Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 18 (всего у книги 28 страниц)

На что я спросил:

– Куда идти?

И Он сказал:

– В Хеврон.

Стало быть, Его благословение я получил. Однако для надежности я решил провести двойную проверку и обратился к высшей власти иного рода.

– Идти ли мне в Хеврон, чтобы стать царем? – вопросил я у вождей филистимских.

И они ответили мне:

– Да за ради Бога.

Они полагали, что им это будет на руку. Мысль создать в Иудее, лежащей между ними и Израилем, буферное государство, во главе которого встанет человек вроде меня, готовый и впредь оставаться их вассалом, показалась филистимлянам превосходной. Я не стал распространяться о том, что у меня имеются мысли поинтересней. А после с севера явились гонцы и принесли сообщение, которое меня ошеломило: Ишваал, единственный уцелевший сын Саула, переменил имя свое и зовется теперь Иевосфеем.

– Ах он сучонок! – взорвался я.

Авенир же, удравший с Гелвуи живым, стакнулся с ним и пропихивает его в цари. И я понял, что нас ожидает еще одна затяжная гражданская война.

9

Семь лет я страдал, семь лет

Если бы только семь. Ибо не семь лет я страдал, а семь лет и шесть долгих месяцев. Сколь долго еще, о Господи, сколь долго? – стенал я, видя, как недели разрастаются в месяцы, а месяцы продлеваются в годы. Я скрежетал зубами, я угрызал ногти свои. Выпадали утра, когда мне хотелось плакать. Вообразите меня, Давида, царя-воина, сладкого певца Израилева, предающегося такому занятию!

Сколь долго, о Господи, сколь долго пришлось мне ждать! Поверьте, время ожидания было для меня несладким. Ибо семь лет я каждодневно ждал Авенировой смерти, семь лет и шесть огорчительных месяцев, вступая от случая к случаю в стычки с тем, что все еще носило в Израиле пышное имя дома Саулова. Следует помнить, что в ту пору у нас не было слова для обозначения семьи, да его и теперь нет. Штаб-квартиру свою Авенир учредил в далеком Маханаиме Галаадском, там он и сидел вместе с этим своим подставным лицом, Иевосфеем, урожденным Ишваалом, трусоватым внебрачным сыном Саула и некой никому не ведомой ханаанской лахудры, которая была, коли можно судить по ее выродку, страшна, как смертный грех. Если не считать грудастой Рицпы, Саул в том, что касалось женщин, демонстрировал вкусы типичного филистимлянина.

Стоило мне утвердиться в Хевроне в качестве царя Иудейского, как Авенир с Иевосфеем приложили все усилия, чтобы обосноваться по другую сторону Иордана, как можно дальше от меня, ибо у филистимлян был неограниченный контроль над долиной Изреельской, что рассекает Израиль ровно посередке. И в этом смысле Маханаим Галаадский был местом не хуже прочих. Кстати сказать, Маханаим Галаадский оказался тем самым убежищем, в котором и сам я укрылся поколение спустя, когда бежал из Иерусалима от повстанческих сил Авессалома, стремительно надвигавшихся со всех концов страны, чтобы предать меня смерти. Я, собственно, и не знал, что они ищут смерти моей, пока не получил от верных мне соглядатаев известий о вполне логичном плане Ахитофела – в прежние времена мудрейшего из моих советников, высказывавшего всегда суждения столь проницательные, что разумение его почиталось божественным, – плане, исполняя который он сам намеревался прямо в ночь моего побега выступить мне вослед со свежими мобильными силами, чтобы раз и навсегда покончить со мной. Если бы его мудрость взяла верх над лукавым и льстивым советом моего тайного агента Хусия Архитянина, у меня не осталось бы ни малейшей надежды выжить. Так что не говорите мне после этого, будто порой случается и нечто новое под солнцем. Я, как вам известно, был коронован в Хевроне, объявив поначалу, что намереваюсь царить над Иудеей, – так вот, именно этот Хеврон сын мой Авессалом спустя поколение и избрал для того, чтобы поднять в нем мятеж, там он впервые протрубил в трубу, извещая, что теперь он будет царить здесь. Каким ударом для меня это стало! Уж можете мне поверить, что было, то и будет; и что делалось, то и будет делаться, и не будет иной памяти о том, что было, кроме памяти тех, которые будут после. Кривое не может сделаться прямым, хотя на этот счет кое-кто из психотерапевтов со мной, пожалуй, и не согласится.

Жизнь, как говорит Вирсавия, не стоит на месте. В Хевроне, ведя борьбу с Израилем, я между тем продолжал набирать все новых жен, у меня появились дети – к счастью, почти сплошь сыновья, как и у пращура моего, Иакова. Что до жен, то, явившись в Хеврон, я привел с собой Авигею и Ахиноаму. От Ахиноамы Изреелитянки родился мой первенец Амнон, который вырос в юношу красивого, но несказанно забалованного и тщеславного, в лживого, привыкшего потворствовать своим желаниям бездельника, который посредством бесстыдного плутовства заставил меня подвести к нему для нечестивого насилия его же единокровную сестру, Фамарь. Каким дураком он меня выставил! И почему он потом со столь явными отвращением и хулой выгнал ее из дому? Потому что она утратила девство? Когда я несколько позже поговорил с ним, как отец с сыном, он даже мне не смог объяснить свое идиотское поведение. Я не сумел выдавить из него, из моего первенца от Ахиноамы Изреелитянки, ни единого слова раскаяния в содеянном. Моя преданная, любящая Авигея раз за разом выкидывала, пока наконец не разрешилась Далуией, бедняжкой, так и оставшимся монголоидом, даже после того как мы, в Паралипоменонах, переименовали его в Даниила. Далуиа рано отошел в вечный дом свой, и плакальщицы не много потратили времени, окружая его по улице. Следующая моя жена, Мааха, дочь Фалмая, царя Гессурского, принесла мне Авессалома и Фамарь. До того как взять в жены Вирсавию, я всегда, чисто инстинктивно, подыскивал себе партию получше, но зато уж и брак с Вирсавией оказался самым для меня поучительным. В этот брак я вступил по любви. У Вирсавии не имелось ни гроша за душой, а я был человек обеспеченный, что существенно, ибо женщина, которая содержит мужа своего, преисполняется гнева, дерзости и укоров премногих – Авигея, разумеется, не в счет. Вирсавия же только лишь просила всего на свете и сразу, да и сейчас просит. Затем я взял Аггифу, которая принесла мне Адонию; затем – Авиталу, принесшую Сафатия; Эглу, принесшую Иефераама; и Вирсавию, родившую мне Соломона, после того как умер наш первенец, которого Бог предал смерти столь скоро после рождения его, что мы ему и имени-то дать не успели. Так он и лежит в безымянной могилке. Со мною Вирсавия была плодовита, не то что с Урией и прочими бессчетными мужиками, входившими в нее до меня. А после Вирсавии я набрал еще множество жен и наложниц, и они родили мне еще сыновей и даже кое-каких дочерей помимо Фамари, но это уже совсем другая история.

Борьба моя с Авениром протекала, вообще говоря, вяло и сводилась все больше к пустякам. Ни у одной из сторон не хватало войска на то, чтобы оккупировать земли другой. По моим прикидкам, объединившись, мы превзошли бы числом филистимлян, политически организованных в разрозненные города-государства, но мы оставались разъединенными и воевали друг с другом. Иудея противостояла Израилю, север югу, и для меня очевидным было, что рано или поздно кому-то придется пойти на добровольную капитуляцию и сесть за стол мирных переговоров.

Мы совершали из Иудеи набеги на Израиль. Вот уж в чем мой племянник Иоав показал себя свирепым профессионалом. Турнир у Гаваонского пруда, в котором участвовали двенадцать наших бойцов и двенадцать ихних, вылился во всеобщую свалку, после того как бойцы схватили друг друга за головы, вонзили меч один другому в бок и пали вместе. Можете себе такое представить? Жаль, что меня там не было, что я не видел ни этого подвига, ни последовавшей за ним общей потасовки. Жесточайшее сражение произошло в тот день, и Авенир с людьми израильскими был разбит наголову. Успех этот лишил разумения впечатлительного Асаила, младшего из сыновей сестры моей Саруи, внушив ему манию величия и доведя до погибели, ибо им овладела нелепая фантазия, будто он способен одолеть Авенира. Легкий на ногу, как серна в поле, он погнался за Авениром, чтобы убить его, не уклоняясь ни направо, ни налево от следов и не внимая увещаниям Авенира поостыть, не упорствовать и погоняться за кем-нибудь другим. У Авенира не осталось иного выбора, как только защищаться от дерзких наскоков юнца. После того как пал Асаил, Авенир вполне резонно воззвал к Иоаву с холма, на котором вениамитяне перегруппировались и составили одно ополчение: «Повороти в сторону. Вечно ли будет пожирать меч? Или ты не знаешь, что последствия будут горестные? И доколе ты не скажешь людям, чтобы они перестали преследовать братьев своих?»

Иоав же, услышав его, благоразумно решил не преследовать его больше в этот день. И затрубил Иоав трубою, и остановился весь народ, и не преследовали более израильтян; и сражение на этот день прекратилось. И возвратился Иоав от преследования Авенира, и взял Асаила, и похоронил его во гробе отца его, что в Вифлееме, и шел с людьми своими всю ночь и на рассвете прибыл в Хеврон. И наступила в тот раз передышка в сражениях и время для всех начальствующих пораскинуть умом.

Хеврон, сами понимаете, не Версаль, и жизнь царя в Хевроне далеко не всегда походит на денек, проведенный на пляже. Сколько-нибудь приметных общественных событий там практически не происходило, вообще заняться было, в сущности, нечем, даже царю. Вот вам еще одна причина, по которой я набрал себе столько жен – они доставляли мне какое ни на есть, а занятие. Я ведь благодаря Авигее убедился в том, что способен порадовать женщину, – она научила меня и этому тоже. Вирсавия же завершила мое образование. Вирсавия научила меня всему остальному и выдала мне диплом, и с тех пор я лишился способности так уж сильно радовать всех остальных, даже любимую мою Авигею. Как я тоскую теперь по Вирсавии – той, какой она была поначалу, – и по всему, что мы проделывали с нею вдвоем! Я был влюблен, и так влюбляться мне не случалось за всю мою жизнь – пока я не перебрался в Иерусалим, и не встретил ее, и не поимел ее не раз и не два. В первый-то раз я кончил слишком быстро. Да я едва не спустил прямо на крыше, как только увидел ее и приказал привести ко мне. Причиной того, что я продолжал сражаться с Авениром и с тем колченогим хиляком, которого он поддерживал мне назло, была скука, царившая в Хевроне. Опять-таки и честолюбие тоже не позволяло мне остановиться, да к тому же война доставляла мне добавочное развлечение, не дававшее засохнуть душе. Вот я и упорствовал во весь этот растянувшийся на годы конфликт и с тем пущим пылом, что видел, как дом Давида набирает все больше силы, а дом Саула все больше хиреет.

Я давил на них и давил, как только мог. И наконец в отношениях двух моих противников образовалась долгожданная трещина, раскол столь же судьбоносный, сколь и неизбежный. Причиной стала бабенка, ни больше, ни меньше, заурядная давалка, ну и сверхчувствительное мужское тщеславие тоже сыграло немалую роль. Для народа, в языке которого отсутствуют обозначения гениталий, мы таки хлебнули с ними горя, не правда ли? Иевосфей не смог вынести мысли о том, что Авенир спит с Рицпой, здоровенной бабищей, состоявшей при жизни Саула в его наложницах, вот он и обложил за то Авенира разными словами. Такие-то пустяковые события и становятся зачастую поворотными вехами в истории великих наций. Хотите верьте, хотите нет, но не будет гвоздя – пропадет подкова, не будет подковы – конь пропадет, не будет коня – не будет и битвы, а не будет битвы, так вообще черт его знает что тогда будет. Иевосфей допустил неосмотрительные высказывания. Забыл, что он всего лишь орудие в чужих руках, и позволил себе увлечься опрометчивой фантазией, будто он и в самом деле царь. Авенир же, подвергнутый разносу, столь же дерзкому, сколь и унизительному, полез от ярости на стену.

– Разве я – собачья голова, что ты взыскиваешь ныне на мне грех из-за женщины? Ты что о себе вообразил? Разве я предал тебя в руки Давида? Или я не мог, если бы пожелал, отнять царство от дома Саулова и поставить престол Давида над Израилем и над Иудою, от Дана до Вирсавии? Да мне бы на это одного дня хватило. Пусть и повинен я в грехе, за который ты меня укоряешь, тебе ли обращаться ко мне с такими речами? Или ты, червяк ты безногий, и впрямь почитаешь себя царем?

И не мог Иевосфей возразить Авениру, ибо боялся его.

Готов поспорить, что к этому времени Авенир уже разобрал писание, начертанное неведомой рукой на стене, – есть у меня смутное подозрение, что предпринятые им тайные попытки примириться со мной имели своей основой не одну только уязвленную гордость. Он отправил ко мне послов с предложением заключить между нами союз. Иевосфей тоже принялся закидывать удочки на сей счет. Я и безо всякого хрустального шара увидел, что ныне все козыри сами лезут мне в руки, понял, что рука моя ныне крепка, и, если вы простите мне смешанную метафору, разыграл свои карты с безупречной ловкостью этой самой руки. Я поставил такое условие – прежде чем мы начнем договариваться с любым из них о чем бы то ни было, пусть вернут мне жену мою, Мелхолу. И точка, не любо, не кушай. Обсуждению не подлежит.

– Ты не увидишь лица моего, – повелительно, словно абсолютный монарх, которым мне предстояло со временем стать, заявил я Авениру, – если не приведешь с собою Мелхолы, дочери Саула. Отдай жену мою Мелхолу, которую я получил за сто краеобрезаний филистимских.

Я не сомневался, что верх будет мой.

– А может, лучше краеобрезаниями возьмешь? – Такой циничный ответ прислал мне Авенир. Мне порой не хватало Авенира – уже после того, как Иоав прикончил его.

И послали они за нею и взяли ее от мужа, от Фалтия, сына Лаишева, чтобы вернуть ее мне. Пошел с Мелхолою и муж ее, Фалтий, и с плачем провожал ее до самого Бахурима, но Авенир отослал его, сказав: «Ступай домой».

Фалтию не плакать надо было, а радоваться. Плакать-то следовало мне,ибо со дня, в который она вновь переступила порог мой, я не видел от нее ни единой минуты покоя, ниже удовольствия. Мы не виделись с нею больше десяти лет. И тем не менее, воротившись, она первым делом сочла нужным еще раз напомнить мне, что это онау нас царская дочь. Ей не понравился вид из окон ее покоев – с самых детских лет, проведенных в доме отца в Гиве, она привыкла к видам покрасивее. Хеврон она нашла вульгарным, кроме того, она не желала терпеть присутствие прочих моих жен и детей их в ее, как она выражалась, дворце. Она желала, чтобы я ейсделал ребенка. Я с удовольствием отказал. Мне не потребовалось долгих размышлений, чтобы сообразить – возьми я тогда эти самые краеобрезания филистимские, мне жилось бы куда спокойнее.

– Я не желаю, чтобы в моем дворце находились другие женщины, – нудно брюзжала она.

– Это не дворец, – отвечал я, – и он не твой.

За время нашей разлуки прежняя моя робость и чувство неполноценности как-то подувяли. В гробу я ее теперь видал.

– Это просто пара беленных известкой, соединенных проходами глинобитных домишек с протекающими крышами, домишек, которые не мешало бы подкрасить – и снаружи, и изнутри.

– Я царская дочь, – заявила в ответ Мелхола с привычной, лишь ей присущей надменностью, которую она сохранила до самой смерти, – где я живу, там и дворец. А тебе следует помнить, что я вытащила тебя из канавы.

– Ты опять за свое?

– Нечего мне было выходить за простолюдина.

– Снова-здорово.

– Я выросла в Гиве, – похвасталась она, – а ты всего-навсего в Вифлееме Иудейском. Мой отец был царем.

– А я сталим! – заорал я.

Впрочем, сколько я ни орал, втемяшить ей эту мысль мне так и не удалось. Чего же дивиться счастью, обуявшему меня при полученье известия о том, что она умирает? Сколь долго, о Господи, сколь долго пришлось мне ждать избавления от нее, сколь много лет заняло это ожидание! Когда мне сообщили, что она заболела, я пустился в пляс. Ей прописали обычные процедуры – костный мозг, биопсия, то да се.

– Чаша моя преисполнена! – радостно вопил я. Я пел, точно жаворонок. Жизненные силы быстро покидали ее. Я пришел в телячий восторг. Она попросила о встрече со мной.

– Обождет! – рявкнул я.

И только когда она стояла уже на пороге смерти, я поспешил к ее одру, единственно для того, чтобы, улыбаясь, наблюдать за нею, отвергая покачиванием головы любые предсмертные просьбы. Голос ее был слаб.

– Похоже, я отхожу.

– И ладушки, – сказал я.

– Хочешь, я тебя благословлю?

– Не выдумывай.

– Ты, наверное, обрадуешься.

– Ты никогда не давала мне большего счастья.

– Даже когда фурункулезом болела?

– Ну, это тоже было неплохо.

– Ты еще будешь плясать на моей могиле, – предсказала она.

– Сколько хватит сил.

– Когда меня не станет, ты сможешь плясать, сколько хватит сил, при всяком удобном случае, верно?

– Да я и дожидаться не стану, вот сейчас и начну. – И в доказательство сказанного я принялся что есть мочи скакать вкруг ее постели, завершив перепляс чечеткой и возгласами вроде «эй-нани-нани» и «ча-ча-ча».

– У меня есть последнее желание, – сказала она, когда я выдохся. – Обещай, что исполнишь его.

– Ни малейшего шанса.

– Оно совсем скромное.

– Ты не в своем уме.

– Ну хоть солги мне, Давид, делать необязательно. Я не смогу с миром сойти в могилу, если не услышу от тебя обещания исполнить его.

– Кончай шутки шутить.

– Так ты не скажешь мне «да»?

– Ни в коем разе.

Я скучаю по ней лишь в ситуациях, которые, как я знаю, разъярили бы Мелхолу, проживи она с мое.

Стоит ли удивляться тому, что после возвращения Мелхолы, унижавшей и мучившей меня, Авигея стала мне еще дороже? Или тому, что, обосновавшись в Иерусалиме, я неизменно предпочитал сладострастные судороги Вирсавии скрежещущему бренчанию, в котором изливалось привычно язвительное недовольство Мелхолы? Уж вы мне поверьте, лучше обитать в пустыне с тараканами, нежели в хорошем доме с женщиной, которую ничем не ублажишь, лучше жить со скорпионами, нежели с женою сердитой, которая никогда не умолкает. Лучше вступить в брак, нежели разжигаться, но если жена твоя не ходит у тебя по струнке, так уж лучше разжечься: отвергни ее от плоти своей и дай ей письмо разводное и пусть уходит, ибо всякая порочность мала рядом с порочностью женской. Порочность женщины изменяет лицо ее и темнит облик ее как бы дерюгой. Муж ее будет сидеть среди соседей своих и, заслышав ее, будет воздыхать прегорестно. Да выпадет ей участь всех грешников, ибо от женщины исходит начало греха и от нее все мы погибнем. А от одежд ее исходит моль. С другой стороны, если отыщешь женщину добродетельную, наподобие Авигеи, то пусть она будет, как любезная лань и прекрасная серна: груди ее да упоявают тебя во всякое время, любовью ее услаждайся постоянно. К несчастью для Авигеи, сердце мужчины склонно к измене, так что я услаждался все больше любовью Вирсавии и усладился бы ею опять, если б она отдалась мне еще разок – прилегла бы со мною рядом на ложе мое и помогла бы мне раздвинуть бедра ее. Я пытался склонить ее к этому. «Сестра моя, возлюбленная моя, голубица моя, чистая моя, – пробовал я подольститься к ней. – Дай мне услышать голос твой. Пленила ты сердце мое одним взглядом очей твоих, одним ожерельем на шее твоей. Приди ко мне, потому что голос твой сладок и лицо твое приятно. О, как прекрасны ноги твои в сандалиях!»

– Это больше не работает, – не тронувшись лестью, сообщила она.

– Почему же?

– Потому что раньше у тебя хоть хватало силы, чтобы меня завалить.

Вероятно, она не кривит душой, бормоча, что ее теперь тошнит от любви. В ту давнюю пору она имела привычку испускать в минуты страсти такие прелестные, исступленные, тонкие вскрики, а Мелхола слушала нас, сидя в гареме, – впрочем, я-то как раз вел себя тихо, как церковная мышь, – и, впиваясь ногтями в собственные ладони, пока те не начинали кровоточить, ожидала, когда я закончу и пройду на обратном пути мимо ее двери. Нередко я, избегая вспышек ее язвительного гнева, заскакивал в покои Авигеи. Или тыкал ей под нос, пока она бесновалась, выставленный из кулака средний палец и с дурацкой ухмылкой топал дальше.

– Как отличился сегодня царь Израилев, – злобно взревывала она, и шипела, и плевалась, и топала в пол ногами.

О, какие проклятия призывал я на голову Хирама, царя Тирского, за то, что его архитекторы не смогли придумать более удобной планировки гарема. Мелхола с самого начала обходилась безо всяких обиняков.

– Мой отец, – не преминула она напомнить мне в самый день нашего воссоединения, – был царем над всем Израилем.

Впоследствии я приказал считать этот день национальным праздником. Я назвал его Тишах б'Аб.

– А ты всего-навсего царь Иудейский.

Это была единственная тема, цепляясь за которую ей удавалось оставить за собой последнее слово. Впрочем, Израиль стоял у меня в повестке дня первым пунктом, и Авенир уже начал нашептывать старейшинам на ушко доводы, которые склонили бы их на мою сторону. Он беседовал с ними то в одном месте, то в другом, напоминая им о прошлом, когда они, гонимые Саулом и помыкаемые Иевосфеем, нередко разговаривали между собою о том, как было бы здорово, если б я стал вдруг царем над ними. Обо всем, что находил он во мне хорошего, говорил Авенир и с воинами, и со всем домом Вениаминовым, из которого вышел Саул. Этих-то, при тогдашнем прискорбном состоянии мира в целом и шаткости их положения в оном, особенно уламывать и не приходилось. Больше им просто некуда было податься.

И вот, когда время настало, когда договоренности были достигнуты и скреплены рукопожатиями, когда идея объявить меня единоначальником стала казаться всему Израилю столь же привлекательной, сколь издавна казалась и мне, Авенир и с ним двадцать человек прибыли по моему приглашению в мой дом в Хевроне для одобрения окончательного пакта. Мы провели переговоры и пожали друг другу руки. Все были чрезвычайно довольны, и я отпустил Авенира с миром, дабы он завершил приготовления, которые наконец утвердят меня в качестве правителя надо всем, чего желала душа моя.

Все были довольны, кроме Иоава, этой вечной мухи в моей благовонной масти, этого ярма на моей шее. Иоав только что в исступление не впал, когда вернулся с большой добычей из очередного грабительского набега на Израиль и услышал, что я встретился с Авениром, держал его в своих руках и отпустил целым и невредимым. Примитивность натуры Иоава никогда не позволяла ему по достоинству оценить какую-либо дипломатическую тонкость. Гнев его был ужасен.

– Что ты наделал, дубина? – орал он на меня. То были еще дни, когда я царил над одним лишь Хевроном, так что ни он, ни я особого благоговения друг перед другом не испытывали. Для него я оставался просто дядей Давидом, и подозреваю, он нередко высказывался обо мне подобным непочтительным образом. – Неужели ты не понимаешь, что он приходил обмануть тебя, вынюхать тут все, что можно, узнать выход твой и вход твой и разведать все, что ты делаешь? Как можно быть таким поцем?

– Иоав, Иоав, – сказал я, надеясь мягкостию умерить ярость его. – Это же Хеврон, а не Гай и не Иерихон. Чего у нас тут вынюхивать? Что тут можно найти, когда все и так на виду?

Но свирепость Иоава была неукротимой. Не сказав мне ни слова, он послал гонцов вслед за Авениром, чтобы те вернули его в Хеврон, якобы для передачи ему моих последних дипломатических соображений. Иоав радостно встретил Авенира в воротах города. Он отвел его в сторонку, как бы для того, чтобы конфиденциально перемолвиться с досточтимым коллегой или рассказать ему свежий похабный анекдотец, между тем как Иоавов братец Авесса с безразличным видом околачивался поблизости, готовый, если потребуется, рвануться Иоаву на помощь. И вот, таким манером приведя Авенира в состояние радостного предвкушения, Иоав нанес внезапный удар и поразил его в живот, на глазах у всего города, ткнул прямо под пятое ребро, и Авенир пал наземь и умер.

Все произошло так быстро, что я не сразу поверил в случившееся. Город замер, словно бы оглушенный громом. Семь лет и шесть тяжких месяцев ждал я смерти Авенира, а теперь, когда он был мне нужен живым, Иоав, мой племянник Иоав, убил его, а Авесса стоял рядом и смотрел. Нет, троица сыновей сестры моей Саруи всегда была мне не по зубам.

– Я сделал это, – выпятив нижнюю челюсть, упрямо твердил Иоав, когда я, чувствовавший себя так, словно крыша вот-вот рухнет мне на голову, вызвал его на ковер, дабы излить мой гнев, – чтобы отомстить за кровь Асаила, брата моего.

Это вранье взбесило меня окончательно.

– Ложь, ложь, бесстыдная, беспардонная ложь! – завопил я так громко, что меня, верно, услышала вся страна, от Дана до Вирсавии. – Бред сивой кобылы, Иоав! Какого хрена тебе понадобилось убивать его именно сейчас?

Во все время выволочки, которую я ему устроил, я держал ладонь на рукояти меча, прикрывая локтем другой руки пятое ребро.

– И кроме того, мне не нужны конкуренты, – сурово продолжал Иоав, храня на лице прежнее выражение и ни в малой мере не отказываясь от первого из приведенных им оправданий. Он твердо смотрел мне прямо в глаза. – Тебе пришлось бы поставить его предводителем над всеми, ведь так? – даже надо мной.

Я постарался сменить тему:

– Он привел бы под начало мое все армии Израиля, хранившие верность Саулу, а ныне Иевосфею.

– И сколь долгое, сколь долгое время прошло бы, – парировал Иоав, – прежде чем мы задумались бы, не собирается ли он низложить тебя с помощью этих армий? Давид, Давид, я ведь тебе услугу оказал. Ты головой-то подумай. Я знаю тебя, знаю душу твою. Я не люблю раздоров. А тебе подавай от всех только хвалы, только хвалы, ничего больше. Ты ведь с кем угодно готов помириться, если тебе вдруг покажется, что от него будет польза. Я состоял при тебе с самого начала, еще с Одоллама, Кеиля и Секелага. Неужели ты думаешь, что в час твоего торжества я соглашусь служить под началом у человека, который гнал нас долгие годы? Человека, убившего моего брата?

– Тогда шла война, Иоав, – напомнил я, – а Авенир и сражаться-то с ним не хотел. Ты же, Иоав, ты мирно отвел Авенира в сторонку, как доверчивого союзника, и зарезал его, ничего не подозревающего, острым ножом.

– Мечом, Давид, моим коротким мечом, – поправил меня Иоав. – Я держал меч под плащом, рассказывая ему похабный анекдот, и…

– Ты рассказывал ему похабный анекдот?

– А чего? – Он пожал плечами. – Знаешь, этот, свеженький, насчет странствующего рыцаря в доспехах и жены из Бата. И когда он наклонился и придвинулся поближе, чтобы лучше слышать, я выхватил меч и проткнул его.

– Вот так вот просто взял и проткнул?

– Так вот взял и проткнул.

– А тебе ведь и вправду нравится убивать. Я вижу, нравится.

– Так дело-то проще пареной репы. А тебе разве не нравится?

– Нет, я не против, – согласился я, – когда это необходимо. Но радости я при этом не испытываю. А вот ты получаешь удовольствие, поражая кого-нибудь, верно? Причем все равно кого.

– Ну, в общем, примерно так, – Иоав со сдержанным удовлетворением кивнул. – Под пятое ребро поразил я его. Хороший зец ^[9]он у меня получил!

– И к пятому ребру ты тоже неравнодушен, так? – заметил я.

– Самое лучшее место, Давид, особенно для удара сбоку. Давид, Давид, скажи мне правду, нет, ты в глаза мне смотри, – Авенир действительно был тебе нужен живым? Для чего?

– Кому повредило бы, если бы он остался в живых?

– А кому повредила его смерть? Или ты его шибко любил? Он был твоим задушевным другом? Рано или поздно ты и сам понял бы, что его необходимо устранить. Разве тебе не хочется быть царем?

– Но что я людям скажу?

– А правду и скажи, – чистосердечно посоветовал Иоав. – Скажи, что я прикончил его, чтобы отомстить за кровь Асаила, брата моего, которого этот прохвост Авенир убил в Гаваоне.

– Это неправда, – возразил я.

– Правда, – сказал Иоав, – это то, что люди принимают за правду. Ты что, истории не знаешь?

– Знаю я историю, сам ее делаю, так что ты мне тут про историю не заливай! С какой стати люди станут верить в подобное вранье? Кое-кто решит еще, будто именно я и замыслил это убийство. Ах, Иоав, Иоав, ну что ты наделал! Как, по-твоему, мог поступить Авенир в пылу сражения? Все же знают, что Асаил гнался за ним, не уклоняясь ни направо, ни налево от следов его. И разве Авенир не умолял его остановиться? Сколь долго, сколь долго просил он его уклониться и погнаться за кем-нибудь другим? Сколько раз он просил? Два, три? Ну какой был из Асаила противник для Авенира? А Асаил не послушался. И что на него нашло? За что боролся, на то и напоролся.

– И все равно он был моим братом.

– Так чего ж ты его не остановил? Где ты был, когда все это случилось? Там и был. Ты там командовал. Я знаю, чем ты занимался. Скорее всего, сам же его и подзуживал, ведь так? Думаешь, у меня свидетелей нет? И сам потом заключил перемирие с Авениром. А теперь убил его – убил хладнокровно. Ах, Иоав, Иоав! И ты еще называешь это кровной местью? Бред сивой кобылы, Иоав, в самом что ни на есть чистом виде, и оба мы это знаем.

Были у меня свидетели, были. И по сей еще день каждый из достойных мужей, принимавших участие в битве при Гаваонском пруде, рассказывает своим сыновьям, как во время последовавшего за турниром беспорядочного бегства Асаил устремился на Авенира, точно пантера на жертву свою, и как он не уклонялся ни направо, ни налево от следов его. Неумолимо сокращал он разделявшее их расстояние, летя за Авениром с волшебной плавностью, с ошеломительной быстротой. Ни гепард, ни борзая не мчат так стремительно, как мчал тогда Асаил. Авенир потому его и узнал. Кто, кроме Асаила, мог лететь, точно серна, быстрее орлов небесных?

– Ты ли это, Асаил? – вопросил Авенир, оглянувшись и увидев преследователя.

И Асаил, послав ему беспечную улыбку, ответил:

– Я.

– Тогда уклонись направо или налево, – попросил его Авенир, – и выбери себе одного из отроков и возьми себе его вооружение. Поверь, для твоего же блага прошу, не для моего.

Но Асаил не захотел отстать от него. Авенир же, который был, в общем и целом, человеком порядочным и практичным, по меньшей мере еще один раз попытался его образумить.

– Отстань от меня, – взмолился он и предупредил: – Еще раз прошу, по-доброму. Иначе придется мне повергнуть тебя на землю. И что тогда хорошего будет? С каким лицом явлюсь я к Иоаву, брату твоему? Окажи нам обоим большую услугу. Представляешь, какой поднимется шум, если ты не перестанешь гнаться за мной и мне придется повергнуть тебя?

Однако Асаил отстать не пожелал. Подобно соколу, летел он за Авениром, рассекал, подобно стреле, разделявшее их пространство. Авенир до последнего старался избежать поединка, он даже поворотил копье тупым концом вперед, чтобы отразить им удар, нанесенный-таки догнавшим его юнцом. Точно молодой, сильный лев, налетел Асаил на почтенного ветерана, и точно мозглявый, озадаченный, изумленный недоросль-простофиля уставился он на свою смертельную рану, когда Авенир, вновь поворотив копье, поразил его, отражая атаку. Копье прошло насквозь его под пятым ребром. Тут и пришел бедному Асаилу конец. Молодой человек упал там же и умер на месте.