Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 19 (всего у книги 28 страниц)

Да, так вот, стало быть, какое время выбрал Иоав, чтобы свести счеты с Авениром, убив его, и место он тоже выбрал подходящее – прямо под воротами города, где всякий мог полюбоваться содеянным и затем разнести подробности по всему свету. На кого мне всегда везло, так это на родственников, не правда ли? Тестюшку моего, Саула, помните? А братцев – Елиава, Аминадава и Самму? Что до трех сыновей моей твердокаменной сестры Саруи – Иоава, Авессы и Асаила, то они всегда были сильнее меня.

И я решил сказать это открыто, сказать громко, при всем народе, чтобы каждый увидел, как я порицаю низкий поступок Иоава, и разнес весть об этом пошире. Громогласно оплакивая Авенира, героического, благородного израильтянина, я обрушил проклятия мои на дом Иоава, осудив его варварское, предательское преступление. Я с великой горячностью поклялся не вкушать в этот день мяса, хлеба или чего-нибудь до захождения солнца. И весь народ узнал о скорби моей, и пост мой ему понравился. И все, что делал я в тот день, нравилось всему народу. «Авениру ли пасть, как доверчивому глупцу, – плакал я на улицах, испуская душераздирающие крики и проливая обильные слезы, – а не как пленнику, руки которого связаны и ноги в оковах? Я к этому делу отношения не имею. Мои руки, вот эти вот руки, чисты!» Но и на этом я не остановился. Я заставил всех слуг моих разодрать одежды их и одеться во вретища и плакать со мною над Авениром. «Ты пал, как падают от разбойников», – сказал я, возвышая голос мой в плаче столь громком, что вскоре и сам начал уже любоваться собственной скорбью. «Как пали сильные!» – хотелось продекламировать мне, но, к сожалению, я уже трижды использовал эту благородную строку в моей знаменитой элегии. Вместо того я воскликнул: «Сограждане, какое то паденье!» Понуро свесив главу, я шел за гробом зловредного ублюдка и плакал над его могилой, и все люди, бывшие со мной, плакали тоже. Как же я превозносил этого закоренелого, конопатого, всю жизнь только о себе и думавшего сукина сына! «Знаете ли, что вождь и великий муж пал в этот день в Израиле?» – пустословил я, изображая муку душевную перед огромной толпой, как будто никто, кроме меня, и понятия малейшего не имел, из-за чего мы тут все собрались. «Израильтянин он был самый благородный!» Вскоре народ уже больше печалился обо мне, чем о покойнике.

Нуте-с, никаким вождем Авенир не был и величием особым не отличался. И уж определенно не был он самым благородным средь израильтян. Самым благородным средь них был я, даром что оставался по-прежнему иудеем. Мог ли кто-нибудь из видевших меня в тот день заподозрить, что все эти возвышенные почести отдаются покойнику, который при жизни был для меня не чем иным, как гвоздем в сапоге и костью в горле? Я потратил лучшие из моих фраз на этого бесчувственного прохвоста, который семь лет, семь долгих лет пытался закрепить монаршью власть за кем бы то ни было – за кем угодно– из еще уцелевших представителей Сауловой семьи и главным образом ради того, чтобы урвать часть оной власти для себя. Между тем единственным законным потомком дома Саулова была ныне Мелхола, а Мелхола принадлежала мне. Так что я, быть может, и понимал, что делаю, когда потребовал возвратить ее мне.

И вот, словно чудом, все сошлось одно к одному. Народу понравились похороны, которые я устроил Авениру, – весь Израиль мог видеть, что умерщвление Авенира, сына Нирова, произошло не с моего ведома и без моего наущения.

В конце концов все уладилось. Сказать по правде, если бы Иоав обуздал свой нрав и Авенир все еще путался бы у меня под ногами, положение мое было бы менее устойчивым. Теперь же, после кончины Авенира, дни Иевосфея тоже были сочтены. Когда он услышал о смерти Авенира, опустились руки его, и весь Израиль смутился, увидев, какой он жалкий и малодушный. Двое из наиболее предприимчивых предводителей его войска решили, что пора действовать. Они вошли внутрь дома Иевосфеева, как бы для того, чтобы взять пшеницы, и поразили его, в самый жар дня лежавшего на постели своей, под пятое ребро, и умертвили его, и отрубили голову его, и убежали, прихватив голову, и шли пустынною дорогою всю ночь. Они надеялись, доставив мне голову, снискать расположение мое. Нужна мне была его голова? Столько же, сколько помешанный нужен был царю Анхусу Гефскому. Они выжидающе склонились предо мной, ожидая моей благодарности. Я вознаградил их за инициативу, предав обоих примерной казни. Затем велел отрубить им руки и ноги, а то, что останется, повесить над прудом в Хевроне – в виде наглядного пособия. Я вовсе не желал, чтобы и единая живая душа в моей стране вообразила, будто можно убить царя, пусть даже незаконного, и уцелеть, – и уж тем более не желал, чтобы кто-нибудь хоть на минуту поверил, будто я имею какое-то отношение к смерти именно этогоцаря.

Ликвидация Иевосфея практически свела на нет все притязания дома Саулова на царский венец. Но меня все пуще томили подозрения насчет Иоава, и я решил как-то обуздать этого сурового человека, обладавшего к тому же лютым и независимым нравом и только что доказавшего, что он, не колеблясь и не считаясь с моими желаниями, поступает так, как больше нравится ему.Мне показалось, будто я нащупал возможность законным образом раз и навсегда понизить его в должности, когда я надумал отнять у иевусеев Иерусалим и учредить в этой горной крепости близ границы Иудеи с землею вениамитян мою столицу. В смысле политическом разумнее было перебраться поближе к нейтральному центру единой нации, признанным вождем которой я теперь стал, чем оставаться в Иудее, вдали от моих втайне враждебных новых подданных, или даже чем учредить штаб-квартиру в Гиве, городе, слишком тесно связанном с правлением Саула. Как вам известно, он таки процарствовал целых восемнадцать лет. И я решительно не желал, чтобы у кого-то создалось впечатление, будто я в том или ином смысле наследую царство безумного Саула и вообще обязан ему хоть какой-нибудь малостью. Можете себе представить, как отреагировала царская дочь Мелхола на мое решение погрузить в забвение город, в котором она впервые вышла в свет и который мог бы, поступи я иначе, быть увековеченным в качестве ее родового гнезда. Мелхола взревела, точно ослица.

Иерусалим я взял в одну ночь, для этого мне хватило отряда отборных и храбрых воинов. Стены города были неприступными, попытка взобраться на них определенно привела бы к провалу. Мирные иевусеи чувствовали себя в полной безопасности, они посмеивались, сидя в городе и рассуждая о том, что для защиты от нас этих стен хватило бы и хромых со слепыми. Возможно, они были правы. Однако я тщательно подготовился к осаде и знал уже, что питающие город подземные воды неглубоки и не защищены и что в русла их можно проникнуть из пещер, лежащих вне города. Так что захват Иерусалима представлялся мне плевым делом.

Прежде чем выступить, я приказал ударной бригаде моих храбрецов построиться предо мной и выслушать традиционную зажигательную речь. Я зачитал им с короткого свитка искусно составленное, вдохновительное воззвание, придуманное единственно для того, чтобы поумерить ожидания моего племянника Иоава. Тот, кто первым выберется из городского колодца и прежде всех поразит иевусеев и откроет ворота для остальных наших сил, тот и будет до конца своих дней нашим главным военачальником – то есть займет пост, который Иоав полагал лежащим у него в кармане и официального назначения на который он ожидал со дня на день. Я видел, как он гневно вскинулся, услышав мои слова. Я смотрел ему прямо в лицо.

Ну, и догадайтесь, что из этого вышло. Правильно.

Стратегия моя сработала, а стратагема оказалась палкой о двух концах. Кто бы мог такое предвидеть? Долбаный Иоав первым выскочил из главного городского колодца, порубил засовы, распахнул ворота, дав нам возможность ворваться внутрь, и, пока мы врывались, стоял сложив на груди руки и нахально ухмыляясь. Разумеется, я сделал все возможное, чтобы не выполнить данного мной обещания.

Как только иевусеи безоговорочно капитулировали, а мы заняли город полностью, Иоав, не откладывая дела в долгий ящик, заявил мне:

– Теперь я законный главный военачальник. Я – пожизненный командующий всеми твоими вооруженными силами, так?

Я сделал вид, будто столь наглое и безосновательное заявление рассердило и изумило меня чуть ли не до бездыханности.

– Исключено, Иоав! – воскликнул я. – О чем ты бормочешь?

Видели бы вы лицо Иоава. Я каждый раз, как вспомню его, наземь валюсь от хохота. Разговор наш происходил под звездами, прямо в кругу плененных иевусейских начальников, во все глаза смотревших на нас.

– Яо чем бормочу? – Такой изумленный вопль испустил Иоав, когда смог наконец выйти из ступора. И он продолжил визгливым от огорчения, почти женским голосом: – Разве ты не обещал? Не обещал?

– Обещал, я? – мирно удивился я. – Обещал, говоришь? Что обещал, когда обещал? Кто? Яничего не обещал.

– Вот именно обещал. – Иоав уже брызгал слюной от злости. – Ты дал царское слово.

–  Ядал царское слово? – Я неторопливо и твердо покачал головой. – Никакого такого слова я не давал.

– Ты же сам сказал, сам! – чуть ли не в истерике настаивал он. – Сказал, что тот, кто первым выберется из колодца и прежде всех поразит иевусеев, и хромых, и слепых, тот и станет главным военачальником.

– Это я столько всего наговорил? Когда?

– Раньше.

– Раньше чего?

– Раньше того. Кончай юлить, Давид. Ты сам знаешь, что сказал это.

– Ничего я не знаю, – величественно и нагло соврал я Иоаву.

– Знаешь! – взвизгнул он. – Ты же по писаному читал. Все слышали. Воззвание. Собственное твое воззвание. Где пергамент? Где этот ебаный пергамент?

Когда кто-то передал ему цилиндр с папирусом, с которого я вслух зачитывал воззвание, я понял, что шансы обмишурить Иоава растворяются в воздухе. На миг-другой я задумался, не пришибить ли мне на месте человека, передавшего свиток. Иоав, у которого плясали руки, повертел документом перед моим носом и закопошился, разворачивая его.

– Вот! – рявкнул он. – Видишь? Читай!

Я склонился над пергаментом, затем с высокомерным неодобрением отстранил его от себя.

– Это не мой почерк, – с холодным укором сообщил я Иоаву.

И опять Иоав отреагировал как человек, неспособный поверить своим ушам.

– Да ведь все же тебя слышали! – возопил он, раздираемый сложной смесью бессильной ярости с испугом, казалось, еще немного, и он зальется слезами.

В конце концов мне пришлось сдаться. На сей раз свидетели имелись у него. И с тех пор Иоав возглавляет все наше войско, отражая любую мою попытку сместить его. Исключением является лишь моя личная стража из хелефеев и фелефеев, служащая исключительно мне одному и состоящая под началом Ванеи.

Странно, однако ж, что я вот совсем состарился, а Иоав – ничуть. А ведь мы с ним равны годами. Я лежу в постели, сотрясаемый ознобом, поскуливаю от любви к моей дюжей Вирсавии и в бесстрастной дряхлости обнимаю высохшими руками Ависагу, а он сеет себе пшеницу, ячмень и лен и помогает поддерживать мир в стране, выступая неколебимым сторонником Адонии. Сместить его, как я в итоге понял, невозможно, мне не удалось сделать это даже после той его почти фатальной оплошности в Трансиордании, когда он очертя голову бросил всех своих воинов в брешь между выступившей из Раввы армией аммонитян и пришедшими из Сувы, Рехова, Маахи и Истова сирийцами, которых аммонитяне наняли, сообразив, что сделались ненавистными для меня. В тупую солдафонскую башку Иоава так и не втемяшилось то очевидное соображение, что на войне, если один из противников строится клином, другой берет его в клещи. Он влез в самую середку да еще прислал мне горделивое донесение о том, какую дивную позицию он занял.

– Я продвинулся, не встречая сопротивления, и встал между двух армий. Как оно на твой взгляд? Для меня-то слово «стратегический» всегда было чем-то вроде отчества.

– На мой взгляд, тебе следует поберечь свою задницу, – немедля откликнулся я, – потому что теперь, как ты ни вертись, тебя, идиота, все равно будут тузить и справа, и слева. Раздели своих людей.

Тут уж Иоав прозрел, выведя из сказанного мной, что неприятельские войска таки и стоят против него и спереди, и сзади. И все же он вырвал победу из когтей поражения, незамедлительно проделав то, что получалось у него лучше всего: полез в драку. Он отобрал для себя лучших воинов и выстроил их против сирийцев, остальную же часть людей поручил Авессе, брату своему, чтоб тот бросил их против аммонитян. Указания Авесса получил от него совсем не сложные:

– Если сирийцы будут одолевать меня, ты поможешь мне; а если аммонитяне тебя будут одолевать, я приду к тебе на помощь. Будь мужествен, ибо, кроме самого страха, нам страшиться нечего.

И нате вам, стоило Иоаву вступить в сражение, как сирийцы дунули врассыпную.

И вступил Иоав и народ, который был у него, в сражение с сирийцами, и они побежали от него. Аммонитяне же, увидев, что сирийцы бегут, тоже побежали от Авессы и ушли в город. Так что Иоав возвратился от аммонитян целый и невредимый и пришел в Иерусалим, ничего этой вылазкой в Иордан не достигнув, но хотя бы сохранив свою шкуру.

На сей раз я принял на себя командование войсками, чтобы показать ему, как это делается, и продемонстрировать превосходство хорошо развитых мозгов над хорошо развитой мускулатурой. Я сам повел мою армию на север, к Еламу, против Адраазара и прочих сирийских царей, чтобы бесстрашно ухватить этих львов за бороды прямо в их логовах, бить их, скучившихся, на их половине поля. Какой мне был резон дожидаться, пока они созовут войска и выступят против меня на юг? Ох и веселый же выдался тогда денек! Пикник! Мы истребили у сирийцев семьсот колесниц и сорок тысяч всадников; мы поразили и военачальника их, Совака, который там и умер. У сирийцев ничего не осталось. И когда Адраазар и все покорные ему цари увидели, что поражены мною, они быстренько заключили с Израилем мир и покорились нам, и с тех пор сидят тише воды, ниже травы. А помогать и дальше аммонитянам они побоялись – предоставили их нашему милосердию; однако тут кончилось лето, пошли осенние дожди – пора нам было возвращаться домой, чтобы собрать урожай фиников, олив, винограда, намолоть на зиму ячменя и пшеницы и переодеться наконец в сухую, чистую одежду. Всему, знаете ли, свое время.

А через год, в то время когда миндаль снова покрывается цветом, а цари снова выходят в походы, аммонитяне опять затворились в своем городе, в Равве, предвидя, что мы опять их осадим, и это подготовило мою встречу с Вирсавией и последующую нашу без малого разрушительную связь. К этой поре я уже приобрел репутацию столь основательную и обаятельную, что мог получить практически любую женщину, какую хотел, – просто взять ее, и дело с концом. Иоав, заслышав первую весеннюю кукушку, явился ко мне, полный энтузиазма, чтобы поведать о созревшем у него плане вторжения одновременно в Европу и в Азию. Я счел его план чересчур далеко идущим и отверг его и смотрел, как Иоав ощеривается и в гневном раздражении рычит на меня. Вот ведь послал мне Бог сокровище – Иоава, не правда ли? Всякий раз, вспоминая, как Авессалом поджег ячменное поле этого вспыльчивого и свирепого воина, да еще пригрозил сжечь и другие его поля, я в изумлении качаю головой. Тоже и Авессалом тем еще был сокровищем. Кто бы не полюбил его, хоть за один только этот поступок – да даже за несосветимую дерзость, с которой он поднял мятеж, намереваясь отнять у меня престол? Я испытываю отчасти двойственные сожаления по поводу того, что он не преуспел. Был у него один-единственный шанс меня захватить, но Авессалом, благодарение Богу, им пренебрег.

Ко времени Авессаломова мятежа я, не обращая внимания на крикливое противодействие Иоава, уже создал свою личную дворцовую стражу, состоявшую из хелефеев и фелефеев, и назначил Ванею, сына Иодая, единоличным начальником над нею. Первоначальные теоретические соображения о том, что неплохо было бы образовать элитный корпус из вольнонаемных иноземных воинов, не имеющих интересов в наших домашних конфликтах и невосприимчивых к подрывному влиянию, были высказаны Иоавом. Конкретная же идея создания такого подразделения и полного подчинения его Ванее целиком принадлежала мне. Разумеется, мой племянничек Иоав взбеленился.

Ванея, крепко сколоченный человек с широкой грудью и толстой бронзовой шеей, был одним из моих тридцати легендарных бойцов. Однажды ему, по его словам, случилось, имея в руках одну палку, сцепиться с вооруженным египтянином, человеком ростом в пять локтей, так Ванея вырвал из лап этого малого копье да этим же копьем его и уделал. В другой раз, вспоминал Ванея, он спустился в ров с водою, чтобы убить льва. Зачем нужно было убивать льва именно во рву с водою, я его как-то не удосужился спросить. Ванея человек сильный, простой, собственных мозгов у него кот наплакал, что также говорило в пользу его выдвижения на пост, который он теперь занимает: мне требовалось, чтобы он отчитывался только передо мной. Неудивительно, что Иоава, когда он услышал, что я поставил Ванею во главе дворцовой стражи и сделал его подотчетным только мне одному, едва удар не хватил.

– Что за хрень, дядя! – первым делом выпалил он, едва пробившись ко мне на прием. – Разве не я главный военачальник? Значит, и начальник дворцовой стражи должен подчиняться мне.

– Начальствующий над дворцовой стражей, – мирно ответил я, – должен подчиняться начальствующему над дворцом. То есть мне.

– Так а я-то кому еще подчиняюсь, не тебе, что ли? – попытался переубедить меня Иоав. – Значит, и Ванея, подчиненный мне, тоже будет подчиняться тебе.

Подобную аргументацию я счел поверхностной.

– Ты слишком часто бываешь в отъезде, – возразил я ему.

– И вообще, на что тебе лишняя возня? Скажи ему, что, когда тебя не будет поблизости, чтобы отдавать ему распоряжения, пусть приходит за ними ко мне.

– Я всегда буду достаточно близко, чтобы отдавать ему распоряжения, – ровным тоном уведомил я Иоава. – Куда я ни направлюсь, Ванея пойдет со мной.

– Ну, во всяком случае, поговори с ним обо мне, – надувшись, сдался Иоав. – Скажи, что он всегда может мне доверять. И напомни, что это я, а не он главный военачальник.

С этим можно было согласиться.

– Ладно, – кивнул я. – Насчет доверия к тебе я ему все растолкую в подробностях.

Я уже отметил про себя смертельную ненависть, с которой племянник мой Иоав, прикрывая веками полные злобы глаза, взирал на Ванею, и решил не теряя времени объяснить молодому воину, что ему следует постоянно быть настороже.

– Иоав. Иоав? – начал я беседу с Ванеей, говоря с торопливой отрывистостью голосом, пониженным почти до вороватого шепота, который, как я надеялся, не будет разноситься слишком далеко. Крепко взяв Ванею под локоть, я принялся с проворной поспешностью сновать с ним от одной стены дворцовой залы, в которой мы находились, к другой – предосторожность, не лишняя на тот случай, если за настенными коврами прячется, подслушивая нас, какой-нибудь мерзавец. – Иоав, мой племянник?

– Слушаю, – настороженно напрягшись, ответил Ванея.

– Если он станет вдруг отдавать тебе приказы так, словно ты ему подчинен…

– Да?

– Не исполняй. Или, скажем, передаст тебе распоряжения, словно бы от меня…

– Тоже не исполнять?

– Ах, Ванея, Ванея, какая у тебя на плечах ясная еврейская голова! Мама, должно быть, очень тебя любила. Теперь послушай, если ты когда-нибудь заметишь, что он на тебя как-то странно поглядывает…

– По-моему, он то и дело странно на меня поглядывает.

– Я совсем про другие странности говорю.

– Мне кажется, я ему начинаю нравиться.

– Вот об этом-то я и толкую, на этот счет и хочу тебя предупредить. Если ты когда-нибудь обнаружишь, что он глядит на тебя с неожиданной теплотой, если он станет выказывать тебе радостную приязнь, как будто ты самый лучший его друг, которого ему именно в эту минуту пуще всего хочется видеть, если он дружески обнимет тебя за плечо, словно бы собираясь отвести тебя в сторонку, дабы сообщить интересную государственную тайну или свеженький анекдот…

– Это Иоав-то?

– Он самый. Так вот, не позволяй себя одурачить. Особенно если он станет рассказывать про странствующего рыцаря в доспехах и жену из Бата. Или вдруг бросится обнимать тебя, как дражайшего брата, с которым он сто лет как не виделся…

– Мы с Иоавом действительно дальние братья. Через отца матери первого мужа его второй жены, сына…

– Дражайшего и ближайшего брата, да еще с такими излияниями чувств, каких и драгоценный наследник далеко не всегда удостаивается, чувств, которые заставят его обнять тебя одной или двумя руками. Если он с величайшей участливостью примется расспрашивать тебя о здоровье или возьмет за бороду, словно намереваясь поцеловать, даже если возьмет правой рукой…

– Да? Что же ты замолчал? Я уж и дышать-то не смею.

– Тогда отскакивай что есть мочи в сторону! Или назад, но только подальше, как можешь дальше и как можешь быстрее. Так, словно он змея ядовитая. Ради Бога, прыгай изо всех сил и хватайся за меч, как будто на тебя убийца набросился. Не жди, чтобы убедиться, не ошибся ли ты, не давай ему лишнего шанса. Попробуешь играть с ним в честную игру, считай, что ты покойник. И всякий раз, как он окажется рядом с тобой, не своди глаз с его рук, никогда. Следи за обеими так, точно это гадюки. Иоав бьет с левой так же быстро, как с правой. Не спорь с человеком гневливым и не удаляйся с ним в места уединенные. Авенира помнишь? Помнишь, что с ним случилось?

– Иоав убил его. В воротах города.

– Пырнул под пятое ребро. В присутствии Иоава всегда помни о необходимости защищать свое пятое ребро.

Он и Амессая убил, и именно так, как я описал Ванее, – убил, когда воротился со славой, погубив моего сына и врага Авессалома, ко мне, уже осаждаемому новыми заботами, на сей раз принявшими вид мятежа, поднятого израильским вениамитянином Савеем. Умиротворяя Израиль почестями, которые по праву принадлежали Иудее, я едва не настроил против себя оба народа, так что если бы одна из половин моего государства не отпала от меня, то, скорее всего, отпала бы другая. Иногда мне бывает трудно понять, почему я ныне пользуюсь в качестве правителя такой высокой репутацией. Савей затрубил трубою, призывая племена израильские отвергнуть меня и отделиться. Чтобы покончить с Савеем, я послал на него большой отряд, во главе которого поставил моего племянника Амессая, незадолго до того служившего моему покойному сыну Авессалому, командуя у него мятежными иудеями. Выбор оказался не из лучших, даже если рассматривать его только в качестве акта умиротворения. Я дал ему на сборы три дня. Амессай сборы затянул. Первый шаг задуманного мною плана состоял в том, чтобы возвысить Амессая, почтив тем самым Иудею и одновременно обойдя Иоава, не выполнившего моего приказа и убившего Авессалома. До исполнения второго шага дело так и не дошло. Мне следовало предвидеть, что Иоав плана моего не одобрит. Следовало предвидеть, что он подстережет мой отряд и выкажет это свое неодобрение привычным для него способом и с последствиями необратимыми.

Он перехватил Амессая близ большого камня, что у Гаваона, и спросил своего припозднившегося кузена:

– Здоров ли ты, брат мой?

Амессай и не заподозрил ничего, когда Иоав ухватил его правой рукою за бороду, чтобы поцеловать его. Амессай не успел даже понять, что с ним происходит, когда Иоав ткнул его мечом, который держал в левой руке, под пятое ребро, так что выпали внутренности его на землю, и повторять удара уже не пришлось. Амессай мертвый лежал в крови среди дороги. Воины, которыми он командовал, так и стояли, точно окаменев, на месте, пока один из людей Иоава не стащил Амессая с дороги в поле и не набросил на него одежду. После этого, разумеется, Иоав возглавил поход и безжалостно гнал Савея и уничтожил его.

Ванея и по сей день не устает благодарить меня за предупреждение насчет Иоава. А уж когда известие о гибели Амессая достигло Иерусалима, благодарность его поистине не знала границ.

– Я снова в долгу пред тобой, – сказал мне тогда немногословный Ванея. – В который раз я вижу, что обязан тебе жизнью.

– Что тут поделаешь? – пожав плечами, скорбно вопросил я. – Иоав он и есть Иоав.

Сказать по правде, на Амессаю мне было наплевать в той же примерно мере, что и на Авенира. Уж если на то пошло, он мне нравился даже меньше, ибо то, что в Авенире выглядело самодовольством, в этом молодом человеке оборачивалось нахальством. Но оба эти убийства злили меня тем, что Иоав намеренно поступал вопреки моей воле. Иоав вообще не желал брать в расчет мои желания, когда они расходились с его. Вот это-то мне и навязло в зубах – его независимость. Я всегда хотел видеть в себе царя, а Иоав лишал меня этой возможности. Думаю, и Сам Господь нередко испытывает потребность увидеть в Себе царя. Иначе зачем же Он создал наш мир? Услугу нам, что ли, хотел оказать? Но, насколько сие в моей власти, царем Он Себя ощутит не скоро, не раньше, чем принесет мне извинения. Уж об этом-то я позабочусь. Разве трудно Ему сказать: «Давид, мне очень жаль. И о чем Я только думал, убивая твоего ребенка? Прости Меня».

Да, вот именно «убивая». Когда милосердный Господь отнял жизнь моего дитяти, дабы заставить меня раскаяться в грехе моем, это было самое что ни на есть убийство, разве нет? Бог – и убийца, вы можете себе такое представить? Я же говорил вам, что лучше моей истории в Библии не сыскать. Я-то всегда знал, кто Он такой. Рано или поздно Он всех нас перещелкает, – ведь так? – и возвратимся мы в прах, из которого вышли.

Так что я больше не боюсь бросить Ему вызов. Что Он может мне сделать? Только убить.

Если же говорить о том, что сделал я с Иоавом после того, как взял Иерусалим и, к огорчению своему, обнаружил, что он надежно и необратимо огражден должностью главного моего военачальника, то я нашел ему подходящее применение – стал использовать его во всех моих военных предприятиях. На поле сражения мы с ним выступали одной дружной командой, а военные экспедиции мои следовали тогда одна за другой в быстрой последовательности. На войне он был готов для меня на все, он за меня жизнь положил бы, не говоря уж о жизни Урии, которую он и положил-таки, послушно отправив его сражаться с аммонитянами. В ту пору войны радовали меня чрезвычайно, в ту пору мне еще доставало сил сражаться в них, это уж годы спустя на меня навалилась вдруг страшная усталость – во время мелкой стычки с бродячей бандой упорствовавших в сопротивлении филистимлян, – и Авессе пришлось меня выручать. Тогда-то один из моих людей и поклялся, сказав: «Не выйдешь ты больше с нами на войну, чтобы не угас светильник Израиля».

Мне было тактично сказано, что правая рука моя утратила былое проворство. Это и стало началом конца. В жизни мужчины наступает время, когда он перестает отмахиваться от посягающей на все его существование неоспоримой истины, что он уже не просто стареет, но обращается в старика, что он безвозвратно вступил на наклонный путь, ведущий туда, откуда ни один не возвращался.

А тогда войны радовали меня, поскольку я твердо верил, что с легкостью выиграю любую из них. Почти все те войны я спровоцировал сам, включая и две решающие – с филистимлянами, в долине Рефаимов. Войны позволяли мне удирать из дому. Они позволяли, пока дворец мой еще только строился, отправиться куда-нибудь и найти себе интересное, волнующее занятие, ибо, если хотите услышать еще одну правду, Иерусалим, когда я в него перебрался, мало походил на приличный город.

Он выглядел настоящим свинарником, хлевом, убогой грудой смрадного хлама. Иевусеи были по природе своей людьми методическими – во всем, кроме чистоплотности, – и к тому же вечно норовившими завалиться спать пораньше. Иерусалим представлял собой закопченный, безрадостный, тусклый городишко, безобразный, как бельмо на глазу, маленький, обнесенный стеной, унылый, насылающий клаустрофобию. Перенаселенную, вонючую трущобу. Где бы я там смог поселиться со всеми моими женами и детьми? Я ждал и дождаться не мог каждого выходного дня, чтобы отправиться в мой загородный шатер, каждого лета, чтобы провести его на войне, пока небеса остаются накрепко законопаченными и не низвергают на нас ни одного дождя. Я вовсе не святотатствую, отзываясь подобным образом о священном городе, поскольку Иерусалим не был священным, пока я не освятил его своим присутствием да еще тем, что перенес сюда ковчег завета, поставив оный посреди скинии, которую сам же и устроил. Возводить храм Бог мне запретил, но по поводу ковчега Он никакого шума поднимать не стал. Я тогда возглавил величественное шествие и окончательно разругался с Мелхолой, которая, будто рысь, наскочила на меня с бранью за то, что я выставлялся на улицах напоказ перед каждой служанкой, интересующейся царским телосложением. Даже служанка имеет право смотреть на царя, а уж на этого-тоцаря они еще насмотрятся вдоволь, пылая праведным гневом поборника всеобщего равенства, уведомил я Мелхолу и с тех пор больше с ней не ложился. Но, разумеется, к тому времени Иерусалим стал уже блистающим дивом всего западного мира. И должен повторить еще раз, Иерусалим не был дивом, пока я не сделал его таковым, построив мой великолепный дворец.

Когда я попал сюда, улицы были темны и узки, стены скособоченных, привалившихся один к другому глинобитных домишек сочились сыростью. Канализация была ужасна и висевший над городом отвратный смрад буквально валил человека с ног. Забудьте все, что вы слышали о чистом горном воздухе, – наш вонял отбросами, да и теперь воняет, вонял испражнениями людей и скотов. Думаете, почему мы все время воскуряем благовония и льем на себя океаны духов? Даже едкие запахи горящего трута и мирры предпочтительнее ароматов нашей естественной атмосферы. Мне так и не удалось привлечь внимание хотя бы одного из моих сыновей к проблеме создания сточной системы. Я их разбаловал, а в итоге честный труд теперь не по ним. Сколько я ни напрягаюсь, мне не удается представить, как кто-либо из них, даже ради собственного спасения или спасения Божьего мира, пойдет в грязь, станет топтать глину или лепить кирпичи. Сыновьям давным-давно надоело слушать мои рассказы о том, что я начал жизнь пастухом.

– Ой, не надо, – говорил Амнон.

– Ты опять за свое, – говорил Авессалом.

В самом городе, когда я там появился, ни одного открытого места не было. Поначалу я поселился в крепости и начал обстраивать ее кругом от Милло и внутри. Зима выдалась тухлая, сырая. Шерсть не сохла. Дни были безобразно короткими. Мы жили, будто в проклятые Богом Средние века, и первое, что я сделал, – это заключил с Хирамом, царем Тирским, подряд на строительство, ибо его народ умел работать и с камнем, и с деревом, и с драгоценными металлами. Хирам прислал ко мне послов и кедровые деревья, много кедровых деревьев, и плотников, и каменщиков, и камнерезов, и медников, чтобы они построили мне лучший дом во всем Иерусалиме, дворец, которого, как полагала Мелхола, достоин лишь человек, равный ей по рождению, с гаремом для нее и иных моих жен и с просторной крышей, по которой можно будет гулять на закате дня и с которой я смогу видеть любой другой дом в городе. Гарем, как впоследствии выяснилось, мог бы быть и попросторнее, также не лишними были бы в нем и укромные проходы в кое-какие из отдельных покоев, но кто же тогда знал, что я настолько разохочусь до баб, что буду вожделеть их даже теперь? Вот с этой-то крыши я, как вы помните, и увидел голую Вирсавию. На минуту-другую у меня перехватило дыхание. Через минуту-другую меня словно громом прошибло и я ощутил себя глубоко и беззаветно влюбленным. Не отдавай сердца своего женщинам, написал я однажды, не отдавай им силы своей. Но это только так, для виду, нравоучительная литература, относиться к которой следует не более серьезно, чем к моему знаменитому венку сонетов про бледного всадника и смуглую деву. Хотите услышать по-настоящему искренний совет? Если вам снова выпадет шанс влюбиться, хватайтесь за него обеими руками, всякий раз хватайтесь. Может, вы после об этом и пожалеете, но лучшего вам все равно ничего не найти, а случится ли это еще раз, вам знать не дано.