она надеялась, что дело не дойдет до настоящей войны. Может быть, все ограничится тем, что они захватят какой-нибудь город и перепугают Генриха. Лучше такая война, если она неизбежна.
