Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 27 (всего у книги 28 страниц)

– Он поймет, а Ванея сделает. Обещаю тебе, ты только назначь Соломона царем. Вот сейчас и назначь. Потому что Адония действует, а город замер в страхе.

– Да городу вообще на все наплевать.

– Люди только и говорят что про Адонию и его пир. А я боюсь. Спроси Нафана, спроси Садока, священника твоего, спроси, наконец, Ванею. Мы все боимся!

Они боятся Адонию, а пуще того Иоава, которому и секунды не понадобилось бы, чтобы понять, чего я хочу для Семея, и не колеблясь исполнить мою волю по первому же моему знаку. Однако Иоав – еще один из уцелевших доныне людей, которых я хочу уничтожить, а рассчитывать на то, что Иоав устранит себя сам, особенно не приходится, правда? Вот она, истинная дилемма, говорю я себе, хотя не так уж она меня и волнует, ибо вскоре мне предстоит умереть, ничего после себя не оставив, кроме детей и царства. Хорошо было б оставить храм, да Нафан запретил его строить, что же до звезды, названной моим именем, то это совсем уж завалящий повод для хвастовства. Было бы тщеславием добавить к сказанному, что никакого тщеславия во мне не осталось. Дилемму, перед которой я стою, интересно было бы обсудить с Богом, если бы я когда-нибудь опять снизошел до поисков божественного наставления, ибо в воображении моем я явственно слышу ответ, который могу от Него получить.

– Пообещать ли Адонии, что я позволю ему стать царем? – мог бы спросить я у Бога.

И Он сказал бы мне:

– Адонии? Пообещай.

– А пообещать ли мне Соломону, что я позволю и ему стать царем?

– А чего? – ответил бы Бог. – Пообещай и Соломону, что позволишь и ему стать царем.

Тут я на миг погрузился бы в раздумья и почесал бы в недоумении затылок.

– Но если я пообещаю Адонии, что позволю ему стать царем, и если пообещаю также Соломону, что позволю стать царем и ему, не придется ли мне нарушить слово, данное либо одному, либо другому?

– Ну? – отзывается Господь. – И нарушь себе на здоровье.

В прежнее время мы с Ним отлично понимали друг друга.

Беда в том, что хоть я и победил в сражении, но, вернувшись в Иерусалим, уже не имел возможности делать все, что хотел, а стать сильным правителем так с той поры и не смог. И вот теперь мне кажется, что стоит мне уйти, как царство мое развалится на части.

Возьмите хоть этот мятеж поднявшийся чуть ли не сразу за тем, как я во всем блеске славы вернул себе престол, в пору, когда военная сила моя была неодолима. Народ иудейский проводил меня в Гагал, а с ним и половина народа израильского – одни оттирали других, норовя встать поближе ко мне. И те, и другие отвергли меня ради Авессалома, ныне они соперничали друг с другом в попытках исправиться к лучшему. Если бы я разделил влияние поровну между ними, ни те, ни другие довольны бы не были, а придумать работающее решение, способное устранить их разногласия, мне не удавалось. Кроме того, разум мой то и дело возвращался к измене и смерти Авессалома, даже при том что трения между моими подданными все возрастали, преисполнялись все большей злобы. Слова мужей иудейских были резче слов мужей израильских – первые вели себя не лучше вениамитян, – и едва я успел вернуться в мой дворец, как Савей, сын Бихри, сам вениамитянин, неистово затрубил трубою, призывая весь народ Израиля отпасть от меня и говоря: «Нет нам части в Давиде, и нет нам доли в сыне Иессеевом. Все по шатрам своим, израильтяне!»

И пожалуйста, народ Израиля пришел в движение, уходя от меня и переходя к нему. Что наконец и вывело меня из депрессии. И я ухватился за возможность, которую углядел в этом, – возможность возвысить Амессая над Иоавом. Я дал ему три дня, чтобы собрать мужей Иудеи и выступить с ними на Савея. На четвертый день ни его, ни мужей не было ни слуху ни духу. Куда этот Амессай, задерись он конем, подевался?

– Говорят, скоро уже будет, – сообщил мой дееписатель Иосафат.

– Рождество тоже скоро будет! – рявкнул я и приказал Авессе, чтобы он выступал без промедления. – Иначе наделает нам зла Савей, сын Бихри, больше, нежели Авессалом. Возьми слуг господина твоего и преследуй его, чтобы он не нашел себе укрепленных городов и не скрылся от глаз наших.

А следом я послал Иоава, дабы тот присмотрел за ними обоими, сообщая мне о разного рода серьезных осложнениях, коих я не смог предугадать. Когда же мой нерасторопный племянник Амессай приковылял наконец в город, то выяснилось, что он забыл взять и походную одежду, и меч свой. И у меня зародились пренеприятнейшие подозрения насчет того, что выбор я сделал неверный. Я разрешил ему взять одежды и меч, принадлежавшие Иоаву. И то, и другое оказалось для него великоватым и тяжелым – при отбытии своем он походил на шута горохового, – я же повелел ему догнать Иоава с Авессой и принять командование на себя. Я даже вручил ему соответствующий письменный приказ.

Спал я после этого беспокойно. В самый глухой час ночи я вдруг подскочил на кровати, пораженный живым пророческим видением, и испустил обычный мой вопль горестного удивления: «Дерьмо Господне!»

Слуги ворвались в мою спальню с обнаженными мечами и стилетами. Я призвал к себе дееписателя, призвал писца. У меня не было ни малейшего сомнения насчет того, что я сдуру натворил.

– Пошлите им телеграмму! – вопил я.

– У нас пока нет телеграфа, – напомнил мне Иосафат.

К полудню следующего дня поздно уже было что-то предпринимать, о чем мне и твердила зловеще моя интуиция.

– Здоров ли ты, брат мой? – с отеческой улыбкой вопросил Амессая двуличный Иоав, взяв его правой рукою за бороду, когда они встретились у большого камня, что у Гаваона, близ которого Иоав, словно сам рок, коротал время, расставив Амессае западню.

– Рад видеть тебя, кузен, – ответил спешащий Амессай. – Куда они направились?

– Позволь предложить тебе руку, – светским тоном произнес Иоав и ткнул Амессая под пятое ребро, так что выпали внутренности его на землю, и повторять удара не пришлось.

– Ну что я могу с ним поделать? – посетовал я в разговоре с Ванеей, когда ко мне поступил доклад о случившемся.

В то время – ничего. Ибо Иоав стал львом Иудеи после того, как жители Авела-Беф-Мааха отсекли голову Савею, сыну Вихри, и бросили ее Иоаву, и он вернулся в Иерусалим, разгромив оппозицию на всех территориях Израиля. Я был царем, но он был признанным героем – и впрямь соломинкой, которая размешивает питье, – так что и я себя таким уж царем не ощущал. Я-то знал, что такое чувствовать себя героем, и не стремился сызнова испытать это чувство.

По правде сказать, я вообще мало что чувствовал с тех пор, как умерла Авигея, а сын мой Авессалом изменил мне и был убит. Я и поныне не знаю, какое из двух этих связанных с Авессаломом обстоятельств угнетает меня сильнее. Знаю лишь, что, выступив после моего горестного триумфа из Маханаима, победителем я себя не ощущал. Я ощущал себя, да и ныне ощущаю, беглецом, неспособным более отпугивать преследующих его невидимых демонов. Спал я урывками, а в промежутках, бодрствуя, казался себе изнуренной дичью под конец рокового преследования. Ныне, когда близится день, в который мне суждено умереть, я с завистью вспоминаю Верзеллия Галаадитянина. Во мне нет спокойного чувства естественного завершения жизни, которое испытывал он при приближенье конца, когда дни его преисполнились. Я зову Ависагу, если нуждаюсь в близости ее, и она всякий раз приходит ко мне. Но тепла от нее я не получаю и, когда она уходит, ощущаю такое же одиночество, каким томился до ее прихода. И все же я сознаю, что люблю ее. Я словно бы пристрастился к наркотику, от которого не могу отвыкнуть, и теперь я знаю, как он называется: Он называется – Бог. Я видел лицо Его и жил: на лице Его очки с толстыми стеклами, и Он вводит нас не в одно только искушение, но и в заблуждения многие. Овладение землей Ханаанской, обещанной Им Аврааму, было не самой большой из моих побед. Как, вообще говоря, и избавление народа Израиля от руки врагов его, хотя в то время я и мог тешиться этой мыслью. Нет. Куда важней для меня было победить в сражении сына моего, ибо победа такого рода – это всегда поражение, что я чувствую и поныне. Бог видел, к чему я стремлюсь. Теперь, в минуты, когда страдания мои обостряются до предела, я чувствую, что становлюсь ближе к Нему. В эти минуты я сознаю: Он совсем рядом – и жажду воззвать к Нему словами, какие давно уж стремился сказать Ему, обратиться к Всемогущему Богу со словами, которые Ахав сказал Илии в винограднике Навуфея: «Нашел ли ты меня, враг мой?»

Но ведь Ахав воздвигал алтари Ваалу и поражал истинно верующих в Иегову, и Бог возненавидел его и Иезавель за это и за многие злые дела, сотворенные ими. А я всего только спал с чужою женой.

– И послал мужа ее на смерть, – слышу я, как Бог поправил бы меня, если б мы с Ним опять разговорились, как в прошлом.

– Это Дьявол меня подучил, – напомнил бы я Ему защищаясь.

– Да нет никакого Дьявола, – ответил бы Он.

– Как же нет? А Сад Едемский?

И Он говорит мне:

– А там была обычная змея. Вот ее ты и поищи.

Я знаю, вина не на звездах моих, а на мне. Я научился столь многому, от чего нет мне ни малой пользы. Мозг человеческий обладает собственным разумом.

13

В пещере Махпеле

Попытайтесь, однако ж, втолковать Вирсавии что-нибудь сложное.

– Есть, стало быть, на свете божество, – объясняю я ей из чистого альтруизма, желая смягчить разочарование, неизбежность которого вполне сознаю, – устраивающее наши судьбы, а все «вчера» лишь озаряют путь к могиле пыльной.

Вирсавия, с таким видом, будто я говорю с ней на тарабарском языке, предпринимает еще одну пустую попытку склонить меня на сторону Соломона. «Два сносим, один в уме» – такой была данная ею радостная оценка ситуации, сложившейся к моему возвращению из Маханаима в Иерусалим.

– Я хочу, – просит она теперь, – чтобы ты обошел Адонию и назвал своим наследником Соломона. И ты должен сделать это до пира Адонии, пока люди еще склонны прислушиваться к твоим словам, чтобы после твоей смерти никакие споры не возникали.

– Вирсавия, а Вирсавия, – ласково спрашиваю я, – ну укажи ты мне хоть одну причину, по которой я должен это сделать?

Ответ ее честен:

– Потому что я так хочу.

– А других у тебя не имеется?

– Пожалуйста, не заставляй меня их выдумывать.

Ее безответственная самоуверенность понемногу уступает место страху, по мере того как она наблюдает за моим все продолжающимся дряхлением и видит, что Адония возвышается, словно бы всасывая в себя покидающий меня воздух. Я слышу все больше и больше разговоров о пире под открытым небом, который он намерен задать у подножья стоящего невдалеке от города холма. Время уже назначено. Говорят, там собираются подавать мясо, и я почти жалею, что отказал Адонии. Не иначе как барбекю будут готовить. Длинные деревянные столы расставят квадратом, а над ними, на случай дождя, натянут навес из белой в желтую полосу ткани. С улицы до меня все чаще доносятся крики: «Да здравствует Адония!» Голоса кричащих сильно смахивают на голоса пятидесяти скороходов, которых Адония нанял, чтобы они бежали перед его колесницей. Ну и что в этом дурного? Какая мне разница, будет он здравствовать, когда меня уже не станет среди живых и я почию с отцами моими, или не будет? Я все чаще ловлю себя на размышлениях о том, достаточно ли меня почитают, чтобы похоронить в пещере Махпеле, что в Мамре, против Хеврона, где я буду покоиться с предками моими Авраамом и Саррой, Исааком и Ревеккой, Иаковом и Лией. Вот было бы мило, правда? – еще одна почесть, к которой я буду уже нечувствителен. То-то я обрадуюсь!

Вирсавия потратила какое-то время, стараясь ради достижения своей цели привлечь на свою сторону влияние Ависаги, пока не обнаружила, что очаровательная юная служаночка никакого влияния на меня не имеет.

– Не может Соломон быть царем, – объявляю я ей в который раз, надеясь, что этотбудет последним. Соломону куда лучше подошла бы роль одной из тех обезьян, к которым он так неравнодушен. А Адония мог бы стать хорошим павлином. – Он глуп, Вирсавия, глуп. Он и минуты не протянет.

– Я сидела бы от него по правую руку и подавала советы.

– Знаешь, что он сказал мне в последнюю нашу встречу? Ты не поверишь.

–  Мнеон сказал, что ты не дал ему возможности все объяснить.

– Он хочет построить военно-морской флот!

– А кому мешает военно-морской флот?

– Когда дело доходит до управления страной, ты оказываешься не умнее его. У него же нет ни капли мозгов.

– А зачем нужны мозги, – спрашивает она, – когда дело доходит до управления страной?

Тут она, пожалуй, попала в точку, однако я не позволяю отвлечь себя от основной нашей темы.

– Склонись перед Адонией, – наставляю я ее, – приветствуй его и служи ему.

– Я скорее полы пойду мыть.

– Он будет царем, когда я умру.

– Тогда уж лучше живи во веки веков.

Я хихикаю.

Когда же меня наконец вынуждают принять решение, все происходит так быстро, что я ничего не успеваю обдумать.

14

Книга Царств

– Ну вот все и кончилось, верно? – говорю я Ависаге Сунамитянке, которая молча слушает меня с серьезным, сдержанным, замкнутым лицом. От нее исходит аромат жасмина и мыла; пальцы ее приятно отзываются кориандром. Она омывает меня на ночь, нежными движениями расчесывает мои белые волосы, прочищает уголки моих глаз водным раствором глицерина, которым пропитаны теплые катышки белой ваты. Страстная потребность служить мне так и осталась в ней незамутненной и проникающей все ее существо. Поэтому, заново омывшись, умастившись и надушившись, она на несколько мгновений застывает передо мной нагая, чтобы мы могли окинуть друг друга любовными взглядами, прежде чем она свернется рядом со мною в клубочек и положит голову мне на грудь. Звучит неплохо, верно? Но я не согреюсь. И не познаю ее в супружестве. Меня в который раз охватывает желание обладать Вирсавией, которая по-прежнему отказывает мне.

– После всего, что я для тебя сделал?

– У меня забот полон рот.

Вирсавия у нас теперь царица-мать, сидящая по правую руку от сына, и когда она отказывает мне, то выдвигает в качестве дополнительного оправдания довод, что это-де ей теперь не к лицу. Соломон победил, Адония проиграл. Неопределенность и нерешительность не пропитывают более воздуха столицы. Соломон восседает на престоле вместо меня, Адония же пообещал вести себя, как хороший мальчик – после того как ему пришлось укрыться в святилище и ухватиться за роги жертвенника, чтобы его не умертвили мечом. Будет вести себя честно, так не умертвят, послал сказать ему Соломон – сам, ни у кого не спросясь, чем сильно меня удивил. Народ же, прослышав, что гражданская война отменяется, снова высыпал на улицы и радовался, крича на сей раз: «Да здравствует царь! Боже, храни царя Соломона!» В общем-то, это меня не очень расстроило, хотя слова звучат для меня странновато, и, наверное, я к ним никогда не привыкну. Почему все так повернулось, остается своего рода загадкой, даже для меня. Я, впрочем, сознаю, что разумные соображения особой роли тут не играли. Дело вовсе не в том, что я отдал предпочтение одному сыну перед другим, бессмысленному скопидому перед бессмысленным же поверхностным повесой, человеку с манерами танцмейстера перед человеком с нравственным чувством шлюхи. Сказать по правде, меня воротит от обоих. Сказать по правде, я сделал это в приступе раздражения, ну и еще во имя любви. Я выбрал Вирсавию, потому что когда-то, на несколько лет моей жизни, она сделала меня счастливым, чего никому, кроме Авигеи, не удавалось.

Мне неприятно было видеть ее такой напуганной.

И кроме того, она в первый раз за всю свою жизнь пришла ко мне, чтобы сказать правду, – пусть и науськанная Нафаном, ужаснувшимся, когда он уяснил наконец, какого именно рода переломным моментом обернется устроенный Адонией пир.

Все приглашенные Адонией явились на этот пир, и Адония заколол во множестве овец и волов и тельцов у камня Зохелет, что у источника Рогель. Под навесом из белой с золотом ткани были расставлены и покрыты скатертями багряными и голубыми длинные деревянные столы. Мероприятие оказалось не лишенным изысканности, чего, однако, никак нельзя было вывести из горестного выражения, с которым Вирсавия рассказывала мне о нем. Адония советовался с Иоавом, сыном Саруиным, и с Авиафаром священником, оба они поддерживали его с самого начала и теперь тоже помогали ему. А вот Садок, тот мой священник, что помоложе, и пророк Нафан, и Ванея, сын Иодаев, не были на стороне Адонии, ну, их и не пригласили, как не пригласили ни одного из сильных мужей, все еще стоявших за меня, поскольку и те тоже Адонию не поддержали. Все это начинало смахивать на противостояние старой и новой гвардии, в котором Нафана сбросили со счетов за то, что он не додумался вовремя примазаться к нужной стороне. Кроме того, Адония пригласил на пир всех братьев своих, сыновей царя. А Соломона, брата своего, не пригласил, каковое намеренное, полное зловещего смысла упущение у многих вызвало самые дурные предчувствия. И потому Нафан посоветовал Вирсавии спасать жизнь ее и жизнь сына ее Соломона и направил ее ко мне, велев ей наклоняться и кланяться мне и ознакомить меня с подробностями происходящего.

Он даже отрепетировал с Вирсавией ее речь:

– Не клялся ли ты, господин мой царь, рабе твоей, говоря: «Сын твой Соломон будет царем после меня и он сядет на престоле моем»?

На что я ответил ей, говоря:

– Не приставай ты ко мне с этой глупостью заново. Ничего я тебе не клялся, никогда.

– Ну, а обещал ли ты, – вскинулась она, давая волю тревоге и гневу, – что сын твой Адония будет царствовать вместо тебя, пока ты еще жив?

– И этого никогда не обещал. Да чего ты дрожишь? Чем так расстроена?

– Значит, Адонии не обещал? – усмехнулась она, и видно было, сколько сил ей приходится тратить, чтобы справляться с волнением и сохранять на лице презрительное выражение преувеличенного удивления. – Почему же тогда Адония воцарился?

– Это еще что за новости? – воскликнул я, уже и сам испугавшись.

– Так ты не слышал? – насмешливо вопросила она.

– Что Адония воцарился?

– Что Адония, сын Аггифин, сделался сегодня царем в Иерусалиме?

– Что за хреновина? Это правда?

– Так господин наш Давид не знает о том? Спроси у Нафана, пророка твоего, он ожидает за дверью. И если не веришь мне, пошли Ванею, пусть он все выяснит.

Заслуживающий всяческого доверия Ванея покивал. До него тоже дошли подобные слухи.

– Он заколол множество волов, тельцов и овец, – торопливо продолжала Вирсавия, жена моя, и меня растрогал ее перепуганный вид, – и пригласил всех сыновей царских и священника Авиафара, и военачальника Иоава. За себя я не в обиде – он ни одной женщины не позвал. Но он не позвал и Соломона, раба твоего, это единственный царский сын, которого нет там. И священника Садока не позвал тоже. И Нафана, пророка, и Ванею, раба твоего.

То, что она рассказывала, начинало складываться в довольно неприятную картину.

– Но ты, господин мой, – царь, и глаза всех израильтян устремлены на тебя, чтобы ты объявил им, кто сядет на престоле господина моего царя после него. Иначе, боюсь, когда господин мой царь почиет с отцами своими, падет обвинение на меня и на сына моего Соломона за то, что мы оставались с тобой.

– Не может этого быть, – в замешательстве воскликнул я.

– Спроси у Нафана. Пошли туда Ванею.

– Ступай. Давай сюда Нафана. Но чтобы никаких притчей, мать твою! – рявкнул я, приветствуя появление моего пугливого пророка.

Нафан был мрачен и – для него – почти лаконичен, ибо сразу перешел к сути дела.

– Господин мой царь! – начал он, – сказал ли ты, что Адония будет царствовать после тебя и сядет на престоле твоем, не сталось ли это по воле господина моего царя, и для чего тогда ты не открыл того рабу твоему, или священнику Садоку, или хотя бы Ванее и сильным мужам, которые еще стоят за тебя, чтобы мы знали, кому нам теперь служить?

– Да разумеется нет! – с упреком воскликнул я. – Какого дьявола ты решил, будто я это сделал?

– Потому что он ныне сошел и заколол множество волов, тельцов и овец, и пригласил всех сыновей царских и военачальников и священника Авиафара, А меня, раба твоего, и священника Садока, и Ванею, сына Иодаева, и Соломона, раба твоего, не пригласил. Разве это ни о чем не свидетельствует? Спроси Ванею. Вызови призрака. Неужели тебе, чтобы понять, что происходит, непременно нужен пророк? Ибо они там празднуют. Они едят и пьют у него и говорят: «Боже, царя храни!»

– И что в этом дурного?

– Они говорят: «Боже, храни царя Адонию!»

Я аж подпрыгнул.

–  Какогоцаря?

– Царя Адонию.

– Нет никакого царя Адонии! – заорал я.

– Уже есть, господин мой царь, если, конечно, ты не объявишь, что нет такого царя. И если ты не скажешь об этом сейчас, то сегодня уже не будет в Израиле царя Давида. Дозволь, я расскажу тебе одну притчу.

– Пошел ты со своими притчами знаешь куда? Ванею ко мне!

На сей раз Ванея пришел с исчерпывающим собранием фактов. Меня сместили, тихо-мирно уволили по старости лет, без возражений, препирательств и моего на то согласия. Отодвинули в сторону. Мой нейтралитет сыграл Адонии на руку. Это мне очень понравилось. Вирсавию они собираются взять под стражу и изолировать от общества. Это мне понравилось еще больше. Начиная с этой минуты, меня уже не нужно было уговаривать что-либо предпринять.

– Позови-ка сюда Вирсавию, – приказал я. – И постой – скажи ей, что я вспомнил обещание, которое дал ей.

Она вошла и опустилась на колени, все еще напуганная, и снова мне поклонилась.

– Теперь я отчетливо вспомнил обещание, данное мною тебе, – заявил я, даже не подмигнув, и взял лицо Вирсавии в руки, чтобы успокоить ее. – Будь уверена, Соломон, сын твой, станет царствовать после меня, и он сядет на престоле моем вместо меня, так я и сделаю это сегодня.

И я учтиво поцеловал ее поцелуем губ моих.

– Жив Господь, – начала она благодарить меня, но тут у нее перехватило горло, и я во второй раз за всю мою жизнь увидел жену мою Вирсавию плачущей, впрочем, на сей раз то были слезы счастья, – жив Господь, избавлявший душу мою от всякой беды!

Вот тогда я почувствовал, что полностью овладел ситуацией. Царь Адония? Ах ты урод недоделанный! Я тебе покажу царя Адонию, прыщ ничтожный!

– Позовите ко мне священника Садока, – скомандовал я, – пусть он, Нафан, и Ванея, и все мои сильные соберутся здесь.

Вирсавия, уже совершенно оправившаяся, добавила:

– И Соломона позовите.

– Ни в коем случае! – строго запретил я. – Не сейчас, не сейчас!

Созревший у меня план не требовал встречи с сыном.

– Посадите Соломона, сына моего, на мула моего и сведите его к Гиону. И да помажет его там Садок священник и Нафан пророк в царя над Израилем. И затрубите трубою и возгласите: «Боже, храни царя Соломона!» И сделайте это в таком месте в Гионе, откуда вас смогут услышать гости Адонии.

Вот это, как я считаю, был ход очень точный.

– Потом, – продолжал я, – проводите его назад, и он придет и сядет на престоле моем; он будет царствовать вместо меня; ему завещаю я быть вождем Израиля и Иуды.

Услышав это, Ванея, сын Иодаев, обычно столь молчаливый и сдержанный, тяжко вздохнул и сказал:

– Аминь. Да скажет так Господь Бог господина моего царя! Как был Господь Бог с господином моим царем, так да будет Он с Соломоном и да возвеличит престол его более престола господина моего царя Давида!

С минуту поразмыслив, я пришел к выводу, что на это мне возражать не стоит.

Так что Садок священник, и Нафан пророк, и Ванея, сын Иодая, и хелефеи, и фелефеи пошли и посадили Соломона на моего мула и повели его к Гиону. И взял Садок священник рог с елеем из скинии и помазал Соломона. И затрубили трубою. И долго звучал глас трубный, и весь народ восклицал: «Боже, храни царя Соломона!» И весь народ вернулся с ним в город, и играл народ на свирелях, и весьма радовался, так что земля расседалась от криков его.

И услышал это Адония и все приглашенные им, как только перестали жевать. А Иоав, заслышав звук трубный и рев, поднявшийся в городе, спросил:

– Отчего этот шум волнующегося города?

Еще он говорил, как Ионафан, быстроногий сын священника Авиафара, прибежал к Адонии с новостью и сказал:

– Воистину, господин наш царь Давид поставил Соломона царем!

Нужно ли говорить, что сильнее удивить Адонию было невозможно.

– Соломона? Моего младшего брата Соломона? Того самого, который хочет построить военно-морской флот?

– И Соломон уже сел на царском престоле, – ответил Ионафан. – Вот отчего шум, который вы слышите. Они возвратились из Гиона, радуясь, весь город так и гудит. И больше того, слуги царя приходили поздравить господина нашего царя Давида, говоря: «Бог твой да прославит имя Соломона более твоего имени и да возвеличит престол его более твоего престола». А в ответ на это, как сказывают, царь привстал на одно колено и поклонился на ложе своем.

Можете спокойно поставить на то, что вечеринка тут и закончилась, причем закончилась быстро. Все приглашенные, какие были у Адонии, испугались, и Иоав тоже, и встали, и в спешке пошли каждый своею дорогою. Адония же, опасаясь за жизнь свою, заперся в святилище, и ухватился за роги жертвенника, и поклялся, что не выйдет наружу, пока не получит от нового царя гарантий сохранения жизни. К этому времени Ванея уже расставил своих людей повсюду и пришел передать нам слова Адонии: «Пусть поклянется мне теперь царь Соломон, что он не умертвит раба своего мечом».

И Соломон ответил:

– Если он будет человеком честным, то ни один волос его не упадет на землю; если же найдется в нем лукавство, то умрет.

И не успели еще вооруженные посыльные Ванеи выбежать с этим ответом из моей спальни, как Соломон повернулся ко мне и спросил:

– Что, хорошо сказал?

– Слушай, тебе действительно так уж нужен военно-морской флот?

– А кому он мешает?

– Сказано, – одобрительно отозвалась Вирсавия, – со всею мудростью Соломоновой.

Мое прощальное слово значительно превосходило по качеству речь, которой разразился Иаков на своем смертном одре, – как благословение та никуда не годилась, а по содержанию и намерениям была совершенно невразумительной. К чему все это? – должно быть, не один раз спрашивали себя слушавшие ее двенадцать сыновей, даром что умом они в большинстве своем безусловно не отличались. Речь, произнесенная мной, была по крайности дельной.

– Вот чего я хочу от тебя, – сказал я. – Есть у тебя Семей, сын Геры Вениамитянина из Бахурима, который злословил меня тяжким злословием, когда я шел в Маханаим. Ты знаешь, я не из тех, кто таит обиду. Но я хочу отомстить. Я поклялся ему Господом, говоря: «Я не умерщвлю тебя мечом».

– Мне кажется, я понял, что значит «отпустить седины», – радостно сообщил, порывшись в своих табличках, Соломон.

Я не обратил на него внимания.

– Ты не должен убивать его за то, в чем он повинен предо мной, ибо я поклялся Господом, что пощажу его. Поэтому тебе придется убить его за что-нибудь другое. Поставь перед ним условие, которое он волей-неволей нарушит, и порази его за то, что он тебя не послушался. Понял теперь? Мама тебе все объяснит. Авиафару священнику яви милосердие, хоть он и переметнулся к Адонии, ибо он терпел со мной все несчастия, какие я претерпел. Позволь ему с миром вернуться в Анафоф на поля его, ибо он человек честный. Сынам Верзеллия Галаадитянина окажи милость, чтоб они были между питающимися за твоим столом, ибо они пришли ко мне, когда я бежал от Авессалома, брата твоего. А теперь – это последнее, но не самое малое – о племяннике моем Иоаве, сыне Саруином.

Я откашливаюсь, прочищая горло, и увлажняю рот мой водой из глиняной чаши, которую Ависага заботливо протягивает мне, услышав, что голос мой хрипнет. Девочка невообразимо прекрасна и совершенна во всем. Вирсавия в зачарованном волнении склоняется ко мне из кресла, которое мы распорядились принести для нее, чтобы она могла сидеть по правую руку от Соломона.

– Ты знаешь, что сделал мне Иоав, сын Саруин, – очень сдержанно произношу я и замолкаю, дабы смысл сказанного полностью дошел до Соломона.

– Я тебе потом все объясню, – обращаясь к Соломону, торопливо вставляет Вирсавия.

– Ты знаешь и то, как поступил он с двумя вождями войска Израилева, с Авениром, сыном Нировым, и Амессаем, сыном Иеферовым, как он умертвил их и пролил кровь бранную во время мира, обагрив кровью бранною пояс на чреслах своих и обувь на ногах своих. За то, что он сделал им, но не за то, что он сделал мне, – подчеркнуто произношу я, дабы недвусмысленно обозначить, что имею в виду прямо противоположное, – поступи с Иоавом по мудрости твоей.

– По-моему, ты хочешь сказать мне, – собрав в складки чело, предполагает Соломон, – чтобы я не отпускал седины Иоава мирно в преисподнюю.

– Забудь ты наконец про седины! – отвечаю я, возвышая голос почти до крика, потому что терпение мое подходит к концу. – Я хочу, чтобы ты прикончил Иоава. Понял? Стер сукина сына с лица земли!

– Он хочет, – переводит Соломону Вирсавия, со сладчайшей улыбкой и неисчерпаемым материнским терпением, – чтобы ты стер сукина сына с лица земли.

– Теперь я совершенно уверен, что понял.

– И я хочу, чтобы ты сделал это сегодня.

Он все еще не понимает, что хочу я этого и для его пользы тоже.

Дурные новости доходят быстро, даже до Иоава, который, получив первый намек на то, что его ожидает, сорвался с места, и укрылся в скинии Господней, и ухватился за роги жертвенника. Ванея велел ему выйти, но Иоав сказал, что скорее умрет здесь, чем выйдет. Соломон взглянул на меня, ожидая решения.

– Сделай, как он сказал, – улыбнувшись, советую я, – и умертви его там.

– Сделай, как он сказал, и умертви его там, – точно попугай, повторяет Соломон Ванее, тем самым начиная приобретать репутацию обладающего язвительным чувством юмора интеллектуала, каковой он, в сущности говоря, обязан мне.

От Вирсавии я получаю не более чем поверхностное благословение и торопливый поцелуй в лоб.

– Да живет господин мой царь Давид во веки веков, – вот и вся ее благодарность.

– Тебе легко говорить, – ядовито откликаюсь я и прошу: – Ляг со мною сегодня ночью. Сделай меня счастливым еще раз.

– Попроси Ависагу.

– Я тебяпрошу. Бог мне свидетель, я поклялся лечь с тобою еще хоть разок, прежде чем умру.

– Давид, Давид, – отвечает она, утрачивая ко мне всякий интерес и принимаясь оглядывать себя, – ты говоришь, как ребенок.

– Я помню ласки твои больше, нежели вино, – искренне говорю я. – Ты прекрасна, о Вирсавия моя. Запертый сад, заключенный колодезь, запечатанный источник. Прошу, останься со мной, доколе день дышит прохладою, и убегают тени. Глаза твои голубиные под кудрями твоими.

– По-моему, я за последние недели прибавила фунтов тридцать, – отвечает она, надув губки и малость поворачиваясь, чтобы и я ее разглядел. – Не знаю, откуда что берется, зато знаю, куда идет. А какой у меня был замечательный зад, помнишь?