Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 12 (всего у книги 28 страниц)

– Ну, слава Богу, все кончилось, – сказала самая первая из моих жен в самую первую нашу брачную ночь. – Очень надеюсь, что у нас будет сын и мне не придется проходить через это еще раз!

Потребовался один только миг, чтобы я усвоил все значение ее слов и понял, в каком незавидном положении очутился. Мелхола, моя новобрачная, была не просто царской дочерью, но еще и самой что ни на есть американо-еврейской принцессой! Я женился на АЕП! Я первым в Ветхом Завете втяпался в такую историю.

В первую нашу ночь Мелхола сына не зачала, и должен сказать, что, когда с нею приключилось обыкновенное женское и ей стало без всяких сомнений ясно, что во время единственного нашего брачного соития я ее ожиданий не оправдал, выглядела она точно такой же недовольной, как Саул в расстройстве его. И едва лишь истечение крови, текущей из тела ее, прекратилось и она очистилась от менструальной нечистоты своей, она призвала меня на ложе, храня на лице гримасу мучительного подчинения отвратному долгу, и позволила мне вторично войти в пределы трусов ее. В промежутке между первым разом и вторым мне было дозволено спать на узкой кровати в смежной спальне. К тому времени мебель нам уже привезли. Саул отвел нам хороший двухэтажный дом в благоустроенном районе Гивы, и обе наши спальни располагались в верхнем этаже, разделенные дверью, сплетенной из лозы и покрашенной известью. Итак, мы на скорую руку произвели еще одно совокупление, за коим последовал новый месяц нерушимого воздержания и поражения в супружеских правах, в течение которого меня каждый вечер ссылали на мою одинокую койку в смежной спальной комнате. Что-то подсказало мне, что результат и на сей раз будет не плодоноснее предыдущего, но я попридержал язык до поры, пока юный месяц не стал снова полной луной и обыкновенное женское не накатило на Мелхолу сызнова. Готов поручиться, на свете еще не было женщины, которая переносила бы многообразные муки своих месячных с пущим неодобрением. Я потерпел прискорбную неудачу, пытаясь втолковать ей, что, говоря хотя бы статистически, она значительно понижает свои шансы забеременеть, применяя, с таким отсутствием гибкости, пуританскую ритмическую методу половых сношений. Она сочла мои доводы скотскими, эгоистичными и вульгарными.

– И не смей думать, что я фригидна, – наставительно заявила она. – Просто я не желаю даже на минуту стать нечистой. Ты, наверное, заметил, что я каждый день принимаю ванну.

К этому времени, конечно, заметил.

Но даже в те первые, убийственные для любых иллюзий месяцы нашего брака я быстро обнаружил, что у меня имеются заботы посерьезнее, чем необходимость регулярно принимать ванны или как-то управляться с брюзгливой, привередливой женой. Я о тесте моем говорю, о Сауле, который теперь боялся меня еще больше прежнего и окончательно обратился в врага моего. Саул, в отличие от своей дочери, не питал особливого желания, чтобы она стала матерью рода великих царей. Его в куда большей мере снедала жгучая потребность увидеть меня в гробу и раздирала на части дилемма, воздвигаемая перед ним моим, самим небом освященным, существованием: живого он меня на дух не переносил, а причинить мне какой-либо вред не осмеливался. Его кишащий параноидальными идеями разум во всем отыскивал доказательства того, что Господь стоит на моей стороне и что убрать меня с дороги он может, лишь собственноручно меня прикончив. И то сказать, стычки мои с филистимлянами у всякого оставили бы впечатление, что жизнь моя заговорена. Бог вовсе не собирался так просто отпустить Саула с крючка.

Рано или поздно Саул должен был, сколько я понимаю, свихнуться окончательно, так что день, когда он утратил всякую власть над собой и открыто заявил Ионафану и слугам его, что им надлежит убить меня, должен был настать с неизбежностью, и настал. Ну, и как вам нравится подобное развитие событий? Удачненько я женился, не правда ли? Ионафан, который очень меня любил, – да и с чего бы было ему не любить меня очень? – предостерег меня первым, умоляя, чтобы назавтра я поостерегся, скрылся и отсиделся в потаенном месте. Думаете, Саула останавливала мысль о том, что дочь его овдовеет? Всю эту долгую ночь я пролежал завернувшись в плащ, не смыкая глаз и дрожа, мечтая о ком-нибудь таком же заботливом и нежном, как Ависага Сунамитянка, появившаяся в моей жизни слишком поздно. А услышав наутро, что Ионафан взял верх, увещевая отца своего, и уговорил Саула отозвать его решительные распоряжения на мой счет, я лихорадочно возблагодарил Бога.

– Да не грешит царь против раба своего Давида, – повторил предо мною Ионафан речь, сказанную пред Саулом, – ибо он ничем не согрешил против тебя, и слова его о тебе были всегда весьма добры. Он поразил Филистимлянина и отдал душу свою в руки твои. Ты же видел это и радовался, поначалу.

– Господь возлюбил его, Ионафан, – расстроенно отозвался Саул.

– Тем лучше, отец мой. Для чего же ты хочешь согрешить против невинной крови и умертвить Давида без причины?

И послушал Саул голоса Ионафана, и произнес с лицом, сияющим, как бы чешуя отпала от глаз его и светлейшее из прозрений просветило душу его изнутри.

– Жив Господь, – вскричал Саул. – Он не умрет. Сердцем моим клянусь. Приведи его ко мне ныне же вечером, и да будет все, как прежде было. И да не будет вражды между нами.

Ионафан уведомил меня об этом разговоре и в тот же день привел пред лицо Саула, и свидание наше прошло куда удовлетворительнее, чем в прежние времена. Саул почтил меня, усадив одесную от себя. Во весь обед он взирал на меня с благосклонностью, подкладывал еду, то и дело обращался ко мне, говорил комплименты, вообще старался во всем угодить, точно я возлюбленнейший из сыновей его и он приносит мне воздаяния, ибо согрешил против меня. В жизни моей не чувствовал я себя столь утешенным, как в тот вечер. Никогда не испытывал я такой безмятежности от единения с царем моим и господином и от исполнившегося чуда существования моего.

Когда после пира он пригласил меня, меня одного, прогуляться с ним по полю сжатой пшеницы, лежавшему на пологом склоне прямо за городскими воротами, я не питал – да и питать не мог – никаких сомнений в том, что примирение наше окончательно. В теплой обстановке взаимного благорасположения мы молча шагали с ним по тропе, шедшей вдоль распаханной почвы, между рядами стерни – снопы уже увязали и увезли для молотьбы и веяния. Следовало бы дать какую-то премию человеку, первым догадавшемуся, на что годится зерно. Земля благоухала, как доброе вино. Нечто мистическое чуялось в этой звездной ночи, в гигантской оранжевой полной луне поры осеннего равноденствия, столь низкой и столь набрякшей, в роскошно черном, лишенном глубины небе, сверкавшем, переливавшемся острыми проблесками золота и белизны, бесчисленными, точно пески морские. Небеса всегда были столь неотъемлемой частью густого нашего воздуха, что я ощущал, как с каждым вздохом легкие мои наполняет бессмертие. И уж совершенное изумление охватило меня, когда Саул поднял огромную, узловатую длань и с редкостной невесомостью опустил ее мне на затылок. И во второй раз за все годы мои ощутил я волшебное прикосновение существа богоравного, отечески любящего, бессмертного и обрел непонятным мне образом жизнь, ставшую ныне новой и чарующе драгоценной. Зачины этого рода всегда небывало возвышенны: небывало возвышенным было и начало моей любви к Вирсавии. Лишь единожды познал я до того столь же бездонное чувство рождения заново – когда меня призвали из Вифлеема играть пред Саулом и он потом взял в ладони лицо мое, чтобы с оцепеняющей силой вникнуть в мои глаза и дать мне те из самого сердца идущие обещания, которые и сам он, и все остальные к утру позабыли. С той поры я ни разу не испытывал столь тягостного разочарования.

– Давид, сын мой, я хочу открыть тебе нечто, – хрипло говорил он, пока мы шли с ним в ту ночь под звездами. – Не знает сна лишь государь один. Поверь, мне это хорошо известно.

И голосом низким, смутительным в откровенной, обнаженной его покаянности, Саул рассказал мне большую часть своей жизни. Большая часть рассказанного им была враньем. Когда я размышляю теперь об искренности, с которой мы в ту ночь говорили друг с другом, я всякий раз поражаюсь, вспоминая, что то была самая долгая и самая последняя из наших с Саулом бесед.

Саул отродясь не мечтал о том, чтобы стать человеком начальствующим. Большую часть молодой своей жизни он полагал себя мужем нескладным и неуклюжим – по причине великого роста своего, такого, что прочие люди не то чтобы до плеча, но и до подмышек ему не доставали.

– Быть может, только по этой причине и был я избран, – скорбно предположил он, словно бы раздумывая над привычной и неразрешимой загадкой. – Я от плеч своих был выше всего народа. Помню, меня то и дело спрашивали, как там дышится наверху. Скажу тебе правду, я никогда особенно не задумывался о Боге и уж меньше кого бы то ни было готов был услышать от Самуила, что Господь решил помазать меня в правителя наследия Своего.

– А ты поверил Самуилу? – заинтересовался я.

– Да разве был у меня выбор? Ведь это он размышлял о Господе, не я. Я поверил ему в тот день. Верю и ныне.

И, желая сказать мне еще одну правду, Саул признался, что и тогда избранничеству рад не был, и теперь положением своим недоволен.

– Я далеко не всегда понимаю, что мне следует делать.

Единственное помышление Саула в тот день, когда Самуил извлек его из безвестности, состояло в том, чтобы отыскать три уже дня как пропавших ослиц отца своего. И уж Саул-то, в отличие от дочери его Мелхолы, не делал тайны из того, что принадлежит к одному из самых незначительных семейств колена Вениаминова. Я с большим успехом использовал эту информацию в наших супружеских распрях с Мелхолой еще долгое время после того, как он умер, а мне удалось занять его место. Когда она искала уронить достоинство мое, обзывая меня овчаром, я отвечал, что ее отец пас и вовсе ослиц, да и происходил к тому же из племени самого жалкого в колене Вениаминовом. Споры наши неизменно приводили нас к фундаментальному расхождению относительно того, кто выше – царская дочь или собственно царь. Победа, разумеется, всегда оставалась за мной: я доказывал свою правоту, приказывая отволочь Мелхолу прочь из моих покоев на ее место в гареме.

– Власть развращает, как я заметил, – признался Саул и отвел глаза, словно намереваясь признаться в чем-то постыдном. – А абсолютная власть развращает абсолютно. Я могу делать все, что хочу. Никто мне не помешает. Даже Самуил. Ионафан пытается порою поспорить со мной, но и ему приходится выполнять мои приказания. Поверишь ли, Давид – я не говорил об этом ни единой живой душе, – поверишь ли, что однажды мне взбрела мысль, всего на секунду, знай, что тебя надлежит убить? Ты можешь в это поверить?

– Нет.

– Мы не должны никогда и никому рассказывать об этом.

– Но зачем ты собирался убить меня?

– Наверное, затем, чтобы преподать тебе урок.

– Какой урок?

– Знаешь, у меня не всегда получается объяснять подобные вещи. Беда моя в том, – помолчав, продолжил Саул, – что в голове моей почти неизменно сидит всего одна мысль, не больше. Если мне удается додуматься до какого-нибудь деяния, я его совершаю. Народ слишком уж превозносит меня за то, как я отреагировал на новость насчет осады Иависа Галаадского. Мне же просто-напросто ничего другого в голову не пришло. Попалась на глаза эта пара волов – я как раз шел позади волов с поля, – и я не придумал ничего лучшего, как рассечь их на части и разослать во все пределы Израильские, объявляя, что так будет поступлено с волами того, кто не пришлет людей мне в помощь. Единственное, в чем я был тогда не уверен, так это в том, кому послать мясо и как разделать волов на достаточное число кусков, чтобы уж точно на всех хватило. Не хотелось резать больше двух.

– Но что бы ты сделал, если б угроза твоя не возымела действия и народ ее не воспринял? – задал я вопрос, который уже долгое время не шел у меня из ума.

– Я не очень-то умею заглядывать вперед, – признался Саул.

Первое деяние Саула в царском чине – сокрушение аммонитян, осадивших Иавис Галаадский, – стало высшим его достижением, и ничто в последующей его жизни с этим деянием на сравнилось, не считая того, как он с этой жизнью покончил: по одному из отчетов, он пал на меч свой после битвы на Гелвуе, когда понял, что очень изранен стрелами и бежать не сможет, а оруженосец, сильно испуганный, отказался его заколоть, прежде чем явятся филистимляне, чтобы поиздеваться над ним. Оруженосец, увидев, что Саул умер, и сам пал на меч свой и умер с ним. Нечто подобное случилось с Брутом при Филиппах, не правда ли? И с Марком Антонием после Актиума, если верить этому щипачу, Уильяму Шекспиру, который и у Плутарха тянул, не только у меня с Саулом. Что не мешает кому ни попадя именовать его бардом Эйвонским. Тоже мне бард. И вот с этим-то меня пытаются сравнивать? В мое время бард вроде него катал бы тесто для оладий на улице пекарей в Иерусалиме или караулил полотно, подсыхающее на поле сукновалов. Попробовал бы этот мой соперник написать порядочную книгу вместо гуляша из пятиактных пьес с идиотскими сюжетами, набитых еще не остывшими трупами, наполненных неистовыми звуками и совершенно бессмысленных. Но погодите. Погодите. Рано или поздно они еще присудят ему Нобелевскую премию по литературе. А в мою честь даже книги в Библии не назовут, разве что я сам ее перепишу от начала и до конца, – да только где я возьму столько времени? Между тем ничтожествам вроде Авдия, Неемии, Софонии, Аввакума и Захарии посвятили по книге каждому. Поверьте мне, важно не что ты знаешь, важно – кого. Что ж, слава – участь тех, чьи мысли чисты, так что я надежд не теряю. Как бы там ни было, Саул умер возвышенно – глупо, но возвышенно, – а я с невиданным мастерством и велеречивостью воздал ему должное в моей знаменитой элегии. Я обошелся с ним лучше, чем он со мной. Я его обессмертил. Да и стоило ли мне наводить критику? Добро людей переживает, меж тем как зло хоронят вместе с ними. Пусть будет так и с Саулом, решил я и не стал упоминать ни о том, сколько священников поубивал этот чертов психопат, ни о приступах помешательства, во время которых он принимался пророчествовать.

Когда я в ту волшебную ночь набрался храбрости, чтобы осторожно упомянуть о фантастическом эпизоде с пророками, про который все мы столько слышали, Саул бросил на меня косой взгляд.

– Я и поныне не понимаю, что на меня тогда накатило. – Он горестно покачал головой, с сокрушением подтверждая, что разговоры насчет эпилептических припадков религиозности, коим он был подвержен, не лишены оснований. – До того со мной ничего подобного не случалось.

После того случилось еще разок, когда он, точно обезумелый, гонялся за мной и едва не поймал меня в Навафе, что в Раме, куда я бежал с Самуилом, в последнюю минуту выскочив из окна моей спальни и оставшись, по выражению Иова, только с кожей около зубов моих. Дальнейшее выглядело чудом. Именно в тот миг, когда мы распрощались со всякой надеждой ускользнуть от Саула, на него вдруг снова напала неодолимая тяга пророчествовать. И снял он одежды свои, и весь тот день и всю ночь провалялся, голый и беспамятный. Спятил? Это уж вы мне скажите. Очнувшись поутру, он обнаружил, что решимость его ослабла, и, поджав хвост, возвратился в дом свой в Гиве, дабы попытаться проникнуть мыслью в загадку религиозного экстаза, который одолел его, лишив всяких надежд. Фрейд со товарищи могли бы растолковать это валяние в обмороке да еще голышом – и скорее всего наврали бы.

Как и предрек Самуил при первом их знакомстве столь страшившемуся будущего Саулу, он, Саул, встретил сонм пророков, сходивших с высоты, и пред ними псалтирь, и тимпан, и свирель, и гусли. И как велел ему Самуил, Саул стал пророчествовать с ними, и нашел на него Дух Господень, и он сделался иным человеком.

– А что со мною после того приключилось, я, по правде, и сказать не могу.

Когда он снова начал соображать, что к чему, то обнаружил себя лежащим у подножья холма в окружении небольшой толпы зевак, привлеченных необычайным зрелищем. Он чувствовал себя униженным и не вполне понимал, в какую сторону ему теперь идти.

– Это самое страшное воспоминание за всю мою жизнь.

Лишь по издевательским замечаниям глазевших на него людей и смог он восстановить случившееся и узнать, что изображал за компанию с фанатическими энтузиастами дервиша, орал мантры, распевал про Хари Кришну, содрал с себя одежды, и скатился со всей честной компанией по склону холма, и валялся, точно сор, в пыли, пуская изо рта пену и судорожно дергаясь в оргиастическом остервенении.

– Подбородок мой был еще мокр от слюны. Я не понимал, куда мне идти, чтобы отыскать плащ мой и прикрыть наготу. В жизни не было мне так стыдно.

Разумеется, соседи, с трудом поверившие глазам своим, изумились, увидев Саула в таком состоянии, однако признали в нем сына Кисова. И уж совсем он расстроился, услышав, как соседи вполголоса перебрасываются насмешливой фразочкой, сама легкость повторения которой способна преобразить случайно прозвучавшие в разговоре слова в надоедливую поговорку.

– Неужели и Саул во пророках? – слышал он столько раз, что и сосчитать невозможно.

– Ну и что? Во пророках, так во пророках.

– Разве не может быть Саул во пророках?

– Саул не может быть во пророках?

– Да куда этому Саулу во пророки?

– Иди сам посмотри.

– Таки я собственными глазами видел Саула во пророках.

Удивительно ли, что столь многие не пожелали потом признать Саула, сына Кисова, царем?

– А у меня и без того забот хватало. В конце концов, я был всего лишь сыном Киса, из вениамитян, одного из меньших колен Израилевых, и племя мое было малейшим между всеми племенами колена Вениаминова. Что я знал об управлении, о религии, о военном деле?

Грязные дети Вааловы, так назвал Самуил людей, которые отвергли Саула, потому что не видели, как может спасти их такой человек. Они презрели Саула и не поднесли ему даров, а Самуил ушел домой в Гиву и сидел там тише воды, ниже травы, пока аммонитяне не пришли и не встали лагерем под Иависом Галаадским.

– Это и стало моим шансом, – сказал Саул.

– Как Голиаф – моим, – не удержался, чтобы не напомнить, я.

Саул продолжал, не удостоив меня мимолетной благодарности, на которую я набивался:

– Наас Аммонитянин вышел из пустыни и осадил город, и все жители Иависа готовы были сдаться и служить ему и молили о мире. В качестве условия заключения мира Наас пожелал выколоть каждому из них правый глаз. Требование, на мой взгляд, не столь уж и непосильное.

– Да, я тоже увидел в нем признак слабости, – согласился Саул. – Вот я и взял пару волов, и рассек их на части, и послал во все пределы Израильские чрез послов, объявляя, что так будет поступлено с волами того, кто не пойдет вслед меня и Самуила.

Лично мне его поступок представляется скорее удачным драматическим ходом, нежели серьезной угрозой, и однако же страх Господень напал на людей, и выступили все, как один человек. Разделив народ свой на три отряда, Саул вторгся в середину стана во время утренней стражи и разил аммонитян до дневного зноя. И уцелевшие рассеялись так, что не осталось из них двоих вместе. Славная была победа.

– Когда я рос в Вифлееме, – застенчиво признался я, – мы часто играли в войну и больше всего любили играть в Саула, поражающего Нааса под Иависом Галаадским. Особенно нравилось нам рассекать волов на части.

– И какую же роль играл ты? – быстро спросил Саул, уставясь на меня цепким взглядом.

Меня пронизала мгновенная дрожь.

– Изображать врага никто из нас не хотел.

– А тебя никогда не посещало желание сыграть одного из волов? – Как ни странно, он не шутил.

– Каждый из нас стремился сыграть роль царя.

– Ты и поныне стремишься к ней?

Тут уж в воздухе безошибочно запахло опасностью.

– Каждый из нас хотел играть роль героя, господин мой, – ответил я со всей тактичностью, какую смог изобразить. – Нашего героя Саула, великого человека, которого весь народ поставил царем пред Господом в Галгале, потому что он собрал армию и спас Иавис, и весь народ радовался пред ним радостью великой.

Лесть моя обезоружила Саула, я увидел, как смягчаются его черты, как исчезают признаки настороженности. А после, снова принялся рассказывать он, все у него пошло под откос. Внушительную победу над филистимлянами, одержанную им при Михмасе, омрачила ссора с Самуилом по поводу жертвоприношения и упорное сопротивление, которое оказали ему после битвы слуги его, не позволившие, чтобы и волос пал с головы Ионафана на землю, между тем как Саул желал его смерти. Успех в сражении с амаликитянами привел ко второй ссоре с Самуилом и к окончательному разрыву их отношений.

– А что я должен был делать, когда Самуил не явился перед битвой в Михмас, чтобы принести жертвы? – громко вопросил Саул, сызнова охваченный недоумением, коего ему так и не удалось для себя прояснить. – Кто тут повинен – я или он? Он запаздывал, а воины мои вострепетали, видя, как филистимляне возрастают в числе. Ударь мы сразу, мы бы легко опрокинули их. А Самуила все не было. Я пришел туда с армией, рвавшейся в бой, и вот, ей пришлось смотреть, как филистимлян собирается все больше и больше, с колесницами и наездниками, так что скоро стало казаться, будто их там, что песка на морском берегу. Самуила же не было и не было. Когда народ Израиля понял, как он стеснен, он, натурально, расстроился и начал разбегаться от меня и укрываться в пещерах, и в ущельях, и между скалами, и в башнях, и во рвах. А некоторые из моих евреев переправились за Иордан в страну Гадову и Галаадскую. Мы же не имеем права сражаться, пока не вознесем к Господу мольбы в виде всесожжений. А без Самуила мы жертв принести не могли. Но Самуила все не было, не было, не было. Когда семь назначенных им дней миновали, а он так и не появился, я в конце концов сам вознес всесожжения. И стоило мне закончить, глядь, Самуил уже тут как тут. И он сказал мне, что худо поступил я и что теперь не устоять царствованию моему; теперь Господь найдет Себе мужа по сердцу Своему и повелит ему быть вождем народа моего вместо меня. «Так быстро? – воскликнул я. – Еще и жертва всесожжения не остыла!» А Самуил ответил: «Да ведь Он и мир сотворил всего за семь дней».

– За шесть, – не утерпел я, чтобы не влезть с поправкой.

– Вот именно. – Саул коротко кивнул головой. – Самуил, как сам ты видишь, тоже не безупречен. И я считаю, что его вина по крайней мере не меньше моей. Но с Богом ведь не поторгуешься. От меня ожидали победы, так? Ладно, я победил – без Самуила и, может быть, даже без Бога. А после этой великой победы начались неприятности с сыном моим, Ионафаном. Надеюсь, тебе никогда не придется столько натерпеться от твоих детей, сколько я от моих натерпелся. Ты, наверное, знаешь, как в тот раз подвел меня Ионафан?

– Подвел? – воскликнул я, разинув от удивления рот.

– Ты разве не слышал?

– Это когда он меда наелся, что ли?

– После того как я запретил вкушать хлеб до вечера. И проклял Богом того, кто сделает это.

– Ты думаешь, Бог ждал от тебя, что ты убьешь собственного сына за то, что он вкусил немного меда?

– А ты думаешь, не ждал? Когда я в тот день устроил жертвенник Господу и вопросил у Него, идти ли мне в погоню за филистимлянами, я не получил от Него ответа, никакого. Тут-то я и понял, что кто-то совершил неправое дело.

– Разве Ионафан знал о твоем запрете?

– Разумеется знал, – поспешил ответить Саул и соврал. – Я же не держал его в секрете. Что оставалось мне делать, когда я открыл его грех?

– Спросить совета у Бога, – подсказал я.

– Спросить совета у Бога, – повторил Саул и бросил на меня исполненный жалости взгляд. – Толку-то? Бог мне ничего не сказал. Бог мне с тех самых пор не отвечает.

– И ты винишь в этом Ионафана?

– Так ведь я его не убил, не правда ли?

А после и Самуил перестал приходить, чтобы увидеться с ним, – вслед за тем, как сделал Саулу выговор за его действия после одержанной над амаликитянами победы. То, что Саул взял царя Агага в заложники ради выкупа, а лучший скот его сохранил в виде добычи, вместо того чтобы всех их предать мечу, как ему было велено, стало лишь вторым или третьим его проступком – единственным актом неподчинения, однако Самуилу хватило и этого, чтобы покинуть его навсегда и Бога с собой увести.

– Он сказал, что это последняя соломинка, – мрачно продолжал Саул. – Он изрубил Агага в куски и ушел в дом свой в Раме. Сказав напоследок, что Господь отторг от меня царство.

– Всего за одно непослушание? – громко посочувствовал я.

– Да Он и Адаму не дал второго шанса.

– Адам сам разговаривал с Богом. А тебе пришлось положиться на слова Самуила.

– Так ведь это Самуил повелел мне стать царем.

– Ну, в этом случае и я бы ему поверил.

С минуту Саул размышлял в молчании, а затем повернулся, чтобы взглянуть мне в лицо.

– Слышал ли ты слово Божие, Давид?

– Не понимаю, о чем ты? – Ответ мой был осторожен, его вопрос – коварен.

– Бог когда-нибудь говорил с тобой?

– Если и говорил, я не заметил. – На сей раз я сказал чистую правду.

– А что происходит, когда ты приносишь жертву? – спросил Саул.

– Да я их и не приношу.

– А знаешь ли ты, что происходит, когда я приношу их? Ничего. Мясо не сгорает, жир почти не тает.

– Может, огонь следует разжигать погорячей, – предположил я, – или мясо брать получше?

Он оставил мои рекомендации без внимания.

– Я не получаю знамений, не получаю совета. Бог просто не отвечает мне больше.

– Быть может, Бог умер.

– Как может Бог умереть?

– А разве не может?

– Если Бог умер, почему мне так плохо?

– Сходи к Самуилу, – посоветовал я, – или к священникам.

– Я не верю священникам, они все заодно с Самуилом.

Самуил же отверг его в присутствии старейшин. Самуил, как потом оказалось, так больше ни разу и не пришел повидаться с Саулом, до самой ночи перед Сауловой смертью. Да и тогда явился лишь дух Самуила, вызванный волшебницей Аэндорской.

– Я думал, он хочет, чтобы я стал царем, – пустился теоретизировать Саул, – но он хотел сам быть правителем. Покидая меня, он сказал, что Господь отдал царство ближнему моему, лучшему меня. – Саул, нахмуря чело, внимательно вгляделся в мое лицо. – Давид, это ты был тем ближним, про которого он говорил?

Я ответил, исполнившись страха:

– Мне не дано этого знать, господин мой. Меня же там не было…

– Давид, Давид, – нетерпеливо прервал он меня, – я ныне оставил свирепство. Гнева нет больше во мне. Я люблю тебя, как моих сыновей. Самуил содеял тебя царем?

– Один только Бог может содеять человека царем, – ответил я.

– А если Бог умер?

Тут-то он меня и поймал.

– Тогда один Самуил.

– Мы знаем, он ходил в Вифлеем, – сказал Саул. – Он пошел туда с рыжей телицей на вервии, чтобы принести ее в жертву, так он сказал. Мы знаем, что он остановился в доме отца твоего, а дальше не пошел, и знаем, что он послал за тобою туда, где ты пас в то время овец. И назад он вернулся с телицей. Давид, Давид, содеял ли тебя царем Самуил?

Дальше выкручиваться было бессмысленно.

– Он помазал елеем лицо мое, – ответил я, – и сказал, что Бог усмотрел во мне царя. Но в Вифлееме вечно происходит что-нибудь в этом роде. Есть люди, которые уверяют, будто все это как-то связано с водой, которую мы там пьем.

– И ты строил с ним козни против меня? – спросил Саул. – О чем еще говорили вы с ним с той поры?

– О нет, господин мой, с тех пор я и не видел его, и не слышал, – честно признался я. – Он не открыл мне, как и когда я стану царем. И козней я никаких не строил. Я желал лишь служить тебе с того самого дня, в который я убил Голиафа.

– Голиафа? – Саул недоуменно воззрился на меня.

– Филистимского великана, – напомнил я. Меня начинало уже отчасти нервировать то обстоятельство, что никто, кроме меня, похоже, не вспоминает больше, как я при помощи одной лишь пращи убил в тот день ужасного воина.

– Какого филистимского великана? – спросил Саул.

– Того, которого я прикончил в тот день в долине дуба камнем из пращи. Тогда ты и принял меня на службу, и я стал подвергать опасности душу свою, чтобы поразить филистимлян, и хранил тебя с тех самых пор. Ты разве не помнишь?

– За собственную мою жизнь я не страшусь, – сказал Саул, так мне и не ответив. – В конце концов, Давид, смертью мы обязаны Богу, и тому, кто умрет в этом году, нечего бояться в следующем. Но для того, чтобы ты стал царем после меня, придется и Ионафану, и другим моим сыновьям сойти в могилу вместе со мной. Род мой и имя мое должны будут умереть между братьями моими.

– Молю тебя, господин мой, да не будет отныне спора между мной и тобой, – попросил я его. – Неужто ты веришь, что я пожелаю когда-нибудь зла сыну твоему Ионафану, душа которого прилепилась к душе моей и который всюду рассказывает, что полюбил меня, как свою душу?

– Да, это я от него слышал. – Саул, чуть прищурясь, вгляделся в меня, а затем требовательно спросил: – А что он хочет этим сказать?

– Что мы с ним близкие друзья, – поспешно ответил я.

– И все?

– Конечно.

– Тогда почему он так прямо и не говорит?

– Ему временами нравится говорить красиво, – объяснил я.

– Тебе тоже, – сказал Саул. – Терпеть не могу поэзию. А вот музыка твоя мне по душе.

– И я обожаю петь для тебя, – с чувством признался я. – И клянусь, никогда не подниму я меча ни на тебя, ни на кого другого из дома твоего. И стану после тебя служить Ионафану.

Я тогда и вправду так думал.

Саул вздохнул.

– Да будет отныне мир навек между тобою и мной, – предложил он. Тогда-то он и обнял меня, тепло прижал к своей огромной груди с ласковой приязнью, от которой у меня перехватило дух. – Даю тебе нерушимое слово, что никогда больше не усомнюсь я в тебе и не стану искать твоей гибели. Давид, приходи поскорей поиграть для меня – может быть, в следующий раз, как я впаду в меланхолию.

– Ты только дай мне шанс! – радостно пообещал я. – А больше мне ничего и не нужно.

Я и вообразить не мог, как скоро Саул мне его даст.

То есть прямо на следующий день злой дух от Бога напал на Саула, и он сидел в доме своем, и опять послали за мной, чтобы я пением и игрою на гуслях успокоил и просветлил его горестно сокрушенное сердце. Я явился с целой кучей музыкальных произведений, предназначенных для увеселения его – их хватило бы, если б потребовалось, на несколько часов кряду, – начиная с моей «Аве Мария» и «Лунной сонаты», за которыми должна была последовать премьера «Гольдберг-вариаций», совсем недавно сочиненных мною для страдавшего бессонницей соседа по Гиве, с которым я побился об заклад, что чарующая ария, легшая в основу всей композиции, усыпит его в два счета. На сей раз Саул нетерпеливо ждал меня – сидел на скамье скрестив ноги, поперек которых уже лежало наготове копье. Вообще-то копье могло бы меня и насторожить. Но во мне было слишком много рвения, чтобы я стал обращать внимание на подобные мелочи. Я с удовольствием обнаружил, что он снова выглядит так, что хуже некуда. Чем поганее он себя чувствует, тем сильнее нуждается во мне и тем больше у меня возможностей снискать его расположение и еще пуще уверить его в моей патриотической преданности. Я порадовался, что надел бордовую тунику и позаботился причесаться как следует. Я умастил руки мои и напомадил кудри. Костяшками пальцев я с силой растер щеки, чтобы усугубить природный румянец. Лучше бы я в тот день и из постели-то не вылезал.