Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 11 (всего у книги 28 страниц)

Задним-то числом я понимаю, что дивиться следует легкости, с которой я приноровился лезть в драку, как будто для того и родился. В детские годы я никакой особой воинственностью не отличался. Все почему-то забыли, что Голиаф был первым, кого я убил. А до встречи с ним я боя и не нюхал. Рассказы о том, какой я был храбрый и воинственный, есть не более чем извилистое следствие культа героя; если бы в них присутствовала хоть крупица истины, я бы уже ко времени встречи моей с Голиафом успел насидеться в окопах Сокхофа, разве не так? Увлекающие воображение спасители нации по традиции обязаны нежданно-негаданно возникать из самой гущи народной. Вот и со мной произошло то же самое. Кто бы стал мной восторгаться, будь я просто прославленным бойцом, победившим другого такого же? Ахилл, одолевший Гектора в одном из самых слабых эпизодов «Илиады», был не кем иным, как фаворитом, не ставить на которого было бы просто смешно. Гомер, если правду сказать, толком и не умел состряпать приличной истории, ведь верно? – а с другой стороны, для хорошего рассказчика он слишком совестливо придерживался исторической истины.

Выросший в Вифлееме, я не пристрастился ни к играм в войну, ни к иным видам групповой активности. Энтузиазм, с которым мои племянники Иоав, Авесса и Асаил предавались мужественным военным забавам, оставался мне чужд изначально. Поскольку я был последышем в многодетной семье, а они – ранними отпрысками моей самой старшей сестры, Саруи, мы с ними примерно равнялись годами. Я всегда отличался ловкостью в обращении с оружием наименее почтенным, с пращой, и предпочитал в уединенье метать камни – одинокая, романтическая фигура, как мне теперь представляется, по ходу этого занятия обдумывавшая свои поэтические композиции и музыкальные произведения, оберегая тем временем овец. Иоав и прочие проводили время, не ведая особых забот, – часы напролет толкали тяжести, выжимались в упоре, упражнялись в спринтерском рывке да колотили по чему ни попадя игрушечными булавами и топорами, разыгрывая битвы с воображаемыми ордами филистимскими. А я швырял на дальних пастбищах камушки и однажды, в облачный и ветреный день, слепо глядя на серые, нестриженые зады небольшой отары, взял да и сочинил мою прославленную «Арию для струны соль».

Еще отроком я приобрел в провинции вполне заслуженную славу одаренного юного композитора, вундеркинда, искусного в игре на гуслях. Не думаю, чтобы на Иоава слава моя производила хоть какое-то впечатление. К моему песенному творчеству Иоав всегда относился как грубый мужлан. Все певцы, да и танцоры тоже, были у Иоава на подозрении. Уверен, он считал меня извращенцем. С моей же точки зрения, тот, у кого нет музыки в душе, способен на грабеж, измену, хитрость, о чем я часто и говорил Иоаву именно такими словами, даже после того, как стал царем. Кроме того, в молодости я был, о чем я, возможно, уже упоминал, фантастически хорош собой, даже смазлив на девичий отчасти покрой. Сомневаюсь, чтобы Иоаву это нравилось. Да я никогда и не старался угодить ему или кому-то другому, преуменьшая радость, доставляемую мне моей чарующей осанкой, победительной улыбкой и притворно скромной повадкой. Старушки кудахтали надо мной, юные жены и еще незамужние девы впивались в меня вожделеющими взглядами, и даже проходившие через наш городишко путники порой, завидев меня, в изумлении замирали и пристально вглядывались с вопрошающим выражением, в котором явственно читалось нечто куда более сомнительное, чем простое и объективное одобрение. Я был миловиден и знал, что произвожу приятное впечатление. Это ведь о моей шее сказано было, что она как столп из слоновой кости, а о моих густых кудрях – что они черные, как ворон, и сказано не мною одним. Не преувеличу, если признаюсь, что нередко наблюдал, как самые красивые из моих овец блеют от вожделения, поворачивая ко мне головы и пожирая меня мечтательными коровьими глазами.

Так что я очень скоро уверил себя, что в любви, которой прониклась ко мне царская дочь Мелхола, нет ничего странного. К кому же ей было еще проникаться? Разве кожа моя не белее молока и не краше коралла? Где она лучше-то найдет? Вследствие прирожденной склонности тщеславного мужчины к самообману, мне вскоре стало представляться вполне разумным, что и Саул нарадоваться не может перспективе моей женитьбы на дочери его – отчего он и готов всячески упростить решение вопроса насчет платы, которую я обязан за нее внести. Мне даже в голову не пришло, что Саул мог углядеть в амурных планах дочери возможность расставить мне западню, посредством которой он добьется-таки моей погибели от руки филистимской.

– Но царь недоволен? – спросил я, едва услышав, что Мелхола любит меня.

– Царь желает, чтобы ты стал его зятем, – коротко ответил Авенир. Я только потом сообразил, что он ухитрился ответить не на заданный мною вопрос, а на какой-то другой. С Авениром у меня всегда были сложности.

– А мне казалось, что он меня недолюбливает, – робко сказал я.

– Ты в его в списке самый первый.

– Но кто я? – возразил я с приличествующей случаю скромностью, – и что род отца моего в Израиле, чтобы мне быть зятем царя? Я человек незначительный.

– Только не для него.

– Значит, я ему нравлюсь?

– Когда ты выходишь сражаться с филистимлянами, – напомнил Авенир, вновь искусно уходя от прямого ответа, – ты убиваешь их убийствами многими, и они бегут от тебя.

– Разве царь это замечает?

– А разве море соленое?

– Он ни разу не сказал ни слова мне в похвалу.

– Ну, ты же знаешь, какой он сдержанный.

– Временами мне кажется, будто он опасается, что я задумал нечто недоброе, – смущенно поежился я.

– Разве есть лучший способ развеять эти страхи, чем войти в семью и стать своим человеком?

– А это и вправду поможет?

– По-моему, должно.

– С другой стороны, разве царю откажешь? – риторически осведомился я.

– Разве есть у быка титьки?

– Ревет ли дикий осел на траве?

– Слушай, Давид, мы с тобой целый день будем таким манером беседовать? – Авенир никогда моей особой очарован особенно не был.

– Я человек небогатый, – честно предупредил я его, переходя к самой сути дела. – Денег нет, земли нет. Даже те несколько несчастных овец, которых я пас в глуши, были не мои, а отца моего Иессея.

Авенир, откровенно забавляясь, ответил:

– Разве царь нуждается в деньгах? По-твоему, Саул ночей не спит, размышляя, как бы ему разжиться землицей и овцами?

– А разве пески пустыни из серебра деланы? – нашелся я.

– Или травы лесные из золота? – подхватил Авенир с флегматичностью, которая мне всегда казалась загадочной. – Саул – царь, сколько ему понадобится денег, земли и скота, столько он и получит. Нет, он не хочет такого вена за дочь свою. Ему нужен знак, вещественный символ чистосердечной привязанности.

– Какой такой вещественный символ? – осторожно осведомился я.

– Пустяк, небольшое пожертвование в честь царской дочери, которое и отца твоего не разорит, и тебя не оставит без гроша в кармане, даже на время. Богатства Саулу ни к чему.

– Так что же я должен внести за нее? – с некоторой уже опаской спросил я.

– Фунт мяса, – вот ответ, который я получил.

– Фунт мяса? – изумленно повторил я.

– Унций десять-двенадцать, зависит от того, что считать унцией, – небрежно откликнулся Авенир. Глаза его равнодушно взирали на меня из-под набрякших век.

Я никак не мог догадаться, о чем он толкует.

– Что еще за мясо такое?

– Филистимское мясо.

– Ничего не понимаю, – честно признался я.

– Краеобрезания, – сообщил Авенир с нарочитым терпением – как будто я сто лет просидел на его с царем совещаниях да так ничего и не понял. – Царь хочет получить краеобрезания. Принеси ему сто краеобрезаний филистимских, в отмщение врагам его, и станешь его зятем. Больше ему ничего от тебя не требуется. Сто краеобрезаний, и точка.

Краеобрезания? Поняв наконец, о чем речь, я чуть не подпрыгнул от радости. Сто краеобрезаний филистимских? Да хоть тысячу!

– Так я ему двести приволоку! – восторженно вскричал я, соединяя хвастливую щедрость с осмотрительностью здравого смысла. – Когда он желает их получить?

– Я бы сказал, чем скорее, тем лучше, – с рассудительным видом отозвался Авенир, – причем с любой точки зрения. Не всегда же она будет молода и способна к деторождению. А Саул хочет внуков.

– Ну, так я пошел.

– Много времени это займет? Кстати, можешь взять с собой столько людей, сколько захочешь.

Думаю, беглость, с которой я производил мои расчеты – вслух, заметьте, – поразила бы всякого. Авенир так просто рот разинул. Чтобы скрутить живого филистимлянина, быстро прикинул я, и удержать его в неподвижности, припертым спиною к земле, нужны четверо крепких молодых израильтян, еще один, пятый, потребуется, чтобы ухватить его причиндалы с цепкостью, достаточной для преодоления любых попыток уклониться от предполагаемой хирургической операции, и наконец, шестой нужен будет для того, чтобы сноровисто отсечь ножом крайнюю плоть филистимскую от филистимского же пениса. В определенных случаях меня одолевала мания опрятности без малого анальная. Ну и еще двое могут понадобиться для создания суммарного усилия, которое позволит надежно прижать строптивого пациента к земле. На добровольное его сотрудничество рассчитывать особо не приходилось. Стало быть, если считать, что для выслеживания и поимки каждого предназначенного для обрезания филистимлянина потребуется в среднем один час, то при наличии четырех команд по шесть человек в каждой и при условии, что перекусывать они будут на ходу, без обеденного перерыва, можно будет набирать ежедневно так, примерно…

Авенир встряхнулся, выходя из транса, в который погрузился, слушая меня.

– Давид, Давид, – произнес он, возводя очи горе и вяло взмахивая рукой, как бы требуя, чтобы я смиренно выслушал его. – Сдается мне, ты не усвоил основной цели этого предприятия. Мы хотим, чтобы ты убивал филистимлян, а не обращал их в истинную веру. Если ты притащишь нам их концы целиком, мы в обиде не будем.

Ну, тут уж я и вовсе едва не спятил от радости, чуть не заголосил, провозглашая восторженную аллилуйю. Я мгновенно понял, что возможность убивать филистимлян, доставляя царю целиковые пенисы, значительно облегчает мою задачу.

И все же кто бы в такое поверил? Кто вообразил бы, что простофиля вроде Саула способен расставить дьявольскую западню человеку, начавшему приобретать в его расстроенном рассудке священную ауру идущего ему на смену избранника Божия, западню, в которой человек этот неизбежно падет от руки филистимской? Уж во всяком случае не я, мне такое и в башку не влетало, пока Ионафан, много спустя, не раскрыл мне всех гнусных подробностей этого макиавеллевского замысла и пока в одну прекрасную ночь супруга моя, Мелхола, без малого колотясь в истерике, не принялась умолять меня выпрыгнуть в окно, если, конечно, я интересуюсь сохранить свою задницу в целости.

И уж во всяком случае, не мой крутой племянник Иоав – вот вам еще один дурачок, который с восторгом ухватился за предложенную мною возможность стать двадцатичетырехначальником. Даже тогда здоровяк Иоав не желал ничего лучшего, чем схватиться с любым противником, а чего ради – это его никогда особо не волновало. Не кто иной, как туповатый Иоав, однажды весной, в пору, когда цари снова выходят биться, пришел ко мне просить разрешения взять шестьсот человек и Авессу в придачу и двинуться маршем через Турцию в Крым, чтобы покорить и оккупировать сначала Россию с Азией, а следом и всю остальную Европу до Скандинавии на севере и Иверии с Британскими островами на западе, причитая сюда и Ирландскую Республику.

– Так мы же выходим воевать по весне, как только закончим жатву нашу, – это было первое возражение, которым я попытался осадить Иоава. – А они воюют по осени, когда закончат свою жатву. Как же вам с ними сойтись-то удастся?

– Мы можем отправиться весной, едва закончим жатву, и напасть на них летом, пока у них еще дело до жатвы не дойдет, – четко ответствовал Иоав.

– А есть вы что будете, если нападете на них летом и не найдете на их токах ни зернышка?

– Наберем с собой сушеных фиг, – ответил он. – А в Скандинавии селедочкой разживемся.

Возможно, мне следовало с большим вниманием отнестись к его грандиозному замыслу – вместо того чтобы ввязываться в очередную кампанию против аммонитян на Иордане и сирийцев на севере. Представляете, какая бы обо мне нынче ходила слава? А то навоевал себе песков да скал! Как будто мне своих не хватало.

Теперь-то я не удивляюсь огорчению, с которым Саул встретил меня, когда я, завершив мои труды, в полном здравии явился к нему в Гиву и сдал по счету содержимое корзин, которые притащил с собой. Поначалу я беспокоился, что его не устроит качество филистимских краеобрезаний и цельных концов, даром что я попросил Иоава выбрасывать любые из них, хоть в малой мере подозрительные по качеству и симметричности устройства, и сам каждодневно присматривал за сортировкой и отбраковкой. Об истинной, удивительной цели нашего похода я позволил себе обмолвиться Иоаву и прочим не раньше, чем нас отделил от Гивы полдневный марш. Сообщение мое потрясло их до судорог.

– Краеобрезания? – удивленно воскликнул мой юный племянник Асаил, и тогда уже быстроногий, точно серна в поле. – Почему краеобрезания, Давид?

– Понятия не имею, – чистосердечно ответил я. Я выдержал театральную паузу, облизывая губы в предвкушении восторга, которое вызовет следующее мое сообщение, и, зарумянясь от гордости, звенящим голосом продолжил: – Это вено, которого потребовал от меня Саул, чтобы я смог стать его зятем. Я собираюсь жениться на дочери его Мелхоле.

Самое громкое из изумленных восклицаний, последовавших за этим моим заявлением, издал Иоав, ухвативший меня за руку и уставившийся на меня с недоверчивым выражением.

– На Мелхоле? – громко повторил он. – Я не ослышался? Ты сказал, на Мелхоле?

Я, естественно, удивился.

– А что тебя смущает?

– Да у меня это просто в голове не укладывается, – объявил Иоав, закипая от гнева, что случалось с ним всякий раз, как он чего-то не понимал. – Вот это и смущает. Мелхола? Так ты на Мелхоле собрался жениться, на царской дочери?

– Но почему бы мне не жениться на царской дочери Мелхоле?

– Я думал, ты влюблен в Ионафана.

Я так и сел.

– Ты спятил? – завопил я. – Кто втемяшил тебе эту чушь?

– Ионафан, кто же еще? – сразу ответил Иоав. – Разве душа твоя не прилепилась к душе его?

– Кто это сказал?

– Он и сказал, – огрызнулся Иоав. – Он же отдал тебе свой пояс, так? – и меч свой, и лук свой, и верхнюю одежду свою, которая была на нем, также и прочие одежды свои. Он же всем в Гиве рассказывает, что любит тебя, как душу свою.

– Это его душа прилепилась к моей, а не моя к его.

– А какая разница?

– Большая, – с достоинством ответил я. – А теперь давай двигаться, если ты, конечно, не против.

Но Иоав заупрямился и отвел меня в сторонку, он желал подать мне дружеский совет.

– Знаешь, Давид, – озабоченно сказал он, – с Мелхолой можно нажить кучу неприятностей. Ты вообще-то хорошо понимаешь, что делаешь?

– Мне сказали, что она любит меня.

– Ты все-таки женись лучше на Ионафане.

– А ты лучше займись краеобрезаниями, – оборвал его я.

Следующим, кто вознамерился перечить мне, оказался, и очень скоро, Асаил.

– Собирать краеобрезания штука опасная, Давид, – вполголоса предупредил меня храбрый Асаил, которому предстояло в дальнейшем принять погибель не от филистимлян, но от копья Авенира, которого он неукротимо преследовал после одного из сражений, разыгравшихся в ходе нашей долгой гражданской войны. – С ними возни не оберешься. И вообще, чья это идея? Авенирова? Обрезать филистимлян дело трудное, Давид, очень трудное дело.

– Ну, так я тебе его облегчу, – весело отозвался я. – От нас ожидают, что мы будем убивать филистимлян, а не обращать их в нашу веру. Мне было сказано, что целый хер тоже считается.

Это известие было принято на ура, а фраза «целый хер тоже считается» так и вовсе вскоре обратилась в пословицу и распространилась так же широко, как присловье насчет Саула во пророках, – после того как он связался с ними в первый раз, а потом и во второй. Когда я отдал команду перестроиться, мой небольшой отряд твердых духом бойцов отозвался восторженным буйным «ура» и рванул вперед с радостью школьников, раньше времени отпущенных с уроков, горланя для подкрепления духа развеселую попевку, которую я с ходу сочинил для этого случая, а именно:

Хэй-хом, хэй-хом,

До Гефа мы идем.

Что даст Господь

За крайню плоть?

Хэй-хом, хэй-хом!

С удовольствием вспоминаю, какое веселье вызвала эта моя смачная шуточка.

Я точно знал, где мои люди смогут отлавливать филистимлян по одному или по двое, по трое. Мы шли на Геф, спускаясь с суровых гор моей родной Иудеи к невысоким холмам, что по мере приближения к морю полого спадают к болотистым равнинам филистимским.

Первая сотня оказалась для человека, прославляемого в песнях за убийство десятков тысяч филистимлян, работой несложной. Вторая тоже свелась к детской игре. Саулу следовало получше подготовить себя к мысли, психологически то есть, что мое предприятие увенчается успехом. Возвратный поход обернулся триумфом, несколько замутненным лишь удивительными волнениями, к коим мы никак уж готовы не были. На сей раз женщины, выходя из городов с псалтирями, кимвалами и торжественными тимпанами, пели:

Саул обрезал их тысячи,

А Давид – десятки тысяч.

Кто еще явил такое геройство в начинании столь новом, кого с такой силой восхваляли женщины в песнях своих? Какой восторженный трепет прохватывал меня, когда я их слышал! Какое облегчение при мысли, что их не слышит Саул! И между тем, когда мы уже выходили из первой встреченной на пути деревушки, воздух был внезапно, ну то есть без всякого предупреждения о том, что нам предстоит испытать, разодран пронзительным воплем, и какая-то грудастая, перезрелая баба забилась в самых громких, самых жутких рыданиях, какие мне довелось когда-либо слышать. Тыча пальцем в корзину, выставленную для показа на нашей тележке, чуть ли не влезая в нее этим пальцем, она голосила:

– Ургат мертв! Умер Ургат Филистимлянин! Ургат погиб!

Гам, поднявшийся следом, описать невозможно. Прочие женщины бросились к ней, чтобы удержать и утешить ее. Две-три из них тоже скорбно завыли. Прочая публика прореагировала совсем по-другому, на физиономиях стало проступать неодобрение, грозное и несочувственное. Глаза мужчин сузились, лица потемнели, выражение оскорбленного достоинства напечатлелось на них, едва ли не воочию видно было, как мозги мужчин приходят посредством простой дедукции к гневящим выводам.

– Побить ее камнями! Камнями ее! – поднялся через минуту всеобщий крик.

– Пощадить ее! Пощадить! – возвысился другой. – Разве мало она страдает?

– Ургат Филистимлянин погиб!

– Что происходит? – поинтересовался я у единственного в поле зрения человека, похоже, оставшегося в здравом уме, – у иссохшего, белобородого старца, который, мерцая глазами, спокойно озирал эту сцену.

– Да опадет лоно ее, и наполнится живот ее соленой водой, – философически ответствовал он тоном, на удивление кротким.

– Пардон?

Старец улыбнулся и высказался несколько громче:

– Да опадет лоно ее, и наполнится живот ее соленой водой.

Мы были рады унести оттуда ноги. Однако в следующей деревне, отстоявшей от первой на одну-две мили, произошло то же самое, разве что женщин, охваченных горем, там насчиталось уже несколько дюжин. Нас снова ожидал освежительно радостный прием. Снова женщины в ярких праздничных одеждах высыпали нам навстречу с пением и плясками, мы снова услышали припев:

Саул обрезал их тысячи,

А Давид – десятки тысяч.

Снова мы шли по деревне, осыпаемые дарами в виде фиников, фиг и кунжутных булочек с медом и миндалем. И вдруг ни с того ни с сего опять поднялся тот же гребаный вой. Вновь потрясенное узнавание и вновь праздничное настроение разбилось вдребезги душераздирающим воплем, заслышались оглушительные рыдания горестной утраты, полились безутешные сетования по адресу покинувшего сей мир филистимлянина и его ни на что теперь не годного, незаменимого фаллоса. Ургат мертв – Ургат Филистимлянин погиб! Только здесь осиротелые бабы оказались в разгневанном большинстве и изрядно отделали нас ногами и кулаками, желая отмстить за смерть ненаглядного их филистимлянина. Одна из них впилась ногтями мне в лицо, украсив щеку и шею кровоточащими царапинами. Вой стоял оглушительный. Истинно говорю вам, отбиться от наших пейзанок, не прибегая к оружию, дело нелегкое.

– Какого дьявола тут творится? – возопил мой племянник Авесса, человек, обычно невозмутимый настолько, насколько это вообще возможно для живого существа.

– Перемешай их, перемешай! – проревел я в ухо Иоава, в страхе указывая на нашу полную пенисов корзину. – И прикрой чем-нибудь эту кучу!

– Перемешать долбаную кучу! – голосом еще более оглушительным передал Иоав мой приказ. – Прикрыть тележку! Тележку, тележку прикрыть! Кто из вас, матерей ваших за ноги, угробил этого Ургата?

Чудо, что мы вообще живы остались.

– Да опадет ваше лоно, и наполнится живот ваш соленой водой! – такое пожелание проорал я, унося ноги, всем женщинам этой деревни.

Тележку мы накрыли, территории филистимлян отодвигались все дальше и дальше, и розы, розы осыпали нас на всем нашем пути, шедшем от одного победного празднества к другому, пока мы не вернулись в Гиву и я не пересчитал добытые нами краеобрезания – две сотни трофеев принес я Саулу, который все время мрачно вглядывался в меня с лютой злобой, как будто я, выполнив его просьбу, нагло подтвердил самые мрачные из его предвидений и фантазий. Верный слову, он отдал мне в жены дочь свою Мелхолу. Он знал, сказал он, что Господь был со мной, однако тон, каким он выдавил из себя это признание, отозвался дрожью в моей спине.

На свадьбе моей он не танцевал. И Мелхола тоже. А я никак остановиться не мог. Ох и повеселился же я! Подстрекаемый ее братьями и куда более компанейскими, чем она, кузинами, тетками и дядьями, я плясал что было мочи, вскидывая колени и пятки все выше и выше, пока туника моя не обвилась вкруг поясницы и я не сообразил, что мои подскакивающие гениталии выставлены на всеобщее обозрение и всякий, кроме слепцов и мертвецов, волен вдосталь налюбоваться на них. Аплодисменты я заработал громовые. Мы пили, как ефремляне, и потели, как свиньи. Ионафан с братьями вливали в меня один кубок вина за другим. Время от времени я замечал, что Мелхола с Саулом никакого веселья не испытывают. Храня на лицах застывшее неодобрительное выражение, они упорно держались в тени, в сторонке от празднества, и я, помнится, подумал, что вид у этой парочки далеко не счастливый, такой, будто отец наелся кислого винограда, а у дочери на зубах оскомина. Когда я, счастливо кружась в танце, проплыл мимо нее и поймал ее уставленный на меня напряженный, неодобрительный взгляд, зябкое предчувствие охватило меня – предчувствие того, что я никогда не сумею удоволить ее на сколько-нибудь долгое время. И в голове моей мелькнула мысль, что, возможно, Иоав был прав и мне лучше было б жениться не на ней, а на Ионафане. И все же я так лихо веселился на моей свадьбе, что мне пришлось шесть раз – шесть! – покидать хоровод и, спотыкаясь, выбираться через парадный вход Саулова дома в Гиве, чтобы оросить его фасад. Впоследствии мне сообщили, что шесть раз – это рекорд для такого молодого человека.

Свадебный пир завершился, певцы с музыкантами удалились, буйных кутил потащили вдоль улиц по домам – с факелами, каждого в отдельном сиреневом шерстяном одеяле, – хриплые голоса заревели похабные песенки о супружеском соитии, каждый свою. Я, уже мало что соображая, голосом, столь же пьяным, как остальные, добавил к ним собственную. И тут мне пришло в голову, что от Мелхолы я за весь вечер не услышал не то что ни слова, а ни единого писка. Саул передал мне ее в качестве жены. Я усадил ее рядом с собой, раскланялся с ее родственниками, приветственными кликами поздравлявшими нас. Из моей родни на свадьбу никто приглашен не был. Удобно развалясь на спине, я мало что видел из-за укрывшего меня до самых глаз одеяла, с которым мне лень было бороться.

– Мелхола? – на пробу спросил я. – Ты здесь?

– Называй меня царевной, – услышал я в ответ.

При этих словах несшие нас молодые люди разразились радостным улюлюканьем, придавшим мне такую смелость, что я после минутного смущения загоготал вместе с ними. У входа в жилище, отведенное нам Саулом, они поставили меня на ноги, а Мелхолу подняли и уложили мне на руки. Я перенес ее через порог и захлопнул за собою дверь. Едва я опустил Мелхолу на пол и увидел ее обращенный ко мне строгий взгляд, я понял, что вляпался в новую неприятность. Глаза ее, и так-то уж маленькие от природы, сузились до размеров мерцающих булавочных головок. И при первых же словах Мелхолы все надежды на то, что я сделал неверные выводы насчет ее настроения, рассыпались в прах.

– Ступай прими ванну, – приказала она, сжимая губы в тонкую бескровную линию. – Помой подмышки. Когда высушишь волосы, причеши их, и на затылке тоже. Прополощи зубы. И опрыскай лицо одеколоном.

Когда я, скрупулезно исполнив ее наставления, вернулся к ней чище чистого, благодушия в ней не прибавилось. Скрестив на груди руки, Мелхола стояла передо мной непреклонная, как каменная стена, и молчала. Я же повел себя с кротостию Моисея, который временами бывал, как вы знаете, кротчайшим из всех людей на земле, а когда почувствовал, что не в силах больше сносить ее молчания, позволил себе лишь униженно поскулить.

– Что-нибудь не так? – выдавил я из себя.

– Что может быть не так? – Она пожала плечами, не сводя с меня холодного взгляда.

– Ты как-то не очень со мной разговорчива.

– А о чем с тобой говорить? – Взгляд мученицы, сопроводивший эти слова, несколько подпортило застывшее на ее лице выражение бесстрастного безразличия.

– Ты, похоже, сердишься на меня.

– Сержусь? – Она произнесла это слово с сарказмом и завела глаза в насмешливом удивлении. – Почему я должна сердиться? С какой стати мне сердиться? Разве мне есть на что сердиться?

Я почувствовал, что почва под моими ногами колеблется.

– Ты ничего мне не хочешь сказать?

– Не вижу темы для разговора.

– Ну Мелхола! – взмолился я.

– Царевна, – напомнила она.

– Мне что же, так и называть тебя постоянно царевной?

– Только если хочешь, чтобы тебе отвечали с учтивостью.

– Может, я что-то не так сделал, – уже почти извиняясь, спросил я, – так скажи мне.

– О чем тут говорить? – ответила она и снова с преувеличенным равнодушием пожала плечами. И после грозного молчания, продлившегося десять секунд, которые она, по-моему, отсчитывала про себя, Мелхола наконец соизволила высказаться более пространно: – О том, что ты опозорил меня и покрыл бесчестьем перед отцом и братьями? Да еще в мою брачную ночь? Именно это ты сделал, Давид, именно так ты со мной поступил, ты пил, плясал и горланил песни, ты веселился, как заурядный пьяный хам. Ты вел себя вульгарно, Давид, совершенно вульгарно.

Я попытался ее урезонить:

– Мелхола, но как раз братья твои и просили меня петь, пить и плясать. Да они и сами тем же занимались.

– Мои братья, – уведомила она меня, – царские сыновья, они могут заниматься чем хотят и никогда при этом не произведут вульгарного впечатления. Даже предположить, что они могут показаться вульгарными, – это уж возмутительная вульгарность с твоей стороны. Что же, я, похоже, получила лишь то, что заслуживаю. – Голос ее упал на целую октаву, она заморгала, видимо стряхивая слезы. – Нечего было выходить за простолюдина.

Я продолжил попытки урезонить ее, взяв самый примирительный тон:

– Мелхола, дорогая…

– Царевна Мелхола, – оборвала она меня.

– Всякий, за кого бы ты вышла, оказался бы простолюдином. Саул – первый наш царь, у нас пока нет аристократии. Слова твои несправедливы.

– А где это сказано, что я обязана быть справедливой? – возразила она. – Покажи мне, где написано, что я обязана быть справедливой? И как смеешь ты, ничтожество из Иудеи, говорить мне, царевне, что я несправедлива. Ты, знаешь ли, не в канаве меня подобрал, это я вытащила тебя из канавы, понял?

– Мелхола, – твердо поправил я ее, – когда ты увидела меня в этой канаве, я как раз возглавлял парад. Я был героем, и все приветствовали меня. Это случилось сразу после того, как я убил Голиафа.

– Кого? – переспросила она.

– Голиафа, великана, филистимского силача, которого устрашились все, даже отец твой. Ты нарумянила лицо свое и села у окна, чтобы увидеть меня, разве не так? Разумеется, я был в это время в канаве. А ты ожидала, что мы пройдем парадом по тротуару?

– У нас в Гиве нет тротуаров.

– Ну, а я о чем говорю? Кого бы ты ни выбрала, тебе пришлось бы вытаскивать его из канавы.

– Да, но ведь я выбрала тебя, – объявила она, непреклонно скрещивая руки.

– Это Саул меня выбрал, не позволив мне вернуться домой к отцу моему и назначив меня тысяченачальником. Он дал мне знать, что ты любишь меня, потому мы и поженились. – Я уставил на нее призывный взгляд и спросил: – Мелхола, неужели ты не любишь меня, ну хоть чуточку.

– Да, Давид, я люблю тебя, – признала она, немного смягчившись. – Но по-своему, как член царской семьи, ожидающий ото всех повиновения.

– Ваше величество.

– Вот, уже лучше. Дай мне слово, что ты всегда будешь помнить, что женился на царевне.

– Сильно сомневаюсь, что ты позволишь мне об этом забыть, – ответил я.

– Я хочу, чтобы ты мылся каждый вечер и чистил зубы после всякой еды. Постоянно пользуйся дезодорантом. После того как помочишься или сходишь по большому, непременно мой руки с мылом, особенно если собираешься заняться приготовлением пищи. Следи за волосами, они всегда должны быть причесаны, в особенности на затылке. Терпеть не могу мужчин, у которых волосы прилипли к затылку, так и кажется, что они лентяи и лежебоки. И не ковыряй при мне в носу. Это вульгарно.

– Да я и не ковыряю в носу. Отродясь не ковырял.

– Не спорь со мной. Это тоже вульгарно. И не пукай.

– Совсем?

– Ты плохо слышишь? Каждый раз, приходя под вечер домой, переодевайся. Человек не может вольготно чувствовать себя под вечер в одеждах, которые проносил целый день.

– Ладно, сделаю.

– И еще я хочу, чтобы ты спал в пижаме. Подстригай ногти, следи за их чистотой. Мне нравятся ухоженные мужчины с властным выражением лица, безупречно одетые и всегда пахнущие мылом и дезодорантом.

– Буду стараться.

– Я хочу стать матерью рода великих царей.

– Постараюсь и насчет этого.

Наконец-то смягчившись, она убрала руки с груди и бок о бок со мной проследовала к расстеленному по полу соломенному мату. Кровать нашу еще не доставили. Мелхола была девицей, когда она позволила мне обнять ее и опустилась подо мною на пол. Когда она, десять секунд спустя, встала на ноги, девичества ее и след простыл.