Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 26 (всего у книги 28 страниц)

Поутру мы поднялись с первыми птицами и пошли в Маханаим Галаадский, тот самый город, в котором окопались, когда воевали со мной, Авенир с Иевосфеем. И в этой-то галаадской глуши меня приняли с добротою и преданностью, какие я предпочел бы увидеть в моих подданных, живущих в Израиле и Иудее, поближе к дому моему.

Пока мы отдыхали, отмывались, ели и пили, Авессалом пересек Иордан с армией, наспех набранной среди гражданского сброда, пошедшего на войну, как на пикник, и сбившегося под знамена его, чтобы сразиться со мной в Галааде, как сходятся на площадь любители потанцевать, стремящиеся не пропустить ни коронации, ни обезглавливания. Авессалом поставил над своим войском Амессая, у меня, слава Богу, имелся Иоав. Неопытность противников наших стала очевидной с самого начала, когда они, вступив в землю Галаадскую, расположились спиною к стене Ефремова леса, в который они не смогли бы и отойти для совершенья маневра, если бы захотели, и отступить, сохраняя порядок, коли бы их к тому вынудили. Число пришедших было велико, они вполне могли занять позиции по обеим сторонам от нас. Мы гадали, почему они стеснились в кучу именно на этом месте, перед лесом Ефремовым, который и поныне еще остается непроходимой чащобой, такой, что из нее далеко не всякий способен выбраться. И случилось так, что, когда ряды их нарушились и они побежали, лес погубил народа больше, чем сколько истребил меч в тот день. А они даже резерва не оставили, чтобы беспокоить нас с флангов. Они не понимали, что делают. Мне не хотелось видеть, как будет разбит мой сын. Не хотелось смотреть, как станут гибнуть мои примкнувшие к нему соотечественники. Я разделил свою армию на три части, огорошив этим врага. Он понятия не имел, как ему справиться с нами, как нападать и как обороняться.

Еще до появления противника я перечел людей, бывших со мною, и разделил их на равные отряды, отдав третью часть под предводительство Иоава, третью часть под предводительство Авессы и третью часть под предводительство Еффея Гефянина. Сам я собирался, как и в прежние дни, идти с Иоавом. Но военачальники мои не пожелали, чтобы я шел с ними в тот день, говоря, что для врага я один стою десятка тысяч, что он может погубить всех, погубив одного человека, и что набросится он именно на меня, не обращая внимания на всех остальных. И я согласился остаться между двумя воротами города и ждать известий. Я стал у ворот, а отряды мои уходили на бой с Авессаломом. Я места себе не находил от волнения. Казалось, сердце мое колотится у меня прямо во рту.

– Сберегите мне отрока Авессалома, – слезным тоном приказывал я сначала Иоаву, затем Авессе, а после Еффею. – Смотрите же, да не коснется никто из вас отрока Авессалома.

Словно молитву, я тысячу раз повторил эти слова – ради полной уверенности в том, что люди, уходящие в бой, будут знать о касающемся Авессалома приказе, отданном мною их начальникам; и тот неизвестный солдат, который первым наткнулся на Авессалома, запутавшегося волосами в ветвях дуба, вспомнил о моей воле и не побоялся возбудить гнев Иоава, отказавшись поднять руку на царского сына, висевшего между небом и землею.

– Ты видел Авессалома и не поверг его там? – Иоав еще не довершил окончательное истребление противника и потому был гневно краток. – Я дал бы тебе десять сиклей серебра и один пояс, если бы ты поверг его там на землю.

Человек же тот, определенно обладавший твердым нравом, отвечал Иоаву:

– Если бы положили на руки мои и тысячу сиклей серебра, и тогда я не поднял бы руки на царского сына; ибо вслух наш царь приказывал тебе и Авессе и Еффею, говоря: «Сберегите мне отрока Авессалома». И если бы я поступил иначе с опасностью жизни моей, то это не скрылось бы от царя, и ты же восстал бы против меня.

Я множество раз жалел, что Иоав не записал имени того человека.

– Отведи меня к нему, – сказал Иоав, – у меня нет времени на разговоры.

И человек тот отвел Иоава к дереву, с которого свисал Авессалом. Иоав не стал медлить, но быстро отпустил ему все грехи посредством трех стрел, которые принес с собой. Он вонзил их в сердце Авессалома, который был еще жив на дубе. Иоав, когда он позже пришел в мою горницу, чтобы устроить мне презрительную выволочку и помочь собраться с духом после того, как я рассыпался на куски, услышав сокрушительную весть о гибели Авессалома, не утаил от меня ни одной кровавой подробности.

– Затем, – сказал Иоав, когда я уже выплакался и просто сидел, в тупом изнеможении глядя на него, – я для верности приказал десяти отрокам, моим оруженосцам, поразить его и умертвить его.

– Иоав, пощади меня. – Я устало поднял руку.

– Затем я велел снять его с дерева и бросить в лесу в глубокую яму.

– Прошу тебя, умоляю.

– И наметать над ним огромную кучу камней.

– Сын мой, сын мой!

– Не заводи шарманку.

– Ни похорон? Ни молитвы?

– Он поднял мятежную руку на помазанника Божия.

– Довольно, умоляю тебя, довольно.

Но все это произошло уже после мелких недоразумений с вестниками, прибывшими с поля боя и поначалу внушившими мне ложную надежду на то, что новости меня ожидают только самые лучшие. Иоав проявил-таки разумение, выбрав другого человека, не Ахимааса, чтобы сообщить мне о самом худшем.

Само сражение оказалось почти и ненужным. Солдаты Авессалома были разбиты наголову, обращены в бегство и рассеяны по землям, примыкавшим к лесу Ефремову. И Авессалом, встретив моих воинов, тоже ударился в бегство. Ускакал от них на муле, и когда мул вбежал с ним под ветви большого дуба, то Авессалом запутался волосами своими в ветвях дуба и повис между небом и землею, а мул, бывший под ним, побежал дальше; Авессалом же, невредимый и беспомощный, оставался висеть на дубе, пока Иоав не пришел туда и не прикончил его тремя стрелами, бывшими в руке его. Война завершилась. Авессалом погиб. А я ничего этого не знал.

Ахимаас, сын Садоков, нетерпеливо сказал, обратясь к Иоаву:

– Побегу я, извещу царя, что Господь судом Своим избавил его от рук врагов его.

Иоав же с неожиданной для него инстинктивной чувствительностью понял, что не следует посылать этого молодого человека с тем, чтобы именно он открыл мне всю правду.

– Не будешь ты сегодня добрым вестником, – рассудительно произнес Иоав. – Известишь в другой день, а не сегодня, ибо умер сын царя, и тебе не захочется приносить ему эту весть.

И вместо Ахимааса Иоав послал Хусия Эфиопа, дабы тот донес мне, что он видел. Но Ахимаасу не стоялось на месте, и он еще раз попросил дозволения побежать следом за Хусием и тоже доложиться мне.

И Иоав сказал:

– Зачем бежать тебе, сын мой? не принесешь ты доброй вести.

– Что бы ни было, – настаивал возбужденный юноша, весь дрожа от молодого энтузиазма, – но позволь и мне побежать за Хусием. Я принес царю печальные вести, когда он удалился из Иерусалима. Позволь же теперь принести ему добрые.

Тогда Иоав уступил.

– Беги, – разрешил он, уверенный, что эфиоп Хусий с его страшной новостью достигнет меня раньше Ахимааса.

Однако Ахимаас оказался быстрее, да и бежал он более короткой равнинной дорогой, и опередил Хусия, и первым принес мне вести.

Я сидел на скамье меж двух ворот, когда сторож, стоявший на кровле их, крикнул привратнику, что видит бегущего к нам человека. Я вскочил со скамьи с такой резвостью, что едва не упал, потому что одна моя нога затекла от сидения, да и колени тоже гнулись с трудом. Молодость миновала. Но я был все же не так стар, как почитаемый нами судья, толстяк Илий, которого я невольно вспоминал в долгие часы, проведенные мною в ожидании на этой скамье, – старый толстый Илий, предпоследний судья Израилев, наставник Самуила и, слава Богу, не мой родственник. Я вспоминал, как он тоже сидел на седалище у ворот города, ожидая вестей с поля битвы, а когда узнал, что филистимляне победили и взяли ковчег Божий, израильтяне же побежали в шатры свои, то упал Илий с седалища навзничь у ворот, сломал себе хребет и умер. Когда это произошло, Илию уже исполнилось девяносто восемь лет, он был очень тяжел, и глаза его померкли. Я был моложе его и оснований ожидать победы насчитывал много больше. Мое волнение имело иные причины.

– Если он один, – откликнулся я, говоря о спешащем к нам гонце, – то весть в устах его.

Тут дозорный крикнул сверху, что видит второго человека. И этот также имеет весть в устах его, догадался я, но не весть о поражении, потому что в противном случае они бежали бы сюда косяками. Затем сторож прокричал, что первый бежит в точности как Ахимаас, сын Садоков, и я, услышав об этом, испустил великий крик облегчения.

– Значит, новость должна быть доброй! – радостно воскликнул я. – Ахимаас человек хороший, он придет ко мне только с доброю вестью.

Я смотрел, как он приближается, и вся повадка его, казалось, подтверждала мои оптимистические ожидания, ибо Ахимаас кричал мне, откинув голову и тяжело дыша всей своей узкой, загорелой грудью: «Все хорошо! Все хорошо!»

– Все хорошо?

Мне это представилось благословеннейшим из чудес: значит, Бог естьи отвечает на молитвы! Все, чего я желал всем моим существом, сбылось: победа осталась за нами, а Авессалом по-прежнему жив. Члены мои дрожали, слезы переполняли глаза. Я смеялся с безудержностью почти истерической. Я жаждал схватить этого замечательно милого отрока за щеки и обнять его, он же, спотыкаясь на бегу, приблизился ко мне, опустился на колени и поклонился лицом своим до земли.

– Благословен Господь Бог твой, – глотая воздух, провозгласил Ахимаас, когда я помог ему подняться, – предавший тебе людей, которые подняли руки свои на господина моего царя! Все они мертвы и рассеяны.

– Благополучен ли отрок Авессалом? – пожелал я узнать. Это, собственно, было все,что я желал знать.

Я увидел, как челюсть его отвисла. Я смотрел, как лицо его покрывается призрачной бледностью, и чувствовал, что мне не хватает воздуха. С виноватым выражением он отвел взгляд в сторону и заговорил запинаясь, и я интуитивно понял, что какой бы ответ он мне ни дал, ответ этот будет неискренним.

– Я видел большое волнение, – сказал он, – когда Иоав посылал меня, но не знаю, что там было.

С неуправляемым страхом приказал я Ахимаасу отойти в сторону, дабы очистить место для следующего, уже стучавшего в ворота гонца, и сам поспешил ему навстречу. Я с трудом воздержался от того, чтобы обратиться к нему первым, перебить его прежде, чем он начнет говорить.

– Добрая весть господину моему царю! – затрудненно дыша, прокричал Хусий, и что-то свистнуло в легких его. – Господь явил тебе ныне правду в избавлении от руки всех восставших против тебя.

Я же завизжал прямо в лицо ему:

– Благополучен ли отрок Авессалом? – Мне хотелось вцепиться в него и трясти, вытрясая ответ.

И этот чужеземец, этот эфиоп, не вполне освоивший нашу маловразумительную, сентиментальную манеру речи, ответил мне прямо:

– Да будет с врагами господина моего царя и со всеми, злоумышляющими против тебя то же, что постигло отрока!

Я был слишком потрясен, чтобы сказать еще хоть слово. Я отвернулся, уже плача, и пошел в горницу над воротами, и плакал на ходу, и слышал, что плачу все громче и громче, и скоро уже голосил из всей мочи, и слушал собственные вопли:

– Сын мой Авессалом! сын мой, сын мой Авессалом! о, кто дал бы мне умереть вместо тебя, Авессалом, сын мой, сын мой!

И не мог замолчать.

Я плакал безутешно. Я не способен был остановиться. Я и не хотел останавливаться. Мне это было все равно. Мне было много легче продолжать плакать, чем даже подумать о том, что когда-либо, когда бы то ни было, я буду заниматься чем-то еще.

Ни о чем ином я не помышлял, я забыл в горе моем, что самим этим горем принижаю тех, кто сражался за меня, что обращаю нашу победу в повод для трагической печали. Весь город слушал, как я, сидя в темной горнице над воротами, оплакиваю смерть сына моего и не могу остановиться.

– О, сын мой, сын мой Авессалом! О, Авессалом, сын мой, сын мой!

И солдаты мои, возвращавшиеся после битвы, входили в город украдкой, как крадутся люди стыдящиеся, которые во время сражения обратились в бегство. Все проходившие под воротами слышали меня еще издали, ибо плакал я громко, обхватив руками голову и взывая:

– О, сын мой Авессалом! О, Авессалом, сын мой, сын мой!

Я плакал и выл все громче, ибо чувствовал, что мука горести моей умеряется, что мною овладевает желание замолчать. Я был глух и бездумен в страдании моем, пока наконец, час спустя, не услышал внизу чей-то отчетливый голос, спросивший:

– Все еще нюнит?

Это был голос Иоава.

– Остановиться не может.

Люди послали кого-то на поле сражения сказать Иоаву, как я плачу и рыдаю об Авессаломе. Стоявшим при дверях я приказал никого ко мне не пускать. Но Иоав тем не менее пробился и, не вымолвив ни слова мне в утешение, даже не помолчав ни секунды в знак сострадания, коротко объявил:

– Хватит, Давид. Заканчивай.

– Сын мой, Иоав. Сын мой Авессалом. О, сын мой…

– Не устраивай тут спектаклей.

– Ты не понимаешь, – попытался объяснить я. – Я лишился сына моего, сына моего Авессалома.

– Это тыне понимаешь, – безжалостно оборвал он меня. – Ты лишаешься армии. Твоим людям стыдно.

Он приблизил лицо свое вплотную к моему.

– Да, ты заставил людей своих стыдиться – стыдиться себя и стыдиться тебя.

– Стыдиться?

– Ты в стыд привел сегодня всех слуг твоих, – объявил он мне, презрительно кривя рот, – спасших ныне жизнь твою и жизнь сыновей и дочерей твоих, и жизнь жен и жизнь наложниц твоих. Теперь же ты их оскорбляешь. Ты обходишься с ними, как обходятся с людьми дурными, повинными в делах, которые суть зло.

Резкость Иоава и эти его фантастические, совершенно голословные обвинения заставили меня остановиться. Я решительно не понимал, о чем он говорит, и перестал причитать, чтобы выяснить это. Я отер с моей чумазой физиономии слезы и вытряс сопли из носа.

– Как же, – слабо вопросил я, – я это делаю?

– Ты показал сегодня, – без промедления ответил мне Иоав, – что любишь ненавидящих тебя и ненавидишь любящих тебя, что ничто для тебя и вожди, и слуги. Сегодня я узнал, что если бы Авессалом остался жив, а мы все умерли, то тебе было бы приятнее. Тебя ведь никто из нас не заботит так, как заботил он, верно?

– Да, – слезливо и малодушно признался я.

– Пусть это останется нашей тайной, – сказал Иоав тоном уже не столь резким.

– Он был сыном моим, Иоав. И он мертв.

– Он убил бы нас обоих, Давид. Ты об этом забыл? Или тебе не рассказывали, как осветилось лицо его и как он готов был согласиться, когда Ахитофел вызвался поразить тебя?

– Как все произошло? Я никого еще не расспрашивал. Расскажи, как все случилось?

– Следуя твоему стратегическому плану, мы медленно продвигались вперед тремя отрядами, оставив между ними большое пространство и ожидая атаки, дабы выяснить, во что она выльется.

– Я не о том – как он погиб? – прервал я Иоава. – Расскажи, как он умер.

Едва Иоав начал, как я уже пожалел о своем вопросе и взмолился к нему, прося его замолчать. Но он продолжал с садистским наслаждением, которого не пытался ни скрыть, ни сдержать, пересказывая мне мучительные подробности смерти моего сына, рассказывая о муле, и о дубе, и о стрелах в своей руке, и о яме в лесу, и об огромной куче камней, наваленных на исколотые, изуродованные останки, пока я не зажмурился и не изготовился тоненько завыть.

– Да, и десять отроков, моих оруженосцев, окружили Авессалома, и поразили, и умертвили его, и сняли с дуба, и бросили его в лесу в глубокую яму.

– Прошу тебя, – взмолился я, – хватит, хватит. Имей сердце. Помилосердствуй. Пожалей меня.

– Только когда ты умоешься, – сказал Иоав, – и оденешься, и выйдешь, чтобы поблагодарить людей, которые сражались за тебя и были готовы за тебя умереть. Какое сделали они в этот день дурное дело, что ты не позволяешь им видеть лицо свое? Дай им награду, которую они заслужили, разреши веселиться и праздновать.

– Праздновать? – скорбно вопросил я.

– Ах, Давид, Давид, ну ты и шванц ^[13] …

– Праздновать смерть моего сына?

–  …тейвел ^[14]себялюбивый, бессмысленный нар!Когда ты наконец станешь царем? Ты забыл, что выиграл сегодня битву, что тебе еще страной править? Мы непопулярны, Давид, во всяком случае, далеко не так, как нам хотелось бы. Неужели этот мятеж ничему тебя не научил? На севере нас никогда особенно не жаловали, теперь же выяснилось, что и в Иудее Авессалома тоже любят сильнее, чем нас. Ах, Давид, Давид, – дядя, дядя, – почему ты был так слеп, что не увидел в нем того же пронырливого коварства, с каким сам пытался завоевать сердца людские, отнять их у Саула? Посылать его успокаивать недовольных – да все, что от него требовалось, – это пожимать руки и сокрушенно прищелкивать языком, и он получал еще одного сторонника, настроенного против тебя. Ему даже филистимлян убивать не приходилось.

– А ты меня почему не предупредил?

– Стал бы ты слушать!

– Иоав, а вот скажи мне. Я не перестаю удивляться. Почему ты-то сам не перешел к Авессалому?

– Потому что он был обречен на провал.

– Как мог ты знать это?

– Мы опытнее.

– Вот ты и поделился бы с ним опытом.

– Я верен тебе.

– Но почему?

– Привык. Мы хорошо знаем друг друга.

– И все?

– С Авессаломом пришлось бы спорить. Он никого не уважал. А правитель должен быть только один.

– И кто же теперь будет правителем в Иерусалиме?

– Да правь себе сколько душе угодно, – ответил Иоав. – Но соломинкой, которая размешивает питье, буду я. Ты можешь устанавливать законы, пока у меня хватает силы и власти обеспечивать их исполнение. Авессалом же пожелал бы взять на себя и то, и другое – в нем было слишком много молодой энергии, – а там и законы уже не понадобились бы.

– Иоав, зачем ты убил его? – Как пес возвращается на блевотину свою, так и я заставил себя вернуться к этому вопросу. Я должен был его задать. – Мы ведь уже победили. Зачем тебе понадобилось убивать моего сына?

– А ты хотел самэтим заняться? – ответил он.

– Есть же и другие наказания.

– Приведи пример.

– Тяжелый выбор, верно? – задумчиво спросил я.

– Что ж, не знает сна лишь государь один, – флегматично откликнулся Иоав.

– Саул часто это повторял.

– Вот это и есть одна из причин, по которой я соглашаюсь, чтобы носил ее ты, – сказал Иоав и улыбнулся. – Проснись, Давид, проснись. Это была война, а не семейная ссора.

– Для меня, – честно признался я, – она оставалась семейной ссорой.

– Пусть и это тоже останется нашей тайной, – сказал Иоав. – Или мятеж распространится повсюду, а у тебя не останется ни одного солдата, чтобы помочь тебе подавить его.

– Иоав, но сын мой, сын мой Авессалом…

– Я тебе уже сказал, не заводи шарманку.

– Неужели ты совсем бесчувственный?

– Знаешь что? – ответил Иоав. – Господом клянусь, если ты сию же минуту не встанешь, не умоешься, не наденешь чистого платья и не выйдешь с веселым лицом, чтобы народ увидел тебя, то в эту же ночь не останется у тебя ни одного человека. Ты лишишься армии. И это будет для тебя хуже всех бедствий, какие находили на тебя от юности твоей доныне.

– Хуже, чем день гибели сына моего? От рук моих же солдат?

– Жизнь есть жизнь, – едва ли не с ленцой отозвался Иоав. – Было бы из-за чего шум поднимать.

– Так ведь сын же!

– Ну и что? Из этой чаши изливает Он мильоны пузырьков, подобных нам, и будет изливать.

– Значит, мы можем остаться друзьями? – В тот миг мне не удалось найти лучшего ответа на его совершенные, безупречные логические построения, да, должен признать, не удается и доныне.

– Если ты сейчас же встанешь, выйдешь и поговоришь к сердцу рабов твоих, – поставил условие Иоав.

Дальнейшее – молчанье. Я сделал, что он велел, – умылся, причесался, переоделся в чистое и сел у ворот, чтобы весь народ видел меня и прошел пред лицом моим, и в общем, это оказалось совсем не так тяжело, как я опасался. Ну и скажите, диво ли, что я его возненавидел? И ненавижу по сей день?

На закате, после того как траурно пропел бараний рог, мы отслужили скромную частную заупокойную службу. Священник прочел каддиш. Нафан встрял со своим догматическим, никому не интересным словом, напомнив нам, далеко не впервые, что все мы вышли из праха, и что все земное вновь обращается в землю, и что всякие воды вновь возвращаются в море, – он еще долго распространялся бы о прахе и водах, если бы Иоав, с которым Нафан и тогда уже был на ножах, не оборвал его. В последовавшую за тем минуту безмолвной молитвы я, склонив голову, молился, чтобы сын мой Авессалом снова вернулся к жизни. Я знал, что молюсь впустую. И помолился Богу, чтобы Он послал мне второго Иоава, который поможет избавиться от первого.

Мне казалось, что я нашел такового в моем племяннике Амессае, вот я и поручил ему отыскать и уничтожить мятежного Савея. Я понял, что ошибся, уже тогда, когда Амессай запоздал с выступлением. Ко дню, в который копотливый шмуксоизволил наконец выступить, Авесса был уже в пути с выделенной мною бригадой, а Иоав придумал, как перехватить и убить Амессая близ большого камня, что у Гаваона.

В остальном же после нашей победы все шло гладко, и восстановление мое на престоле оказалось делом вполне пустячным. Мне казалось, что я сумел хорошо замаскировать мучительные сожаления об Авессаломе. Авигея разве могла бы заглянуть в окно души моей и узнать правду, но Авигея уже почивала вечным сном с отцами своими. Вирсавия, увлекавшаяся теперь астрологией и хиромантией, просила что ни день дозволения навестить меня, ей не терпелось – поскольку на пути Соломона стоял ныне один лишь Адония – воспользоваться удачным политическим моментом. Но этой темы я в ту пору касаться и вовсе не хотел. Я держал ее подальше от себя, на другом конце каравана. К бабам меня тогда не тянуло. Ависаге Сунамитянке исполнился от роду всего один год.

Политический разброд, из которого мне предстояло как-то слепить единое целое, содержал в себе пугающую перспективу полного хаоса. Я намеренно не спешил свертывать наш лагерь, давая людям возможность вернуться по домам и уяснить, что, хотят они того или не хотят, я возвращаюсь в Иерусалим как царь их. После смерти Авессалома другого у них не осталось.

Люди севера, принадлежавшие к тамошним коленам Израилевым, быстрее прочих поняли, что самое разумное – это попросить меня снова воссесть на престоле, как доносили мои посланцы, они спорили и говорили, что я избавил их от рук врагов их и освободил от рук филистимлян, и ныне, когда Авессалом, коего они помазали в цари, умер на войне, пора бы подумать о том, чтобы возвратить меня на престол. Это была хорошая новость. Я обрадовался, услышав ее.

– А что же Иудея?

Из Иудеи никаких примирительных слов покамест не поступало. Я начинал ощущать во рту ядовитый привкус раздражения, на которое и Сам Бог жаловался в прошлом, имея дело со столь жестоковыйным народом. Я послал в Иерусалим сердитое письмо священникам моим Садоку и Авиафару, велев им поговорить со старейшинами и спросить у них, почему народ Иудеи так отстает от Израиля с прошениями о моем возвращении в качестве их правителя. Развел им не родственник – почти что?

– Скажите им, – строго-настрого приказал я, – что они братья мои, кости мои и плоть моя. И Амессаю скажите, что он кость моя и плоть моя. Пусть то и то сделает со мною Бог и еще больше сделает, если он не будет военачальником при мне, вместо Иоава, навсегда! И даже более того будет ему. Прямо так и скажите.

Я понимал, что последнее обещание неосмотрительно. Но что я терял? Как выяснилось впоследствии – жизнь Амессаи.

Я сделал Амессае предложение, от которого он не смог отказаться. Он принял его с готовностью, и вскоре Израиль с Иудеей уже совали друг другу палки в колеса и грызлись, как кошка с собакой, за холопскую честь подчиниться мне раньше другого и с пущей раболепностью, – старейшины Израиля провозглашали, что имеют на это больше прав, поскольку у них десять колен, и стало быть, десять частей моей особы у них же. В прежних наших блужданиях мы как-то ухитрились посеять одно колено, но я по нему не шибко скучал. Мужи же иудейские отвечали мужам израильским, что зато я ближний им. А я, наблюдая за их препирательствами, только тешился.

На моем неторопливом возвратном пути из земли Галаадской к Иорданским переправам, через которые я совсем недавно бежал, я испытывал чувство уверенности в том, что полностью контролирую мое государство. В эмоциональном же моем состоянии никакой уверенности не отмечалось. Я даже не всегда понимал, какое именно шествие я возглавляю – победное или погребальное. Лучше всего я чувствовал себя в обществе старенького Верзеллия Галаадитянина, давнего, испытанного друга – одного из тех, кто по собственному почину безбоязненно пришел ко мне на помощь еще в пещеру Маханаимскую. Это был человек такой же редкостный, как хорошее вино, – старый стреляный воробей, учтивый господин преклонных лет, не слишком болтливый, никогда не повторяющийся, ничего не забывший, да к тому же еще сохранивший хороший слух. После сражения он пришел ко мне из Роглима и вызвался проводить меня за Иордан – он желал убедиться, что за рекой меня не ждет никакая опасность. Я предложил ему отправиться со мной в Иерусалим и остаться там навсегда: пообещал поселить его в дворцовых покоях, где он сможет жить по-царски. Верзеллий хмыкнул и покачал седой головой.

– Возьми раба твоего Кимгама, сына моего, – сказал он, дружески отклоняя мое предложение, – и все, чего бы ни пожелал ты для меня, сделай для него, ибо он любит приятную жизнь.

– Но почему же не тебя?

В слезящихся, пожелтевших глазах Верзеллия мелькнула некая искра.

– Долго ли мне осталось жить, – спокойно ответил он, – чтобы идти с царем в Иерусалим? Мне теперь восемьдесят лет. Узнаю ли вкус в том, что буду есть, и в том, что буду пить? И буду ли в состоянии слышать голос певцов и певиц?

– Слух твой намного лучше, чем ты думаешь.

– И зачем рабу твоему быть в тягость господину моему царю? Еще немного пройдет раб твой с царем за Иордан, пока другие не встретят тебя и я не увижу, что ты в безопасности. А затем позволь рабу твоему возвратиться, чтобы умереть в своем городе, около гроба отца моего и матери моей.

Нет вина лучше, нежели вино старое, и нет друга лучше, чем старый друг.

– Все, чего бы ни пожелал ты от меня, я сделаю для тебя.

Я, в общем-то, знал, что ничего и никогда он от меня не пожелает, ибо Верзеллию Галаадитянину было уже восемьдесят лет и он возвращался домой, чтобы мирно умереть в своем городе и лечь в землю вблизи гроба отца и матери его. Чего еще может желать человек, когда дни его переполнены? Мы попрощались с ним, когда подошли к Иордану. Я поцеловал земляка моего Верзеллия, и благословил его, и отпустил его, чтобы он вернулся в дом свой.

– Да будешь ты вскоре утешен в смерти сына твоего, – пожелал он мне на прощание.

– Да будут во всякое время одежды твои светлы, – пожелал я ему, – и да не оскудевает елей на голове твоей.

Он ушел и не увидел мерзостную свою противоположность, раболепного лицемера Семея, который первым из кающихся прорвался сквозь ряды моей стражи, дабы снискать мое прощение. Ко времени, когда я подошел к Иордану, иудеи собрались в Галгале, намереваясь встретить меня и перевести через реку. Пришла и тысяча вениамитян – образовать мой эскорт. На самой же реке стояли переправы, чтобы перевезти меня, и дом мой, и все, что я пожелаю. И вот, уже на другом берегу, на меня внезапно набросился этот брызжущий слюной, оскорбляющий взоры кретин Семей, сын Геры, подлетел ко мне с животным воем и плюхнулся к ногам моим со слюнявой, яростной мольбой о прощении за все оскорбления, которыми он осыпал голову мою, когда счастье мне изменило и я уходил из Иерусалима, низвергнутый и опозоренный. Я содрогнулся от отвращения, едва признав этого тощего, мерзопакостного, кривоногого коротышку, и отшатнулся, чтобы он не коснулся меня.

– Не поставь мне, господин мой, в преступление, – залопотал льстивый, зловредный ублюдок, трясясь и извиваясь на земле, на которую он пал. А какого же хера еще ожидал он от меня? – и не помяни того, чем согрешил раб твой в тот день, когда господин мой царь выходил из Иерусалима, и не держи того, царь, на сердце своем. Ибо знает раб твой, что согрешил, и вот, ныне я пришел первый из всего дома Иосифова, чтобы выйти навстречу господину моему царю.

Большую услугу оказал, сказал я себе, нахмурясь, и пожевал снутри щеки, как бы раздумывая, что бы мне такое учинить с мерзавцем? Спасибо сыновьям сестры моей Саруи, именно их приверженность к крайностям помогла мне принять решение. Упомянутая помощь поступила все от того же Авессы, который уже положил ладонь на рукоять меча.

– Неужели этот мертвый пес Семей не умрет за то, что злословил помазанника Господня? Позволь мне снять с него голову.

– Опять голову? – неодобрительно отозвался я и, отзываясь, сообразил, что благодарные подданные нужны мне больше, нежели безголовые трупы.

– Так что ж, ему жизнь, что ли, оставить?

– Ныне ли умерщвлять кого-либо в Израиле? – ханжески вопросил я, прямо на месте преображаясь в истинное олицетворение благодушия. – Ах, Авесса, Авесса, – с ласковой насмешкой сказал я, – что мне сделать с тобой, сыном Саруиным, ставшим мне ныне наветником? Ибо сегодня я готов простить весь мир. Не вижу ли я, что ныне я – царь над Израилем?

Семей же страстно проблеял:

– Благословен будь, господин мой и царь!

– Семей, – вынес я приговор, – сегодня ты не умрешь.

И, сделав паузу, я не без коварства добавил:

– Господом клянусь тебе, что я не предам тебя смерти от меча.

Коварная оговорка, сохраненная мною в этом обещании, и по сей день остается недоступной пониманию Соломона, хоть я и пытался дюжину раз привлечь к ней его внимание и столько же раз жаловался его матери на тупость ее сына, неспособного эту оговорку понять. Если б я прямо объяснил ему, что к чему, то нарушил бы мою клятву.

– Я знаю, что я подразумевал, – в который раз жалуюсь я Вирсавии, – ты понимаешь, что я подразумевал, даже Ависага и та понимает. Почему же он не может понять?

– Я ему объясню.

– Из уст младенцев и грудных детей исходит сила истинных слов мудрости, – важно объявляю я.

– Ах, Давид, Давид, – восклицает она, – как это красиво! Я бы век слушала.

– Тебя это случаем не разжигает?

– Нет, но ты все равно продолжай.

– Почему же я от него не могу добиться ни единого дерганого слова здравого смысла?

– Я все ему растолкую, – обещает Вирсавия, – ты только скажи, что он будет царем.

– Я же ему дюжину раз пытался втемяшить! Не оставь Семея безнаказанным; но низведи седину его в крови в преисподнюю. А он даже запомнить, что это за «седина» такая, и то не способен.

– Я буду сидеть от него по правую руку и все объяснять.

– Думаешь, он поймет, что нужно сделать?