Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 25 (всего у книги 28 страниц)

Авессалом быстро обнаружил в себе и дарования, и склонность к правлению, которыми сам я вовсе не обладал от природы. В политике он чувствовал себя как рыба в воде. Я таял от удовольствия, любуясь его добросовестностью и усердием. Наивный я был человек. Иоав не решался в ту пору сказать мне, что в глазах народа Авессалом становится при мне тем же, кем я некогда был при Сауле, привлекая к себе благосклонность и разжигая любовь. Авессалом положил за правило подниматься рано утром и вставать при дороге у городских ворот. И если кто-нибудь, имея тяжбу или обиду, шел в надежде на царский суд, то Авессалом подзывал его к себе и спрашивал: «Из какого города ты?» И когда тот отвечал: «Из такого-то колена Израилева раб твой», Авессалом старался подольститься к нему, говоря: «Вот, дело твое доброе и справедливое, но у царя некому выслушать тебя, кроме меня, я сам займусь твоим делом».

Беда в том, что повторяющиеся раз за разом мелочные подробности отправления власти быстро нагоняли на меня, как и на многих известных истории великих лидеров, скуку. Настоящим моим делом была война, а не правление. В мирную пору истинный воин чувствует себя, как выброшенная на берег рыба, – вот и я большую часть времени тратил на то, чтобы придумать себе какое-нибудь занятие. В умении делегировать ответственность мне не было равных: Иоав главенствовал над всеми моими войсками, Ванея – над дворцовой стражей из хелефеев и фелефеев, Адорам – над сбором податей, Иосафат, тот, прыгучий, состоял при мне в дееписателях, Садок и Авиафар – в священниках, а сыновья мои управляли двором, без особого, впрочем, успеха. Среди великого множества институтов, которым я не потрудился придать определенную, официально установленную форму, была и система судебных органов. И потому я благословил предприимчивость Авессалома, когда услышал, что он занялся разбором жалоб, избавив меня от этой обязанности.

– О, если бы меня поставили судьею в этой земле! – с удовольствием выслушал я – в пересказе – слова Авессалома, коими утешал он всех обиженных, какие, проделав долгий путь в надежде получить у меня аудиенцию, достигали ворот Иерусалима, – ко мне приходил бы всякий, кто имеет спор и тяжбу, и я судил бы его по правде. Какая жалость, что у царя некому выслушать тебя. А уж я бы постарался стать хорошим судьей.

Хочет быть судьей? Пусть будет. Я только радовался, видя, как мой обворожительный сын с таким успехом заменяет меня. Я не сознавал, что тем самым он преднамеренно и последовательно подкапывается под меня. И даже если бы кто-то предостерег меня, я все равно не понял бы, зачем Авессалому это нужно. Он же был моим наследником, так? И я сам, с моей слепой любовью и некритическим к нему отношением, способствовал успешному осуществлению его планов. И по сей день мне трудно поверить в то, что человек с моим знанием жизни, с моей проницательностью позволил отеческой нежности довести его до подражания страусу, этой неказистой птице, которая стоит сунув голову в землю, потому как не желает видеть ни того, что есть доброе под солнцем, ни того, что есть злое.

Точно так и я вел себя с моим сыном Авессаломом. Я не видел ничего опасного для себя в том, что когда подходил кто-нибудь из людей поклониться ему, то Авессалом простирал руку свою и обнимал его и целовал его. Так поступал Авессалом со всяким израильтянином, приходившим на суд к царю, так вкрадывался он в сердце израильтян. Я же, мирно блаженствуя, любовался всем этим. Я испытывал бурную отцовскую радость, я упивался деяниями и добродетелями бесподобного предмета моей гордости и любви. Собственное мое сердце лишь купалось в довольстве оттого, что Авессалом вкрадывался в сердца израильтян, что мой сын, зеница ока моего и главный наследник, который станет царем после меня, пользуется таким почитанием, что его так обожают и встречают такими овациями.

Откуда было мне знать, что ждать он не захочет? Мне это и в голову не приходило. И то сказать, если бы ему достало смирения, чтобы ждать, он ждал бы и по сю пору, уже лишившись и молодости своей, и харизматичности, ибо я прожил долгую жизнь. Даже такой пустой человек, как Адония, и тот уже раздражается из-за отсрочек в получении им родового наследства и определенно утрачивает склонность сложа руки дожидаться дня, когда оно к нему перейдет. У него не хватает терпения даже на то, чтобы дождаться, когда к нему перейдет Ависага Сунамитянка.

– Неужто ты не видишь, как он ей глазки строит? – продолжает подзуживать меня Вирсавия. – Какие похотливые взгляды бросает на нее всякий раз, что приходит тебя навестить? Ослеп ты, что ли?

Адония уже близок к осуществлению своих планов касательно роскошного пира на свежем воздухе, где он возвеличит себя хотя бы одними только расходами – ну и очередным заявлением насчет того, что он будет царем. Похоже, он не видит больше необходимости испрашивать у меня окончательного разрешения на эту вечеринку. Он уже и место выбрал – открытое поле за городом: там можно разместить кучу гостей, а уж сторонним зевакам из города и окрестных селений и вовсе числа не будет. Адония с Иоавом работают теперь над списком приглашенных. Меня он пригласил. О том, чтобы пригласить Вирсавию или Соломона, он как-то еще не думал. Почему? Да не нравятся они ему – основание достаточно разумное, если он готов навлечь на себя риск, связанный со столь преднамеренным оскорблением. Садок? У него уже есть священник. А, так он выбрал Авиафара? Нет, с самодовольной ухмылкой отвечает Адония, это Авиафар выбрал его.

Трудновато испытывать удовольствие, глядя на человека, настолько довольного своей персоной: его одежды, нарочитый смех и важная поступь со всей ясностью показывают, что он собой представляет, и то, что они показывают, мне решительно не нравится. Ни сил, ни желания покидать мой дворец у меня давно уже нет. Адония предлагает отвезти меня в удобном паланкине, водрузив его на влекомую волами повозку. Мы будем сидеть с ним бок о бок за банкетным столом. Он поднимет тост в мою честь. Я произнесу речь, а он будет хлопать в ладоши и свистеть.

– Эдак я себе только муде отморожу, – отвергаю я его предложение, и использованная мною формулировка заставляет Адонию вспомнить еще об одной его неотложной нужде.

– Скажи, – задает он вопрос, который меня наконец удивляет, – а можно я возьму Ависагу в жены?

– Ты понимаешь, – спрашиваю я, твердо глядя ему в глаза, – что, прося у меня Ависагу, ты просишь также и царство? Иоав тебе этого не сказал?

– Ну, ты же знаешь, что царство так и так достанется мне, верно?

– Верно или неверно, – сухо отвечаю я, – но попроси еще раз Ависагу и увидишь, что с тобой будет. Неужто ты не можешь хотя бы подождать, пока я испущу дух и почию с отцами моими?

– Иоав считает, что лучше сейчас ее попросить.

– А ты во всем полагаешься на Иоава?

– Он помогает поддерживать порядок.

– А Ванею ты пригласил?

– Иоав не видит в этом нужды.

Когда Адония уходит, я слышу через окно, как внизу на улице поднимается гвалт: это он влезает в свою колесницу и отбывает под театральные вопли пятидесяти скороходов, которых Адония подрядил бежать перед собой, когда куда-либо едет.

– Воображает, будто он Авессалом, – с насмешкой, но без улыбки изрекает Вирсавия.

Да, он подделывается под Авессалома, пытается подделать подобное ясному свету обаяние, которое излучал мой любимый черноволосый принц. Он забывает о прискорбном, убогом конце, к которому привело его это обаяние, о яме в лесу, в которой Авессалом сгнил, заваленный камнями.

Что мне меньше всего сейчас нужно, так это еще один путч. Начало Авессаломова выглядело вполне безобидно – обычная просьба отпустить его в Хеврон для исполнения обета, который Авессалом, по его словам, дал, живя в Гессуре Сирийском: «Я дал обет: если Господь возвратит меня домой, то я принесу жертву Господу».

– Разве у нас в Иерусалиме нет священников? – громко подивился я, ласково высмеивая Авессалома.

– Люди Хеврона недовольны тем, что мы не покидаем Иерусалима. – Подобного рода политическую проницательность Авессалом демонстрировал не часто, и я, помнится, подумал: не Ахитофел ли это или, может быть, Иоав его натаскал. – Если мы покажемся перед ними, они перестанут думать, будто мы махнули на Иудею рукой. Так что миссия моя не только благочестивая, но и дипломатическая.

– Иди себе на здоровье, – ответил я, уступая.

И встал Авессалом и пошел в Хеврон, но пошел с тайными, коварными планами. Пошел, чтобы объявить мне войну.

Ну кто бы мог подумать? Мне, царю и отцу, против коего люди грешили гораздо больше, чем грешил он сам; человеку, любившему Авессалома больше души своей. Кто мог подумать, что юноша, наделенный столь пламенной, столь открытой гордыней и таким страстным нравом, станет произносить елейные речи, что обладатель характера настолько живого и безоглядного способен таить такое коварство? Вообще-то мне следовало бы помнить обсидианову твердость, с которой мой прекрасный темноглазый сын целых два года откладывал убийство Амнона, ни разу, ни единым намеком не выдав мстительной решимости, раздиравшей его изнутри. Следовало бы почаще консультироваться на его счет с моим советником Ахитофелом Гилонянином, пока проницательная мудрость последнего еще оставалась в моем распоряжении, с тем самым Ахитофелом Гилонянином, который всегда был прав, – даже когда уехал на осле в дом свой, привел в порядок семейные дела и удавился. Позже он вошел в поговорку: «Ахитофел, что умер молодым. Он никогда не ошибался».

Если не считать ошибкой предположения, что сын мой станет следовать его советам. И тот, и другой оказались людьми слишком тщеславными. Непогрешимый Ахитофел недооценил эгоизм по-флибустьерски стремительного князя, ради службы коему он покинул меня, недооценил он и роль, которую способно было сыграть самомнение, когда Авессалом в ту первую пору головокружения от успехов стал видеть в себе человека, коего не может коснуться даже тень сомнения в его правоте.

Выступая против меня, Авессалом опирался на тайную сеть лазутчиков, разосланных им во все колена Израилевы, дабы они говорили всякому, кто хотя бы теоретически способен принять его сторону: «Когда вы услышите звук трубы, то говорите всем, кто вас слышит: Авессалом воцарился в Хевроне».

С Авессаломом, когда он уложил багаж и отбыл в Хеврон, совершенно случайно отправились еще двести религиозных паломников, влекомых потребностью побывать на богослужении во время празднества, на которое якобы следовал Авессалом. Они пошли по простоте своей, не зная, в чем дело. Однако в город они прибыли вместе с Авессаломом и вскоре обнаружили, что причислены к внушительной массе людей, счевших выгодным участие в направленном против меня бунте. Затем Авессалом протрубил в трубу и провозгласил себя царем. И немедля послал и призвал Ахитофела Гилонянина, главного советника моего, из его города Гило, дабы Ахитофел тоже присоединился к мятежу. Ожидая ответа от него, Авессалом совершал жертвоприношения, а лазутчики его тем временем распространяли весть о мятеже по всем коленам Израилевым. Когда же и Ахитофел Гилонянин принял его сторону, число заговорщиков выросло как на дрожжах, и составился сильный заговор, и народ стекался и умножался около Авессалома.

Кто мог бы подумать, что мною недовольны столь многие? Я лишился численного превосходства и был низложен, даже еще не поняв, что происходит. Радостные партизаны целыми толпами брались за оружие и уже приближались к городу с севера, юга и запада. Что, впрочем, упростило для меня выбор направления, в котором следовало удирать. Идти мне нужно было на восток, в пустынные равнины, и убежища искать где-нибудь за Иорданом. Иудея и даже Израиль стояли за Авессалома.

– Сердце израильтян уклонилось на сторону Авессалома, – говорили приходившие ко мне гонцы, и каждое следующее известие сообщало тому, что они говорили, все более зловещую основательность.

На то, чтобы убраться из города, я много времени не потратил.

– Встаньте, убежим, – вникнув в положение дел, сказал я тем, кто был при мне в Иерусалиме, – ибо не будет нам спасения от Авессалома. Спешите, чтобы нам уйти, чтобы он не застиг и не захватил нас, и не навел на нас беды и не истребил города мечом.

Я уже никому не доверял. Кто пойдет со мной, кто останется? Но слуги мои, похоже, готовы были следовать за мною в любом направлении, какое я изберу.

Я быстро упаковался и ударился в бега. Из дворца я направился к потоку Кедрон, что на восточной окраине города, и все мои слуги, и весь дом мой пошли со мной. Дом же у меня к тому времени образовался не маленький – со всеми моими женами, с никому на хрен не нужными наложницами, которых я настяжал-таки немало и от которых сам уже стал уставать, с оравой визгливых детишек. Десяток женщин, все сплошь наложниц, я оставил во дворце для поддержания порядка, строго-настрого наказав им проветривать комнаты и каждый день вывешивать на крыше постельное белье, спал на нем кто-нибудь или не спал: мало ли что, а вдруг я еще вернусь? Я шел, пока хватало сил, потому что шансов на победу в сражении на открытом пространстве у меня было больше, чем в городе, где и войско толком не развернешь, и вообще неизвестно, кто тебе верен, а кто нет. Ахитофела я уже потерял. Родной племянник мой Амессай, сын моей любимой сестры Авигеи, переметнулся к Авессалому и стал его главным военачальником. Иоава тоже нигде не было видно.

Вот и опять, пожаловался я сам себе, выступая на восток, к потоку Кедрон, нет у меня места, в котором мог бы я преклонить в безопасности голову.

У потока я остановился, чтобы попытаться прикинуть, каковы мои силы. Что же, я был далеко не одинок, это сразу бросалось в глаза. Настроение мое улучшилось. Ванеевы фелефеи с хелефеями оказались ребятами преданными, они прошли, пересекая поток, по сторонам от меня. По крайности, я знал, что меня не возьмут врасплох и не пырнут чем-нибудь под пятое ребро, как сам я мог бы обойтись с Саулом, если бы имел такое намерение. За ними проследовал Еффей со своими гефянами – шестьюстами воинами, пришедшими с ним из Гефа, чтобы служить мне после моей победы над филистимлянами, – и эти также прошли предо мной. Армия не армия, но все же. Боюсь, сердце мое едва не разорвалось от благодарности при виде Еффея Гефянина, и на какую-то минуту я впал в слезливую сентиментальность.

– Зачем и ты идешь с нами? – с чувством выпалил я. – Возвратись и оставайся с новым царем; ибо ты – чужеземец и пришел сюда из своего места. Я-то знаю, что значит лишиться дома. Вчера ты пришел, а сегодня я заставлю тебя идти с нами туда, и сюда, и взад, и вперед? Я иду, куда случится; возвратись же и возврати братьев своих с собою, да сотворит Господь милость и истину с тобою!

И отвечал мне Еффей и сказал:

– Жив Господь, и да живет господин мой царь: где бы ни был господин мой царь, в жизни ли, в смерти ли, там будет и раб твой.

– Итак иди и ходи со мною, – сказал я Еффею Гефянину и опять едва не расплакался. Не знаю, что бы я стал делать, прими он мое предложение. Наверное, расплакался бы по-настоящему.

И пошел Еффей Гефянин и все люди его и все дети, бывшие с ним. Казалось, город и вся земля плакали громким голосом, пока народ, бывший со мною, переходил поток Кедрон. Следом и сам я его перешел, направляясь по дороге к пустыне, что лежит между горным нашим городом и долиною Иордана. Тут и нагнал меня Авесса, крепкий, жилистый, а с ним еще один крупный отряд закаленных бойцов из моей регулярной армии. Нет, я определенно был не одинок.

– Где брат твой Иоав? – поинтересовался я у Авессы.

– Разве я сторож брату моему? – туманно ответил он. – В городе я его не видел.

Не произнеся ни слова, Ванея неприметно поместил своих людей между мной и Авессой, дабы меня защитить. Я же гляжу – и Садок, мой священник, и все левиты с ним, все в одежде священнической, тоже, к моему изумлению, выходят из города и несут ковчег завета Божия и опускают ковчег Божий на землю, ожидая, когда я продолжу мой скорбный поход. И Авиафар, другой мой священник, тоже между ними. Эвакуация получалась куда более масштабной, чем я рассчитывал, – настоящий исход. Но я сохранил способность к здравому рассуждению. Я попросил их возвратить ковчег Божий в город. Мысль о том, что священники сохранили мне верность, согревала, однако, оставаясь в городе и присягнув на верность Авессалому, они принесли бы мне больше пользы, чем таскаясь за мной по пустыне в виде тяжкой обузы. Их пришлось бы кормить, а сражаться они не умели. Для религиозных же шествий время было явно неподходящее.

– Я Давид, а не Моисей, – уведомил я их, – и я еще вернусь. Если я обрету милость пред очами Господа, то Он возвратит меня и даст мне видеть ковчег и жилище Его. А если Он скажет так «Нет Моего благоволения к тебе», то вот я; пусть творит со мною, что Ему благоугодно. Ковчег же пусть остается в городе, который свят. Кроме того, – тут я придвинулся к Садоку с Авиафаром поближе, – разве вы оба не зрячие? Возвратитесь в город с миром, и оба сына ваши с вами, и посмотрите, что вы сможете для меня сделать. Я же помедлю на равнине в пустыне, доколе не придет известие от вас ко мне.

Ахимаас, сын Садока, и Ионафан, сын Авиафара, могли пригодиться мне как гонцы. И возвратили Садок и Авиафар ковчег Божий в Иерусалим, и остались там, и вели себя как люди набожные и безвредные, высматривая, что можно сделать для меня.

Я же, когда они возвратились, пошел на гору Елеонскую, шел и плакал; голова у меня была покрыта; я шел босой. Сколько воды утекло, безутешно думал я, с тех пор, как я впервые воссиял звездою в крохотном Вифлееме. Все кончено, полагал я, мир отвернулся от меня, и я остался нагим пред врагами моими. Тут я поднял глаза и обнаружил, что и все люди, бывшие со мной, тоже покрыли каждый голову свою и поднимаются следом за мной на гору Елеонскую, идут и плачут.

Здесь, на горе, меня и известили, что Ахитофел в числе заговорщиков с Авессаломом, и помню, услышав об этом, я задрожал и сказал, подняв взгляд к небесам Божиим: «Господи Боже мой! разрушь совет Ахитофела».

Особенно рассчитывать на это не приходилось. Впрочем, когда я взошел на вершину горы, где поклонился Богу, то вижу – навстречу мне идет Хусий Архитянин, одежда на нем разодрана, и прах на голове его. Он тоже уже скорбел. Возможно, он явился как ответ на мою молитву, ибо стоило мне увидеть его, и все вдруг стало вставать по местам, и мне явилась смелая мысль. Хусий Архитянин был еще одной центральной фигурой моего кабинета – человеком практичным и благоразумным, с ним я мог говорить откровенно.

Я отвел его в сторону и, понизив голос, по секрету сказал ему следующее:

– Если ты пойдешь со мною, то будешь мне в тягость. Сражаться ты не умеешь. Но если возвратишься в город и скажешь Авессалому: «Царь, доселе я был рабом отца твоего, а теперь я – твой раб», то сможешь расстроить для меня совет Ахитофела. И всякое слово, какое услышишь из дома царя, пересказывай Садоку и Авиафару, священникам. Там с ними и два сына их. Чрез них посылайте ко мне всякое известие, какое услышите.

И пошел Хусий обратно в город и ждал там, когда Авессалом, сын мой, вступал в Иерусалим.

Я же начал спускаться с вершины горы Елеонской по ее противоположному склону, следуя извилистой дорогой, ведшей к пустынной равнине. Со всеми надеждами на верность народа Израиля, на его противодействие мятежу, поднятому в Иудее, я быстренько распростился, когда проходил Бахурим и подвергся нападению этой тошнотворной глисты, Семея. Дом Саулов тоже восстал на меня. Даже в самых мучительных моих снах мне ни разу не удалось пригрезить рожу более мерзкую, чем была тогда у Семея. Он вышел, злословя меня, и злословил, приближаясь. Он бросал камнями в меня и всех слуг моих, все же люди и все храбрые, что были по правую и по левую сторону от меня, сомкнули ряды, ограждая меня от того, чем он бросался. Вот как говорил Семей, злословя меня:

– Уходи, уходи, убийца и беззаконник! Господь обратил на тебя всю кровь дома Саулова, вместо которого ты воцарился, и предал Господь царство в руки Авессалома, сына твоего. И вот, ты в беде, ибо ты – кровопийца.

Думаете, я понял все, о чем он талдычил? Ничего я не понял, но винить в этом следует не меня, а переводчиков короля Якова I. Авесса же, сын Саруин, распалился, услышав злорадное это глумление, и громко вопросил меня:

– Зачем злословит этот мертвый пес господина моего царя? Пойду я и сниму с него голову.

Этого я ему не разрешил. Я сказал Авессе:

– Стоит тебе открыть рот, Авесса, как выясняется, что ты хочешь снять с кого-нибудь голову. Ты мне лучше другое скажи: где брат твой Иоав?

– Откуда ж мне знать?

– Пусть Семей злословит, – решительно произнес я, хорошо всю сознавая глубину моего падения, – ибо Господь повелел ему злословить Давида. Кто же может сказать ему: зачем ты так делаешь? Пусть живет. И может быть, Господь призрит на уничижение мое, и воздаст мне Господь благостью за теперешнее его злословие.

И мы продолжили спуск по занимающей дух трудной дороге, а Семей шел по окраине горы, с моей стороны, шел и злословил, и бросал камнями на сторону мою и пылью. Так оно и продолжалось, пока мы не прошли большого расстояния и он не отстал. Мы утомились. Завершив тяжкий спуск, мы вышли на ровную землю и остановились передохнуть, а тем временем Авессалом со своими людьми триумфально вступал в Иерусалим и вместе с ним этот ренегат Ахитофел. Пока я сидел прямо на земле, мысли мои обратились к прежнему моему покровителю, к Саулу, в последние дни его отвергнутому Богом и Самуилом. Мне хотелось пропеть что-нибудь поэтическое о смерти царя, однако слуги мои слишком устали, чтобы слушать. Хотелось мне спеть еще разок и о гневе Ахилловом, но как-то не хватило истинного чувства.

Тем временем в Иерусалиме мой тайный агент Хусий Архитянин предстал пред новым царем в ту минуту, как царь Авессалом входил в город, и радостно поприветствовал его, говоря: «Боже, царя храни! Боже, царя храни!»

Авессалом, узнав его, остановился.

– Таково-то усердие твое к твоему другу? – ядовито осведомился он. – Отчего ты не пошел с другом твоим?

И Хусий, человек хитрый, сказал:

– Нет, я пойду вслед того, кого избрал Господь и этот народ и весь Израиль, с тем и я, и с ним останусь. – Однако и на этом Хусий не остановился: – И притом, кому я буду служить, если царь теперь – ты? Как служил я отцу твоему, так буду служить и тебе.

Авессалому подобное превознесение его заслуг понравилось, и он принял Хусия в советники, помня к тому же, какую неоценимую пользу приносил мне Хусий в прошлом, Хусий же, когда Авессалом попросил совета о том, что ему делать дальше, только помалкивал и кланялся учтиво. Он не опротестовал предложения многоумного Ахитофела:

– Войди к наложницам отца твоего, которых он оставил охранять дом свой.

– Ко всем сразу?

– Ко всем и каждой.

– Да это же худшие, какие у него были.

– А зато услышат все израильтяне, что ты сделался ненавистным для отца твоего, – пояснил Ахитофел, – и укрепятся руки всех, которые с тобою. Эти женщины – собственность царя, и народ твой узнает, что все, принадлежавшее отцу твоему, принадлежит ныне тебе.

– Боже, царя храни! – примолвил Хусий Архитянин.

И поставили для Авессалома палатку на кровле, и вошел Авессалом к наложницам отца своего пред глазами всего Израиля, пред солнцем, как и напророчествовал Нафан. После седьмого номера толпа, собравшаяся внизу, разразилась овациями, и затем все усиливавшимся ревом подбадривала его, пока он разделывался с остальными тремя. Обязанности капитанов болельщиков взяли на себя какие-то девицы.

– Ставим ему «отлично»! – хором орали они.

Никто особенно не испугался того, что Авессалом ко времени, когда он покончил с десятой наложницей, изрядно-таки запыхался, а между тем именно в этом и крылось семя моего спасения – в посткоитальном изнеможении, поглотившем все его силы.

– Ну, а дальше что? – истомленно спросил Авессалом – главным образом у Ахитофела, советы которого почитались в то время такими, как если бы кто спрашивал наставления у Бога. – Я что-то приустал.

Ахитофел тут же выдал новую разумную идею.

– Теперь давай я выберу двенадцать тысяч человек, – предложил он Авессалому, – и встану и пойду в погоню за Давидом в эту ночь. Люди у нас есть. Мы можем выступить хоть сейчас.

Хусий Архитянин, о чем он впоследствии сам мне рассказывал, услышав этот совет и поняв всю мудрость его, почувствовал, как обмирает в нем сердце. Ахитофел же продолжал:

– И нападу на него, когда он будет утомлен и с опущенными руками, и приведу его в страх. И все люди, которые с ним, разбегутся; и я убью одного царя. Тогда и другие придут к тебе, потому что останется только один царь, которому можно служить. И всех людей обращу к тебе; и тогда весь народ будет в мире.

Предложенная стратегия показалась разумной и Авессалому, и всем бывшим при нем, причитая сюда и Хусия Архитянина, главная забота которого состояла теперь в том, чтобы помешать немедля пустить ее в ход. То был момент, что называется, истины. И Хусий меня не подвел.

– Как ни грустно мне говорить об этом, нехорош на сей раз совет, данный Ахитофелом, – говорил Хусий, осторожно подбирая слова и не забывая умудренно кивать, чтобы подчеркнуть свое несогласие, кивать с важностью, приличествующей человеку, независимого мнения которого испросил Авессалом. С великим тактом, напялив личину самой что ни на есть серьезной озабоченности, Хусий излагал свою точку зрения, мешая разумные доводы и лесть с такой же дотошной скрупулезностью, с какой аптекарь смешивает составные части целебного бальзама. – Ты знаешь твоего отца и людей его; они храбры, а отец твой – человек воинственный. Он не остановится ночевать с народом, – вот именно это яи сделал, – теперь он скрывается в какой-нибудь пещере, или в другом месте, поджидая тебя. И если кто из твоих людей падет при первом нападении на них, то все услышат и скажут: «Было поражение людей, последовавших за Авессаломом», и все напугаются. Тогда и самый храбрый, у которого сердце, как сердце львиное, упадет духом; ибо всему Израилю известно, как храбр отец твой и мужественны те, которые с ним. Посему я советую: пусть соберется к тебе весь Израиль, от Дана до Вирсавии, во множестве, как песок при море, и ты сам пойдешь посреди его. Кто тогда устоит против тебя, если весь Израиль соберется к тебе? И тогда мы пойдем против него, в каком бы месте он ни находился, и нападем на него, как падает роса на землю; и не останется у него ни одного человека из всех, которые с ним. А если он войдет в какой-либо город, то весь Израиль принесет к тому городу веревки, и мы стащим его в реку, так что не останется ни одного камешка.

Авессалом, упиваясь картиной, на которой он шествует во главе величественной армии, – картиной, нарисованной Хусием единственно для его услаждения, – а весь народ Израиля следует за ним, решил, что совет Хусия Архитянина лучше, чем совет Ахитофела Гилонянина. Но Хусий, ничего не желавший оставить случаю, уже послал сказать Садоку и Авиафару, чтобы они поскорее отправили курьеров, своих сыновей Ахимааса и Ионафана, дабы те предупредили меня, что враги мои времени зря не теряют и что мне следует в эту же ночь уйти от Иерусалима так далеко, как я только смогу. Стража Авессалома засекла молодых людей, едва те тронулись в путь, и скоро сами они обратились в дичь совсем иной охоты. Они были на волосок от гибели, пока не уклонились с большой дороги и не пришли в Бахурим, в дом одного человека, моего сторонника, у которого на дворе имелся колодезь, в коем они и спрятались. А жена этого человека взяла и растянула над устьем колодезя покрывало и насыпала на него крупы, чтобы обмануть поисковую команду, которая, получив от этой женщины обманные сведения насчет того, куда направились два молодых гонца, поискала-поискала, никаких следов не нашла и с пустыми руками вернулась в Иерусалим. Когда опасность миновала, Ахимаас и отрок Ионафан выбрались из колодезя и бежали всю ночь при свете звезд, пока не наткнулись на место, на котором я остановился.

– Стража, что там такое? – крикнул я, заслышав какой-то шум при одном из охранных постов лагеря. Я всегда выставлял часовых. В отличие от Саула, мне вовсе не улыбалось, чтобы некто, подобный мне, застукал меня спящим на земле.

– Двое гонцов, – ответил часовой. – Ахимаас с Ионафаном.

Оба были разгорячены спринтерским бегом и обливались потом. Ахимааса, сына Садока, я признал первым, к нему и обратился с напыщенным вопросом:

– Как сидит одиноко город, некогда многолюдный?

– Да он опять многолюден, – огорчил меня Ахимаас и рассказал о событиях, последовавших за моим торопливым уходом. Передал он мне и настоятельное, внушающее страх послание Хусия, его совет встать и поскорее уйти за реку. Ахимаас повторил слова Хусия: «Не оставайся в эту ночь на равнине в пустыне, но поскорее перейди, чтобы не погибнуть тебе и всем людям, которые с тобой».

Кто теперь на моей стороне, кто? – захотелось мне возопить в тоске и отчаянии, подражая Саулу в изнуренном безумии его. Что было б довольно глупо. Ибо все люди, меня окружавшие, были на моей стороне, а вскоре и Иоаву предстояло соединиться со мной, приведя новые когорты солдат, которых ему удалось набрать. С каждым часом я становился сильнее: скоро у меня появится время и для того, чтобы как следует организовать мои силы. Между тем как изменник Ахитофел, увидев, что не исполнен совет его, оседлал осла, и собрался, и пошел в дом свой, в город свой Гилу, и сделал завещание дому своему, и удавился, и умер. Мудрый Ахитофел раньше моего понял, чем кончится дело. И понял, что будущего у него нет никакого. Я же, получив предупреждение Хусия, выступил к реке, и к рассвету не осталось ни одного из бывших со мной, которые не перешли бы Иордана.

Мы были спасены. Опасность, грозившая мне, миновала, но я не испытывал воодушевления. Сердце мое давила тяжесть, голова никла, полная предчувствий близящейся трагедии. Я знал, что Авессалом пойдет на меня, и знал, что его ожидает смерть. Он посеял ветер. Ему и предстояло пожать бурю.

Сказать вам, что грызет меня и поныне? Он спокойно выслушал совет Ахитофела, говорившего «я убью одного царя», между тем как приказ, отданный мною, гласил: «Сберегите мне отрока Авессалома». Нормально ли, спрашиваю я вас, чтобы сын так жаждал смерти отца своего и чтобы отец так жаждал спасения жизни своего сына? Мне рассказывали, как осветилось лицо его и когда Ахитофел пообещал убить меня, и когда Хусий принялся рассуждать о том, чтобы напасть на меня, как падает роса на землю, и стащить в реку целый город, не оставив даже камешка. Когда он был мал, сын мой, он не давал мне спать. Ныне он не дал бы мне жить.