Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 13 (всего у книги 28 страниц)

Все мои приготовления пошли прахом. Едва я успел поднять голову, чтобы принять позу поющего ангела, едва раскрыл рот, чтобы пропеть первую сладкую ноту, как Саул вскочил со скамьи и запустил в меня копьем, вновь попытавшись пригвоздить меня к стене. Дерьмо Господне, подумал я в ужасе. Я и на этот раз оцепенел. Он снова промазал на несколько дюймов, копье с гулким шмяком вонзилось в дерево близ моей головы. Но на сей раз я быстро сообразил, что мне следует делать. Да хлебал я его большой ложкой, подумал я и вскочил на ноги. Хорошенького понемножку! Музыку ему подавай? Хрена корявого! Я пригнулся и дал стрекача.

7

Бегство в Геф

В Номве мне пришлось немного приврать, что повлекло за собой насильственную смерть восьмидесяти пяти священников. И не только священников – мечу были преданы также и мужчины, и женщины, и младенцы в домах их, и весь их скот. Кого следует в этом винить? Саула, Доика Идумеянина или легковерного старика Ахимелеха, высшего священника, которому я отвел глаза, заставив помочь мне? Саул, распорядившийся о резне, уже был печально известен как кровожадный буйнопомешанный. Доик Идумеянин, начальник пастухов Сауловых, собственноручно перерезал всех упомянутых после того, как все до единого слуги и телохранители царские, даже Авенир, отказались поднять руку на священников Господних. Ахимелех, служивший в тот день у рогов жертвенника, был старцем доверчивым, старательно отправлявшим свои функции и вовсе не обязанным предполагать, что его надувают, обманом заставляя помочь человеку, бежавшему от царского гнева. На мой взгляд, больше всех виноват Доик Идумеянин, ибо он исполнил свой долг в надежде на продвижение по службе, а кто спешит разбогатеть, тот не останется ненаказанным. Уж это-то я, всю жизнь присматривавшийся к людям, знаю теперь наверняка.

Меня? Увольте, меня тут винить не в чем. Вряд ли сыщется человек, способный привести разумные доводы в пользу того, что ответственность за происшедшее лежит на мне. Я бежал, спасая собственную жизнь, и ни разу, ни единого разу ничего дурного не сделал. Даже Авиафар, сын Ахимелеха, единственный, кто уцелел в Номве после того, как Саул поразил мечом и мужчин и женщин, и юношей и младенцев, и волов, и ослов, и овец, даже Авиафар не возложил на меня ни малейшей вины и убежал ко мне, в то время уже собравшему вокруг себя нескольких мужей и пришедшему в Иудею из стана, устроенного мною в пещере Одолламской. Хоть я и стал неумышленно причиною смерти всех населявших дом отца его, Авиафар искал убежища именно у меня. Он принес мне весть о гибели отца. Я же принял его и поклялся его защитить. И с тех пор Авиафар так и состоял при мне священником, хотя Вирсавия всякий раз, как у нас заходит разговор о поддержке, оказываемой им Адонии, делает вид, будто не может припомнить, кто он такой, или пренебрежительно заявляет, что он-де выжил из ума и всерьез его принимать невозможно.

– В его лета человек вправе рассчитывать на всяческую помощь, – попытался я как-то воззвать к нравственному чувству Вирсавии. – Пусть он уже и мало что соображает, следует все-таки относиться к нему с терпением.

– Да ты и сам-то одной ногой в могиле стоишь, – таков был ее равнодушный ответ. – Так что все мое терпение теперь на тебя уходит.

Что до Ахимелеха, то я попросил у него в тот день только меч и немного съестного. Я нуждался в хлебе, а на глаза мне как раз попались пять хлебов.

Он, натурально, смутился, увидев меня в Номве.

– Почему ты один? – спросил он.

Я наврал, будто царь послал меня по некоему делу, приказав, чтобы ни единый человек не знал, куда и зачем я направляюсь, так что я назначил моим людям встречу на известном месте – нам не нужно, чтобы у кого-либо возникли вопросы насчет того, куда мы следуем да с какой целью. Разговор с Ахимелехом происходил под открытым небом, и вскоре я преисполнился опасений за сохранность моей шкуры, ибо заметил, что в небольшой толпе, привлеченной моим появлением, снует, стараясь остаться незамеченным, Доик Идумеянин. Я понимал, что, вернувшись в Гиву, он непременно уведомит Саула о том, куда я направляюсь, да заодно и узнает, что меня разыскивают, дабы казнить, но я, разумеется, не мог предвидеть, к каким ужасным последствиям приведет его донос. Да я и поныне не в силах уверить себя ни в том, что поступил бы иначе, даже если б задумался о последствиях моих поступков, ни в том, что мне следовало поступить иначе. Я был впавшим в панический ужас юнцом. Никакого я греха не совершил. Я вел себя безукоризненно и имел такое же право на жизнь, как и всякий другой человек.

Стараясь говорить по возможности тише, я попросил Ахимелеха дать мне копье или меч, сказав, что они нужны мне для дела, пояснив, что поручение царя было спешное и что Саул велел мне потребовать у него оружия. Я попросил также пять еще испускающих парок, ароматных после жертвенного огня хлебов, которые насчитал под рукой его, а к ним и других, сколько он сможет дать. Я еще не закончил, а Ахимелех уже качал головой.

– Хлеба для тебя у меня нет, – извиняющимся тоном сказал он, – кроме хлебов предложения.

– Что еще за хлебы предложения? – спросил я.

– Нет у меня под рукою простого хлеба, – объяснил священник Ахимелех, – а есть хлеб священный, который я могу дать тебе, если только люди твои воздерживались от женщин по крайней мере три дня и не нечисты.

– Гораздо больше трех, – проворно заверил я его, спеша уйти до того, как любознательность Доика Идумеянина начнет обрастать разного рода сомнениями. – Мы так чисты, что дальше некуда.

Только в этом утверждении и содержалось некое подобие правды, ибо я не ложился с женщиной с тех пор, как три недели назад расстался, выскочив в окошко, с Мелхолой, да и с нею за несколько предшествовавших расставанию недель ложился не более одного раза. Прощались мы с ней в спешке, кобылятничать было некогда. Удрав из покоев Саула после очередной его попытки прикончить меня, я первым делом полетел к Авениру, который, не моргнув, выслушал мой рассказ об этом удивительном, душераздирающем событии.

– Я бы не стал поднимать особого шума, – надумал он через несколько секунд после того, как я закончил. – Мало ли какие выпадают неудачи.

– Неудачи? – Я ушам своим не поверил.

– Ну, разве это удачно, что ты время от времени пробуждаешь в царе тягу к убийству? Сам рассуди, Давид, – прибавил Авенир, словно призывая меня стать наконец взрослым человеком. – Жить – значит оставаться в живых. Если он лучше себя чувствует, швыряясь в тебя копьями, пускай его швыряется. Саул все-таки наш царь. Видимо, его это бодрит. Надо же человеку пар спустить.

– По-твоему, это честно?

– А по-твоему, Луну из сыра делают?

В такую минуту еще и шуточки его выслушивать!

В общем-то хорошо, что Иоав убил Авенира, освободив меня от необходимости делать это самому, хотя в то время я так вовсе не считал и изображал на его торжественных похоронах Бог весть какую скорбь. В конечном итоге хорошо, наверное, и то, что Иоав избавил меня от необходимости самому убивать Авессалома, благо я так и не смог одолеть свою любвь ко второму моему красавцу сыну. Он убил и второго из моих племянников тоже, Амессаю, сына моей второй сестры, после того как мы подавили поднятый Авессаломом мятеж, но Амессая вряд ли имеет значение, разве напомнит мне порой, что Иоав, в его стремлении урвать свой кусок власти, способен проявлять жестокость и непокорство. Я предупредил Ванею о возможной враждебности Иоава, когда поставил его, а не Иоава во главе состоящей из хелефейских и фелефейских наемников дворцовой стражи, созданной мною для обеспечения моей личной безопасности и подотчетной только мне одному. Каким ударом стало это для Иоава! Этот идиот полагал, что я целиком отдамся ему на милость.

Спасла меня в тот день, когда Саул попытался покончить со мною в своих покоях, Мелхола. От Авенира я со всей быстротой, на какую способны были ноги мои, помчался домой и к наступлению ночи, совпавшему с появленьем Мелхолы, обратился в комок нервов. Я, точно зверь в клетке, безостановочно метался по нашему дому, впадая то в судороги неистовой ярости, то в припадки слезливой жалости к собственной персоне. Мне хотелось и выть, и скулить одновременно. Терзавшее меня смятение объяснялось отчасти потребностью найти какой-то способ пожаловаться Мелхоле на поведение ее отца, не вызвав в ней очередной вспышки раздражения против меня. Опасения мои оказались напрасными, ибо Мелхола, когда она наконец влетела в дом, и сама пребывала в таком состоянии, что хуже некуда.

– Ты никогда в это не поверишь! – возопил каждый из нас точно в один и тот же миг, после чего мы с полминуты изливали друг другу свои опасения.

– Это кошмар, кошмар! – гневно восклицал я. – Я этого терпеть не намерен! Ты мне ни за что не поверишь!

– Это ужасно, ужасно! – уверяла она меня таким тоном, будто я с ней спорил. – Новость, которую я принесла тебе, просто ужасна! Я бы в такой кошмар ни за что не поверила!

– Он опять запустил в меня копьем.

– Сюда идут убийцы!

– Я так и знал, что ты не мне поверишь! – обиженно взревел я.

– Да забудь ты об этом! – с не меньшей резкостью отвечала она. – Я говорю о вещах похуже.

– Стоит мне заговорить о твоем папаше, ты ни единому слову не веришь. Он запустил в меня копьем. Что может быть хуже?

– Убийцы под дверью, вот что, – отвечала Мелхола.

– Убийцы? Какие еще убийцы?

– Они приближаются.

– Э-эй, слушай!

– Не веришь, да? Убийцы, Давид! – выпалила она мне прямо в лицо. – Ты так и не понял? Они идут сюда, чтобы прикончить тебя. Ой, уже пришли, вон они, на той стороне улицы, они будут стеречь тебя и убьют еще до утра.

– Нашла время для шуток!

– Сам посмотри.

– Дерьмо Господне!

Люди в плащах и с кинжалами крадучись занимали позиции в подъездах и проулках – и перед домом моим, и по обе стороны от него, – перекрывая отходы и смыкая оцепление. Все как один были в однотонных хламидах, из-под которых посверкивали лезвия и торчали рукоятки мечей и кинжалов. Некоторые уже держали руки на эфесах.

Мелхола шумно дышала.

– Что же нам делать?

– Я, кажется, знаю, что делать, – властно ответил я. – Тронуть тебя, царскую дочь, они не посмеют. Выйди из дому, и поспеши в дом царя, отца твоего, и расскажи ему о том, что здесь происходит.

– Давид, догадайся, кто их послал.

К этой минуте мне уже удалось разглядеть в прогале меж двух домов стоявшую в профиль тень, лисий силуэт Авенира, привычно грызшего гранатовое яблоко. Авенира всегда выдавал его крупный нос. Услышав слова Мелхолы, я наконец догадался сложить два и два и уверовал в ее правоту.

– Мелхола, что же нам делать? – прошептал я. – Что все это значит?

– Это значит, что если ты не спасешь души твоей в эту ночь, – глубокомысленно сообщила она, – то завтра будешь убит.

Именно Мелхола придумала большую часть плана, который позволил мне унести ноги, она же и взвалила на себя основное бремя его выполнения: мы положили статую на постель, а в изголовье ее уложили козью кожу и покрыли все одеялом, чтобы казалось, будто это я спящий; она спустила меня на веревке из заднего окна; поутру, когда к ней должны были ввалиться, дабы выяснить, почему я не выхожу, как обычно, из дому, посланцы Саула, она намеревалась объявить им, что я болен. Я к этому времени был бы уже далеко, а ее ложь и увертки дали бы мне еще несколько часов. Мелхоле же предстояло раньше или позже, когда обман ее неизбежно вскроется, держать ответ и неловко оправдываться пред разъяренным Саулом – оправдываться тем, что я будто бы пригрозил убить ее. На вопрос, почему же Мелхола, раз уж она так боялась меня, не подняла шума и крика, как только я удалился, или не бросилась под защиту людей, посланных отцом ее, вместо того чтобы задерживать их лживыми россказнями, она могла бы дать любой неубедительный ответ, какой пришел бы ей в голову. Могла также расплакаться или бухнуться в обморок. Или проделать и то, и другое сразу. Мы наспех собрали пастуший паек из хлеба, сыра, фиников, оливок и изюма, добавив к нему бурдюк с водой и еще один, со свернувшимся козьим молоком. Ну, и еще немного пирожков с инжиром и фисташковыми орешками. Мелхола покрепче ухватилась за веревку.

– Я люблю тебя, – сдавленным голосом произнесла она. – Надеюсь, ты это понимаешь.

Я ясно видел, что любит, но на единственный доступный ей манер – с язвительностью, обидами, завистью, пренебрежением и со всепоглощающим самолюбованием и эгоизмом. Напоследок мы поцеловались с ней через подоконник.

– Ты рот сегодня полоскал?

Я соврал, ответив утвердительно. И выскочил из окна, точно клоун с волосатыми ногами в каком-нибудь паршивом бурлеске. Когда мы снова встретились с ней, я уже семь лет как царствовал в Хевроне, а она была отдана Саулом в жены другому мужчине. И ни я, ни она особо теплых чувств друг к другу не питали.

Я и посейчас удивляюсь, как это мне удалось тогда приземлиться на обе ноги и ничего себе не сломать. Я направился прямиком в Раму, где обитал Самуил, надеясь найти убежище, утешение и мудрый совет у единственного оставшегося в царстве человека, который еще сохранял влияние на Саула и обладал мощью духа, достаточной, чтобы выступить в мою защиту. Зря только силы потратил. Взамен ожидаемого, я нашел человека, исполненного горестных сокрушений, вполне сравнимых с моими, человека, который лишь разозлился на меня за то, что я присовокупил к его собственным горестям еще и мои.

– Чего тебе надобно? – такого раздраженного приветствия удостоил меня Самуил. – Нашел куда заявиться! Зачем ты так со мной поступаешь?

Я пустился в объяснения, по ходу которых он волосатыми руками торопливо запихивал свои пожитки в заплечный мешок и что-то сердито бормотал в бороду. Самуил был, пожалуй, самым раздражительным человеком, какого я до той поры повстречал, да и с той поры мне как-то не посчастливилось встретить кого-либо ему под стать. Он оказался еще мохнатее, чем мне помнилось: бесконечная черная борода его, простеганная теперь обильными грязновато-седыми прядями, была, как я с сокрушением приметил, несколько неопрятной.

– От кого ты ждешь мудрых советов? – резко оборвал он меня. – У кого хочешь получить убежище и действенную поддержку? Какое еще тебе утешение? Как я могу сказать тебе, что теперь делать?

– Ты пророк или не пророк? – не менее запальчиво откликнулся я.

– Когда ты в последний раз слышал, как я пророчествую?

– Ты еще и судья к тому же.

– Когда ты в последний раз слышал, чтобы я судил? Слушай, даже если мне случалось говорить от имени Господа, я не всегда был уверен, что говорю правду.

– Но совет-то ты мне можешь подать или не можешь?

– Совета хочешь? – спросил Самуил. – Могу дать тебе превосходный совет. Уходи куда подальше.

– Куда? И от кого?

– От меня, дурак чертов! – брызгая слюной, заорал Самуил. – Думаешь, мне без тебя неприятностей не хватает? Я еще помогать ему должен. Зачем ты сюда приперся?

– Так ведь ты же и заварил всю эту кашу.

– Я? Чего это я заварил? Ничего я не заваривал.

– Разве я просил, чтобы ты помазал меня на царство? Ты сам пришел и объявил, что я буду царем, ведь так?

– Царем хочешь быть? – прорычал Самуил. – Ну, так иди и царствуй где-нибудь в другом месте, а меня оставь в покое. Мне теперь тоже приходится в бега ударяться – и все по твоей милости.

– А куда?

– В Наваф. Думаешь, я буду сидеть здесь после того, как ты объявился?

Самуил стиснул ладони и безутешно запричитал.

– Посмотри на меня, посмотри! – сетовал он. – Судья, пророк, и что же? Я был самым могучим человеком в стране, пока Бог не велел мне отвратиться от Саула и обратиться к тебе. И зачем я Его послушал?

– А зачем ты сделал Саула царем?

– Я сделал Саула царем? – Самуил с силой потряс головой. – О нет, сэр, мистер. Это Бог сделал Саула царем. Я только сообщение передал. Ни ты, ни он моими кандидатурами не были. Народ желал получить царя, не я. Одного меня, какого-то там судьи, народу не хватало. Хотят царя, сделай им царя, сказал Бог. Он велел мне избрать Саула, я избрал Саула. Кто же мог догадаться, что Он изберет мешугана ^[7]?

– Но ты уверен, что потом Он повелел избрать меня?

– Ну а как по-твоему? Думаешь, сам бы я тебя выбрал?

– Но ты ни в чем не ошибся?

– Судьи не ошибаются, ошибается Бог. Хочешь знать правду? Была б моя воля, я выбрал бы брата твоего, Елиава, или Аминадава, или уж Самму на худой конец, – все они будут покрупнее тебя. И родились раньше. Но Бог велел мне не смотреть на вид и высоту роста. Господь смотрит на сердце, сказал Он мне. Так и сказал – на сердце. Вот Он и разглядел в тебе что-то особенное. Уж что именно, мне нипочем не догадаться. Сделай одолжение, просвети меня.

– Ну и услужил же Он мне, – пожаловался я. – Я теперь даже в Вифлеем вернуться не могу, Саул первым делом станет искать меня там.

– Когда он узнает, что ты вернулся в Иудею, он первым делом станет искать тебя здесь, – горько попенял мне Самуил. Единственное пророчество, какого я от него дождался, состояло в том, что Саул, услышав о моем появлении в Раме – у него, у Самуила, – полезет от злости на стену. – Потому я и намерен убраться в Наваф, и поскорее.

– В Наваф? – снова загоревал я. – Там же делать нечего, в Навафе. А теперь и мне придется идти с тобой в Наваф.

– Со мной? – в испуге возопил Самуил. – Ну уж нет, мистер, только не со мной. Беги куда-нибудь еще, а меня оставь в покое. Мне неприятности два раза показывать не надо, я их с первого узнаю. Прощай, прощай, а разойтись нет мочи, да только не с тобой.

Я дал Самуилу понять, что ему от меня не отделаться. Куда еще мог я пойти? Как же он поначалу бранился! А потом заявил, что непременно возьмет с собой телицу.

– Она приносит мне удачу, – объяснил Самуил.

– Но она же нас задерживать будет, – возразил я.

– А кто тебя просит ждать? – поинтересовался он.

– И почему обязательно в Наваф?

– А кто тебя просит туда идти?

Если я хотел получить утешение, от Самуила я его не дождался.

Самуил точно предсказал поведение Саула, который, едва прознав, куда упорхнула его любимая птичка, немедля направил слуг своих в Наваф, чтобы те схватили меня. Посланцы его до Навафа так и не добрались – как ни странно, они, едва выйдя в путь, сразу же принялись пророчествовать. Когда то же самое стряслось со вторым контингентом, Саул сам пошел по мою душу. И тут снова произошло непредвиденное. Вы просто не поверите. Я пал духом. Самуил с его телицей дальше идти не могли. И вот когда я был практически уже в лапах Саула, на него во второй раз в жизни напала неодолимая тяга пророчествовать.

Началось все у большого источника в Сефе, где Саул навел справки и узнал, что мы все еще торчим в Навафе. И когда пошел он туда, в Наваф, то вот, как произошло и с людьми, которых он посылал, чтобы схватить меня, и на него сошел Дух Божий, ни больше, ни меньше, и он начал пророчествовать. И он шел и пророчествовал, доколе не пришел в Наваф к Самуилу, и догадайтесь, что он тогда проделал? Снял и он одежды свои, и пророчествовал пред Самуилом, и весь остаток того дня, а как впоследствии выяснилось, и всю ту ночь лежал неодетый. Таким образом, мы видим и можем сказать, что и Саул также был во пророках. Правда, на сей раз все произошло у меня на глазах.

– Это чудо, – вполголоса сказал я Самуилу, когда мы с ним пришли наконец в себя.

– Не знаю, не знаю. – Мы разговаривали, сидя при свете факелов на земле. Самуил был весь в испарине от усталости. – По крайности, я хоть передохнуть могу.

– Долго это продлится?

– Скорее всего, он пролежит до утра, – ответил Самуил. – Потом, если нам повезет, вернется домой, чтобы очухаться, а потом на него еще что-нибудь накатит и он опять помешается. Что еще могу я тебе сказать? Саул несчастен, безумен и ненадежен. Самый несчастный человек, какого я знаю, – за исключением разве меня самого.

– Самуил, – предложил я, чувствуя, как в голове моей зарождается превосходная мысль, – ты же можешь помочь ему, помочь всем нам. Пусть Саул снова станет царем.

– Пусть Саул снова станет царем? – пренебрежительно отозвался Самуил. – Как же может Саул снова стать царем? Царь у нас – ты.

– А Саул знает об этом?

– А с чего бы еще ему приспичило тебя убивать, как по-твоему? И почему ты меня-то спрашиваешь?

– Почему я тебя спрашиваю? – в изумлении повторил я за ним. Старый пархатый козел был начисто лишен воображения. – Да потому, что мне только и остается теперь, как жить под каким-нибудь задрипанным забором. Дома в Гиве я лишился, с женой побыть не могу, а по понедельникам и четвергам Саул мечет в меня копья. По-твоему, это и означает быть царем? Большое спасибо.

– Да будешь ты царем, будешь, – без особой уверенности промямлил Самуил. – Зачем волноваться, куда спешить? Жди своего часа. Рим тоже не сразу строился.

– От судьи вроде тебя я ждал чего-нибудь большего, чем такие банальности, – уведомил я его. – Саул помешан.

– Это ты мне рассказываешь? Кого боги хотят погубить, того лишают разума.

– А мне-то с этого какая радость? Я устал ждать. Живу как последний бродяга.

– А куда тебе так уж спешить? Божьи мельницы, сам понимаешь.

– Что божьи мельницы?

– Божьи мельницы, – объяснил он, – мелют медленно, но верно.

– Да, но что мне-то прикажешь делать, пока они мелют?

На сей раз взбеленился Самуил.

– Мое какое дело! – заорал он. – Бейся головой о стену. Иди и нагадь в океан. Можешь вообще зарыться башкой в землю и махать ногами по воздуху, изображая луковицу, я и ухом не поведу.

Каждому из нас потребовалось около минуты, чтобы успокоиться. Самуил желтыми пальцами с длинными ногтями раздраженно выдирал остатки пищи, листьев и прочего мусора из колтунов спадавшей ему на плечи и грудь шевелюры. Я дал ему глотнуть воды из моего меха, он ворчливо поблагодарил. Я протянул ему фисташковые орешки.

– Самуил, а Самуил, – дипломатично попросил я. – Давай попробуем вместе что-нибудь придумать.

– Я был самым могучим человеком в стране, – снова напомнил он. – Надо было держаться за Саула, какие бы слова Господа о желаниях Его мне ни причудились.

– Ну так и сделай опять Саула царем, – посоветовал я, – хотя бы до времени, пока Божьи мельницы не смелют что им положено. Иди, скажи ему, что он царь. Нам же от этого вреда не будет.

– Но это неправда, – ответил Самуил.

– А как он об этом узнает? Пусть его думает, будто он царь. Ну, хоть у Бога спроси, правильно это будет или неправильно.

Сам того не желая, я опять наступил ему на больную мозоль; с секунду Самуил боролся с досадой, но ответил мне все-таки вежливо:

– Думаешь, я не спрашивал? По-твоему, я совсем тупой или что? Конечно, я спрашивал Бога об этом.

– И Бог сказал «да»?

– Он не сказал «нет»! – рявкнул Самуил, а затем продолжил, уже более мирно: – Он вообще ничего не сказал. Бог мне больше не отвечает, – признался Самуил дрогнувшим от унижения голосом.

– И тебе тоже? – воскликнул я. – Вот и Саул то же самое про себя говорил. Что за чертовщина творится в наши дни с Богом?

Самуил пожал плечами:

– Откуда мне знать?

– Может быть, – высказал я гипотезу, вновь углубившись в ту же не нанесенную пока на карты интеллектуальную территорию, которую я один раз уже попробовал, без должной осмотрительности, исследовать на пару с Саулом, – может быть, Бог умер?

Ответ Самуила был краток:

– Бог может умереть?

– А разве не может?

– Если Он Бог, то Он умереть не может, дурень, – наставительно изрек Самуил. – Если Он умер, то Он не может быть Богом. Значит, это был кто-то другой. И хватит вздор молоть.

– Ладно, тогда давай Его вместе спросим, – с энтузиазмом предложил я. – Говорят же, что Он меня возлюбил. Попробуй принести Ему новую жертву.

– А-а, только телицу зря тратить.

– Ну хорошо, обойдемся без жертвы, – настаивал я. – За спрос же денег не берут, верно? Хоть выясним, может ли Саул стать царем.

– Царем-шмулем, – нараспев отозвался Самуил.

Этого я как-то не понял.

– Этого я как-то не понимаю.

– Присловье такое.

– Старинное?

Вопрос его почему-то разозлил.

– Как оно может быть старинным, осел? Разве Саул не первый наш царь? Слушай, ты думаешь, я Его мало спрашивал? Только этим и занимался. Думаешь, нам с Богом наплевать на Саула? Думаешь, мы не любим его? Мы жалеем его, сокрушаемся о нем, мы ему сострадаем. Бог однажды даже укорил меня за то, что я слишком долго печалился о Сауле. Как раз перед тем, как велел мне наполнить рог мой елеем и отыскать тебя. Что за несчастный был день! Ты и представить не можешь, до чего не понравился мне твой вид. С Саулом было куда спокойнее. Он всего-то и сделал, что не послушался меня один-единственный раз. А я, дурак, взъярился и наговорил ему гадостей.

– Так вернись к нему и извинись, – предложил я, благородно оставляя без внимания его оскорбительные и совершенно беспочвенные выпады в мой адрес. – Скажи, что ошибся.

Самуил напрягся как струна и холодно вопросил:

– Я должен сказать ему, что ошибся?

– Ладно, скажи, что ошибся Бог.

– Вот это больше похоже на правду, – согласился Самуил. – Этому Саул, пожалуй, поверил бы. Да только Господь не человек и сокрушаться Ему несвойственно.

– Но ведь ты и один можешь все провернуть, – льстиво сказал я. – Скажи Саулу, что решил дать ему еще один шанс. Сам же говоришь, что он несчастен. Вот и пусть его порадуется, хотя бы напоследок.

В ответе Самуила не было ничего, кроме злобного наслаждения.

– Пусть его медленно корчится, – произнес он, и глаза его вспыхнули, – медленно корчится на ветру.

На миг я лишился дара речи.

– Я думал, ты любишь Саула! – в конце концов воскликнул я. – Ты же сказал, что вы с Богом жалеете его, сочувствуете ему и хотите явить ему сострадание.

– Это мы только так, для виду.

Самуил возвратился в Раму, где ему выпало счастье помереть еще до того, как Саул, перерезавший священников Номвы и обнаруживший методом проб и ошибок, что человеку высокопоставленному сходит с рук любое злодейство, добрался туда, чтобы зарезать заодно и его.

Подобно псу, возвращающемуся на блевотину свою, или глупому, повторяющему глупость свою, я вскоре уже топал назад, в Гиву, хоть здравый смысл и твердил мне, что лев может ждать меня на площадях ее. Я шел извилистыми горными тропами, пустевшими после наступления темноты, уклоняясь от больших дорог, пронизывавших деревни, из опасения, что и на их площадях возьмет да и сыщется какой-нибудь лев. И всю дорогу я плакал. Я возвращался к Саулу, точно загипнотизированный, влекомый мечтательным стремлением восстановить добрые отношения с человеком, оставившим во мне глубочайший, сравнительно с другими людьми, отпечаток, – хоть я и понимал уже, что человек он безумный и смертельно опасный, а возможно также, неинтересный и глупый. Я все еще видел в нем отца, покровителя и хотел любой ценой остаться с ним рядом. Хотите верьте, хотите нет, меня также тянуло к Мелхоле. Саул был единственным на земле существом, к которому мне удалось проникнуться сыновней любовью; а дом его, к добру или к худу, оказался единственным, в котором я когда-либо чувствовал себя как дома. Прояви он ко мне хоть на гран больше отеческих чувств, и я стал бы поклоняться ему как Богу. Прояви ко мне Бог хоть толику этих чувств, и я полюбил бы Его как родного отца. Но даже когда Бог хорошо ко мне относился, никакой особенной доброты я в Нем не наблюдал.

И в то же самое время должен признать: мысль о том, что мне предстоит сменить на царстве Саула, вовсе не представлялась мне неприятной, а мечтания мои на сей счет никогда не прерывались на долгие сроки.

Разум твердил мне, что эта последняя попытка примирения с Саулом останется безуспешной. Сердце говорило, что я навеки изгнан из единственного гнезда, в котором мог жить, не ощущая себя никому не нужным чужаком, лишенным прошлого и не имеющим сколько-нибудь определенного будущего. И все же я принудил себя сделать эту попытку, хотя предчувствие тщеты ее давило мне грудь, подобно наковальне. К Саулу я относился с высокомерием меньшим, нежели к Богу. Я понимал, что Саул спятил, и все же стремился добиться его любви и прощения. Я и теперь не оставил бы этих стараний, если б Саул был еще жив. Я не переношу одиночества. И никогда не переносил.

Проникнув в Гиву после захода солнца, я втайне встретился с Ионафаном, питая постыдное упование выдавить из него, старшего сына царя, хотя бы самую мутную каплю надежды. Взамен же я получил окончательно сбивший меня с толку сюрприз.

– Ионафан, пожалуйста, помоги мне, – попросил я в самом начале нашего разговора, никому до конца не веря, даже ему. Мы совещались с ним на лесистой окраине того самого утыканного иссохшей пшеничной стерней продолговатого поля, по которому столь задушевно прогуливались с Саулом в ту волшебную лунную ночь. Снова веял с далекого моря благоуханный ветерок, ласковый, наполненный пьянящими ароматами слив, и дынь, и синих виноградин в давильном прессе. – Ты ведь можешь еще разок поговорить с ним обо мне. Приглядись к нему завтра вечером за обедом. Попробуй выяснить, простил ли он меня или по-прежнему хочет убить. А после приходи сюда и скажи мне.

– Да ты и сам сможешь к нему приглядеться, – таков был заставший меня врасплох ответ Ионафана. – Тебя ждут завтра к обеду.

– Сумасшедший дом! – воскликнул я, сразу заподозрив ловушку.

Вновь наступала пора новомесячия, и я услышал от Ионафана, что царь, как в обычные времена, ожидает увидеть меня рядом с собой за вечерней трапезой.

– Это еще что за чушь? – спросил я Ионафана. Я был вне себя. Разве я не изгнанник? Можно подумать, что ничего дурного и не случилось, что Саул не пытался пригвоздить меня к стенке копьем, не подсылал к дому моему фаворитов с кинжалами, не направлял слуг своих в Наваф, чтобы те схватили меня, и сам не приходил, чтобы изловить меня и не приказать убить прямо на месте. Что за чертовщина у них тут творится? Выходит, все уже забыто и все его фокусы в счет не идут? Видимо, так, поскольку на следующую ночь мне отведено место за царским столом, и если я не займу его, это сочтут неповиновением царской воле. Я ощущал себя пойманным в сети абсурда. Откуда при дворе узнали, что я здесь? С логичностью, которая самому ему представлялась безупречной, Ионафан высказался в том смысле, что как бы царь ни гнал меня прежде, у меня нет сейчас достойной причины, чтобы его избегать, как нет и законного основания для бегства либо манкирования службой.

Меня его рассуждение не убедило.

– Ты послан, чтобы привести меня?

– Об этом и речи не было, – ответил Ионафан. – Но раз ты уже здесь, ты вполне можешь придти завтра к обеду. Со мной и придешь.

Похоже, они все тут рехнулись.

– Зачем тебе вести меня к отцу твоему? – взмолился я к Ионафану. – Я знаю, он все еще хочет убить меня.

– Я не могу в это поверить.