Текст книги "Дочь орла"
Автор книги: Джудит Тарр
сообщить о нарушении
Текущая страница: 19 (всего у книги 26 страниц)
29
Архиепископ Варен был так же рад отделаться от Аспасии, как она – освободиться от него. Он мог бы оказаться достаточно мстителен, чтобы выбросить ее на снег обнаженной, как он обнаружил ее, а заодно и ее любовника; но приказ Генриха и его собственная осторожность заставили его дать ей приличествующее сопровождение. Ей позволили взять с собой все, что ей принадлежало. Вместе с имуществом Исмаила, с мулами и лошадьми, со слугами, они составили внушительный караван.
Сопровождающие получили указание проводить ее по дороге в Италию. Она не должна была отклоняться с нее ни на восток, куда уехал Генрих с украденным императором, ни на запад, где франкские вельможи могли задумать сами разыграть императорскую карту. Она везла послание Генриха к Феофано и была полна решимости доставить его по назначению.
Архиепископ не был столь любезен, чтобы проститься с ней. Он только раз разговаривал с ней после того, как Генрих увез Оттона; он пригласил ее в свой кабинет после утренней мессы, на которой она присутствовала без всяких препятствий. Молодой священник дал ей отпущение грехов, не зная, по-видимому, кто она и что натворила. Она надеялась, что он не слишком дорого заплатит за свое незнание.
Его преосвященство явно был намерен сыграть роль исповедника. То, что у нее был свой духовник, по крайней мере, до тех пор, пока он не уехал с Оттоном, не имело значения для духовного лица столь высокого ранга. Он приветствовал ее весьма самоуверенно и предложил ей стул, стоявший перед его рабочим столом. Он не предложил вина, такая любезность, видимо, была выше его сил.
Он сложил руки на столе. На них были красивые перчатки из кожи козленка, белые, расшитые золотом и аметистами; аметист в его кольце сиял глубоким чистым пурпуром.
– Я надеюсь, – сказал он, – что ты осознаешь свой грех и должным образом раскаиваешься.
– У меня есть свои грехи, – согласилась она.
– Тело – непростой слуга. Часто оно порывается стать хозяином духа. Каждый добрый христианин должен стремиться управлять им; и освободить его от плотских искушений.
– Следует восхищаться святыми, – ответила она, – и особенно девственными мученицами.
Он пристально взглянул на нее, словно почувствовав ее иронию. У нее было десять лет, чтобы приготовиться к этому, чтобы устоять перед реальностью своей вины. Она старалась сохранить спокойствие на лице, не поднимала глаз, как истинно кающаяся.
Он подвинулся на своем кресле. Оно заскрипело. Он был не очень высок ростом, но весьма дороден: большой, цветущий, рыжеволосый германец. Как большинство князей этой варварской церкви, он был не только духовным, но и светским владыкой. Он участвовал в заседаниях королевского совета, имел в своем правлении земли и людей, даже ходил на войну.
Но ею он управлять не будет, это пустые попытки. Она взглянула на свои сплетенные пальцы. Суставы побелели. Она осторожно разжала их.
– Ты, несомненно, понимаешь, – продолжал он, – какая опасность угрожает твоей душе. Достаточно и обычного плотского греха. А уж грех с низким магометанином…
– Мусульманином, – поправила она негромко, но ясно.
Он помолчал.
– Почитателем фальшивого пророка Махунда…
– Они не почитают никого, кроме Бога, – сказала она.
Она услышала его свистящее дыхание. Бросив беглый взгляд, увидела, что его красное лицо стало еще краснее. Но он еще владел собой:
– Христианке не подобает вступать в связь с слугой ложного бога.
– Не так ли говорил святой Елене ее исповедник, когда она стала женой языческого императора?
– Святая Елена, – возразил он, – жила со своим мужем в целомудрии, как брат и сестра.
– И от этого у нее родился сын.
Архиепископ Варен прямо взвился:
– Ты добьешься обвинения в ереси, кроме обвинения в прелюбодеянии?
Ее глаза вспыхнули. Она знала, что должна бы испугаться. Она испугается позже. А сейчас она была в ярости:
– Я не ищу оправдания тому, что совершила. С самого начала я была ему женой, и он был мне верен, так же, как я ему. Наш грех только в том, что наш союз не получил благословения священника. Во всех других отношениях он так же священен, как узы любого христианского брака.
– С неверным это невозможно.
– А почему я не могу надеяться, что в один прекрасный день он откроется для истины? – Когда-то она правда так думала. Но этому человеку не нужно знать, как давно она перестала надеяться, а потом и желать, чтобы Исмаил стал чем-то другим, чем он был. – Разве не на это надеялись Елена, и Радегунда, и другие женщины, вступавшие в брак с неверными?
На это ему было нечего возразить. Он предпочел угрожающе нависнуть над ней и прогреметь:
– Ты раскаиваешься? Ты оставишь его?
– Нет, – отвечала она.
Его словно отбросило.
Она поднялась. Она была много меньше его ростом, но она знала, как стоять и как держать голову. Она надеялась, что он помнит, как она так же встала лицом к лицу с его драгоценным герцогом и заставила его уходить и приходить по ее велению.
– Таким образом, – сказала она, – возражение только в том, что он мусульманин.
– Ты грешила с ним в нарушение священных обетов.
– Да, – сказала она, – я грешила. – Она помолчала. Она изогнула бровь. – Я с печалью узнала о кончине фрау Гедвиги и о прискорбной потере ребенка. Но Господь милостив. Хотя это большая утрата для любого мужчины, Бог, если захочет, может послать ему другую подругу. Так и я обрела себе друга, после того как потеряла мужа, которого любила всем сердцем.
Лицо архиепископа из алого стало малиновым, а потом приобрело оттенок царственного пурпура.
Аспасия любезно улыбнулась и удалилась.
Язвительная улыбка блуждала на ее губах, когда она выезжала из Кельна. Архиепископ Варен получил урок – не суди там, где можно осудить тебя самого.
Исмаил был потрясен, когда она рассказала ему.
– Он мог приказать убить тебя, – сказал он.
Кто угодно, но не архиепископ Варен. Он слишком заботился о своей шкуре. Если он решил снова изображать преданного слугу императрицы, он, конечно, не хотел, чтобы его привлекли к ответственности за смерть ее родственницы. Как бы она его ни дразнила.
Она добилась своей цели: он отпустил ее гораздо раньше, чем приказывал Генрих. Уже на другой день после отъезда мятежника она покинула Кельн.
Они сразу попали в безжалостные объятия германской зимы. О переходе через горы было страшно и помыслить. Но придется их преодолеть. Феофано должна узнать, что ее предали и что Аспасия обманула ее надежды. Аспасия беспрекословно примет любое наказание, хотя, видит Бог, она не могла предотвратить похищения.
Ей недоставало Оттона. Она так привыкла к его присутствию, к потоку вопросов, даже к шуму и капризам. Освобождение от обязанностей угнетало ее. Сердце ныло: он даже не оглянулся, он так хотел проехаться на боевом коне.
Она вернет его. Она поклялась себе, быстрее ветра покидая Германию и собираясь с духом, чтобы предстать перед его матерью.
Перевалы только что открылись. Ей повезло, сказали проводники. Она знала, это Господь смилостивился. Снег, одеялом укутавший Германию, выпадал здесь гораздо реже, а сильные ветры сносили его прочь. Можно было рискнуть осторожно двинуться по узким крутым проходам.
Необходимость гнала их вперед. Когда показались горы, люди архиепископа вернулись назад, в Кельн. Теперь с ними ехали наемные проводники, и она надеялась, что им можно доверять. Но полной уверенности не было. По ночам они с Исмаилом спали вместе для тепла и для безопасности. У обоих были ножи, а у Исмаила еще красивая изогнутая сабля, которой он хорошо владел. Поэтому ли или потому, что было хорошо заплачено, на них никто не покусился.
Она была уверена, что это опять рука Бога. Казалось, они от Него совсем близко, на самой крыше мира. Пригревшись в объятиях спящего Исмаила, когда ветер норовил сорвать с кольев их палатку, она чувствовала себя умиротворенной, как никогда прежде. Не это ли и есть святость? Такое спокойствие; такая абсолютная простота. Уверенность в себе и в своем долге.
Она даже не чувствовала ненависти к Генриху. Он не причинил вреда ее принцу. Только бежал из тюрьмы, подкупил архиепископа, захватил королевство, которое ему не принадлежало. Хотя, возможно, он верил, что имеет право на королевский титул. Должно быть, это с детства внушил ему отец, который нашел удобным использовать византийский закон, заявив свои права на трон, как первый сын короля, уже восшедшего на престол, против великого Оттона, первенца, родившегося, когда король был еще только герцогом Саксонским. Сын же теперь полагался на германский закон, а с ним и его сторонники: целая толпа епископов, дюжины вельмож и народец помельче, примкнувший в надежде получить выгоды.
Как ограничен человек, вожделеющий власти. Не потому ли она так любила Деметрия, а теперь Исмаила, что они были свободны? Они не стремились править. Они были благородны. Только познавать то, что достойно познания, только создавать и исцелять, только быть полезными людям. Такими их создал Бог, и она любила обоих.
Для чего была создана она сама, было так же очевидно, как город, который предстал ее глазам в утреннем свете перед последним трудным спуском.
Лежавшая внизу Павия скоро получит ужасное известие, которое везла Аспасия. Она не сумела выполнить свой долг, но все равно она принадлежала империи, своей императрице и юному императору. Иметь и любовь, и предназначение – вот что ей подарила судьба.
Холодный свет дня немного остудил ее горячую голову, но в глубине ее души клокотала целая буря чувств. При спуске они потеряли одного мула, но только один человек пострадал, да и тот отделался ушибами и ссадинами, большая часть груза тоже была цела. Вскоре склон стал более пологим, воздух потеплел, снега становилось все меньше. Равнины Лобмардии были дочиста выметены сильным ветром, хотя и не таким свирепым, как зимние ветры Германии.
Наконец они увидели Павию. Измученные животные, почуяв жилье, немного ускорили шаг. Лошадь Исмаила фыркала и мотала головой.
Аспасия выпрямила ноющую спину: это от долгой и быстрой езды, хотя постепенно к ней привыкаешь. К тому же месячные не улучшали ее самочувствия. Только и радости, что вскоре они прекратятся совсем. В этом было одно из немногих преимуществ возраста, который наступит так скоро.
Она погнала своего мула из середины отряда вперед. Лошадь Исмаила уступила ей дорогу. Он приветствовал ее взглядом.
На мгновение она ощутила острую тоску. Им снова предстоит играть в старую игру, скрываться, изображать безразличие. Она потянулась было к его руке, но удержалась. Видит Бог, им незачем скрываться, когда чуть ли не любой солдат Генриха может свидетельствовать о ее развратности.
Но сейчас она должна стать скромной, спокойной, безупречной посланницей. Весть, которую она несла, была ужасная. Зачем ухудшать положение еще и собственной глупостью.
Павия встретила их не так спокойно, как ей хотелось бы. Закутанная в дорожный плащ, она смогла бы остаться неузнанной, но Исмаила, на прекрасной арабской лошади, в непривычных одеждах и в тюрбане, не узнать было невозможно. Пока они добрались до дворца, за ними уже следовала довольно большая толпа.
– Какие новости? – интересовались люди. – Какие вести из Германии?
Начальник стражи у ворот, выполнявший роль проводника, прикрикнул:
– Императрицы должны узнать первыми!
Императрицы уже были в зале. Было время аудиенции, и они обе присутствовали и сидели рядом. Аспасия быстро оценила значение этого.
Императрица Аделаида поднялась, когда Аспасия подходила. Феофано не встала. Это могло бы показаться проявлением императорского величия. Но Аспасия почувствовала, что отчасти это объяснялось страхом. Выглядела она неплохо. Усталой, конечно, но достаточно сильной, чтобы встретить посланников, которые могли привезти только одну весть.
Она оставалась неподвижной, пока Аспасия и остальные позади нее выражали императрицам свое почтение. Аделаиде совсем не обязательно знать, сколь малая его часть адресовалась ей. Она не так быстро, как Феофано, поняла, что означает приезд Аспасии, или не захотела понять. Она приказала им подняться и быстро задала короткие вопросы.
– Что это значит? – спросила она. – Почему вы приехали? Император с вами?
– Нет, ваше величество, – отвечала Аспасия.
В зале царила тишина. Неужели так было с самого начала? Казалось, можно было услышать биение ее сердца, гулко отдающееся от стен.
– Вы оставили его? Или вас отослали?
– Нас отослали, – произнесла Аспасия с трудом, – ваше величество.
Она, не отрываясь, смотрела на Феофано. Младшая императрица, казалось, перестала дышать. Она все прочитала на лице Аспасии. Это невозможно было сказать словами. Аспасия почти ненавидела ее за то, что она вынуждает ее довести этот ужасный спектакль до конца.
– Нас послали, – сказала она, – как гонцов. От архиепископа Кельнского. И, – добавила она, – от того, кто называет себя герцогом Баварским. А теперь еще и регентом Германии.
Одно за другим падали в тишине ее слова.
– Генрих Баварский, – продолжала она, – бежал из тюрьмы и захватил императора и регентство. Он желает сообщить тебе, что, если ты останешься в Италии, он не предпримет никаких шагов против тебя. Он сообщает, что Германия принадлежит ему по праву, и всегда принадлежала. Италию ты можешь оставить себе, пока он не пожелает потребовать и ее.
Аделаида медленно опустилась на свой трон. Лицо ее было серым. Однако Аспасия понимала, что это была не слабость. Это было потрясение и холодная ярость.
– Вот как, – сказала Феофано, спокойно и негромко. – Что ж! Ты имеешь право укорять меня за мою ошибку.
На мгновение Аспасия растерялась, не понимая:
– Укорять тебя? Госпожа моя, ведь ты оставила его на мое попечение, и я не уберегла его.
– Нет, – вдруг вмешался Исмаил, удивив ее. – Два архиепископа оказались предателями: Утрехтский, выпустивший мятежника на свободу, и Кельнский, впустивший его в город.
Аделаида поджала губы. Ее задел такой нелицеприятный отзыв о церковниках, хотя он был вполне ими заслужен. Тем более что он исходил от неверного.
Феофано медленно кивнула.
– Конечно. Церкви больше по вкусу господин Генрих: он мужчина и саксонец, и они считают, что им легче управлять, чем женщиной из Византии. Тем большую глупость я совершила, полагаясь на преданность архиепископа.
Аделаида быстро осеняла себя крестным знамением. Это движение напомнило Аспасии, как меч выхватывают из ножен.
– Господь свершит свой суд, – сказала Аделаида. – Мы обратимся к наместнику Бога на земле.
– К папе, – согласилась Феофано. – Да. – Она, наконец, поднялась с присущей ей грацией. – Он был человеком Оттона. Он услышит просьбы матери Оттона и королевы Оттона.
– И, – добавила Аспасия, – Бог даст, он услышит нас прежде, чем господин Генрих подумает о своей безопасности.
Феофано помолчала:
– Не подумал ли уже?
Аспасия покачала головой, сначала нерешительно, потом более уверенно.
– Думаю, что нет. Когда мы видели его, он был опьянен своим успехом. Он посчитает, что ему достаточно поддержки епископов Германии. Это его главный недостаток, – сказала она задумчиво, – и его отца тоже: он никогда не думает об империи. Только о Германии.
Впервые Аделаида взглянула на нее с чем-то похожим на уважение.
– Да, он такой. И отец его был такой. Его епископы не так уж будут стремиться следовать за ним, если Святой Престол запретит им. А это так и будет, можете быть уверены. – Она сказала это с мрачным удовлетворением.
Дальнейшее обсуждение они продолжили во внутренних покоях, подальше от любопытных глаз и болтливых языков. У Аспасии было время сменить дорожное платье, поесть, попить и даже отдохнуть. Но ей не спалось. Она нашла императриц в маленьком, неприбранном рабочем кабинете, совещавшихся с удивительным единодушием. Война за корону маленького Оттона сделала то, чего так и не смог добиться его отец: они наконец забыли старую вражду. Теперь между ними была дружба, хотя и не без шипов.
Ее тоже приняли в совет. Присутствовали и другие: казначей Аделаиды, несколько епископов и вельмож.
Среди них Аспасия увидела знакомое лицо. Он очень постарел и осунулся с тех пор, как она видела его в последний раз. Кажется, два года прошло с того времени, как второй Оттон сделал его аббатом в Боббио? Поверх черной бенедиктинской рясы на нем была риза аббата.
Он буквально просиял, узнав ее. Спросив взглядом разрешения у императрицы, он поднялся и протянул ей руки. Она обняла его, почувствовав под одеждой его худобу:
– Герберт, – сказала она. – Герберт, старина, что привело тебя сюда?
– Смерть, – ответил он прямо. Но все же заставил себя улыбнуться. – Нет, не думай, все не так ужасно. Его величество сделал меня аббатом; его величество умер. Я рассудил, что лучше оставить своих монахов мирно созерцать уже совершенные ими грехи, не искушая их на новые.
Он говорил с горечью. Аспасия с жалостью поняла: такой способный, с ясным взглядом на мир, острый на язык, Герберт изгнан из аббатства. К тому же он переживал смерть своего короля, которого так любил.
– Дела очень плохи? – спросила она.
Он пожал плечами. Он не хотел говорить об этом. Во всяком случае не здесь, где так много ушей. Она отошла.
Тем временем совет продолжался.
– Италия, – говорила Аделаида, сосредоточенно хмурясь, – на нашей стороне. Но нельзя рассчитывать, что она обеспечит нас войсками, здесь свои раздоры и ссоры, а на юге сарацины. За Альпами… что у нас там?
– Саксония, – ответила Феофано, – без всяких сомнений. Герцог Бернхард искренне предан, я могла бы поставить на него золото. И я дам ему это золото, чтобы помочь вооружить войска. Архиепископ Виллигий всегда был решительно на нашей стороне. Теперь он узнает, что произошло, и постарается, где возможно, обеспечить поддержку со стороны церкви. За пределами Германии… как в Бургундии?
– Бургундия, – сказала Аделаида, помечая в списке. – Швабия, несомненно: господин герцог надежный человек. Лотарингия… скорее, скорее, нет. Франки… – Она помолчала, взглянула на Герберта. – Господин аббат, – (неужели никто, кроме Аспасии, не заметил, как он поморщился?), – как вы полагаете, франки будут на нашей стороне? Или поддержат Генриха?
Герберт покачал головой:
– Я не берусь судить, ваше величество. Но, насколько я их знаю, надежда есть. Если их король останется в стороне – если он помнит о мире, заключенном с Оттоном, а не о войне, которая была до этого; если ваше величество соизволит ходатайствовать перед ее величеством королевой, его вельможи могут встать за нас. Если мы пошлем гонцов к сильнейшим из них…
– Ко всем, к кому сможем, – Феофано, увлеченная планами, встала и ходила взад-вперед. У нее еще сохранились эта стремительность молодой лошадки, когда она не умеряла ее царственным величием. И вдруг она остановилась, с побелевшим лицом, со сжатыми кулаками: – Бог покарает этого человека!
Все замолчали, потрясенные взрывом ее чувств. Феофано судорожно перевела дыхание, вернулась на свое место и села, спокойная и величественная, как всегда. Все зашевелились, вставая. Надо было разослать письма, разработать планы действий, собрать необходимые силы. Аспасия с удивлением отметила, как быстро все было решено этими двумя женщинами.
Забавное воспоминание всплыло в ее памяти, и она чуть не засмеялась. Однажды по дороге в Павию она объясняла Исмаилу, почему она так удивилась, увидев в империи много вдовствующих королев и регентш.
– Есть замечательная древнегреческая комедия, – говорила она, – одного великого мастера. Его имя Аристофан. О том, как женщины управляли Афинами.
На лице его отразилось глубочайшее сомнение.
– И что же из этого вышло?
– Мир, – ответила она, – и здравый смысл. Хотя я не думаю, – она не могла сдержать смех, – что мы смогли бы поступить, как героини Аристофана. У нас не вышло бы.
Она было решила, что он не задаст вопроса. Но он спросил:
– Что же они сделали?
– Отказали мужчинам в своих ласках, – отвечала она. – И этим чуть не свели их с ума.
– Не сомневаюсь, – сказал он сухо.
Откуда он мог об этом знать? Она-то не скупилась на ласки. Она целовала его долго и пылко, потом склонилась над ним так, что ее волосы завесили их обоих. Свет лампы серебрил их.
– Понимаешь, почему я вспомнила Аристофана? – сказала она. – Обе императрицы так решительны. Знаешь, как это потом назовут? Война императриц.
– Но соотношение сил будет скоро вполне мусульманским, – заметил он, – две императрицы против одного, так сказать, императора.
– Ничего. Пока они на равных. Хотя, – Аспасия насмешливо смотрела на него сверху вниз, – если бы спросили меня, я бы сказала, что бедный братец Генрих в безнадежном меньшинстве.
– Мир перевернется, – сказал он. – Королевствами будут править женщины. Что же будет дальше? У рыб вырастут крылья? Олени будут плавать в море?
– Мужчины подчинятся здравому смыслу.
– А вот это, – сказал он, – совершенно неправдоподобно.
