Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 17 (всего у книги 28 страниц)

Он оказал мне услугу, которой я никогда не забуду. Я так и не смог до конца разобраться в нем. Он знает меня слишком хорошо, чтобы поддаваться мистическому обаянию моих царственных достоинств, и слишком долго, чтобы испытывать граничащее с идолопоклонством чувство обожания, которое я возбуждаю в людях, стоящих ко мне не очень близко и никогда даже не пытавшихся понять меня. Он не верит в то, что я царствую по Божественному праву, да если б и верил, ничего бы в нем от этого не изменилось. С его точки зрения, я добился успеха – и только.

Ныне Иоав раздражает меня и повергает в недоумение, поскольку, держась за Адонию, он вновь пробуждает во мне ликующую надежду на то, что обычная хватка, возможно, все-таки изменяет ему, что он наконец-то сам себя перемудрил. Иоав человек достаточно мирской, чтобы учитывать возможность, от которой я и сам содрогаюсь, – возможность, что в конце-то концов я поступлю, руководствуясь привязанностью к моей размалеванной душечке, к Вирсавии, привязанностью, причина которой ничего не имеет общего ни с Богом, ни с традицией, ни со страной. Я о минете говорю. Хорошо она поступала или плохо, не мне судить; я могу только сказать, что мне было достаточно хорошо. Поджав колени, она усаживалась поверх меня и раскачивалась взад-вперед, и лицо ее алело, как вишни. Она ненавидела Авессалома, когда тот стоял впереди Соломона, и Амнона тоже ненавидела, и я видел, как довольна она бывала всякий раз, как один из них убирался с дороги. Теперь воспоминания о прежних наслаждениях значат для меня куда больше, чем прежде. И несведенные счеты злят с каждым днем все сильнее. Надо будет поскорее убить Иоава – и за то, как он обошелся с Авессаломом, и за то, как он обошелся с моей гордостью, прикончив Авенира и Амессаю, хоть мне, вероятно, и придется изобрести для убийства какой-то иной повод.

Помню, как я наблюдал за гонцами, несшими мне донесения с поля битвы. Я знал, что они несут весть о победе, ибо их было лишь двое, так что о беспорядочном бегстве речи идти не могло.

– Благословен Господь Бог твой, – произнес, поклонившись мне лицом своим до земли, первый из достигших меня, Ахимаас, миловидный сын еще одного моего священника, Садока, – предавший людей, которые подняли руки свои на господина моего царя!

Я и не сомневался, что Ахимаас, сын Садока, не побежал бы ко мне с дурной вестью.

– Благополучен ли отрок Авессалом? – Вот первый вопрос, сорвавшийся с моих уст. Он сказал, что не знает.

Но зачем же было посылать двух гонцов? Я чуть ли не с грубостью отодвинул его в сторону, освобождая место для второго.

– Добрая весть господину моему царю! – сказал второй, Хусий. – Господь явил тебе ныне правду в избавлении от руки всех восставших против тебя.

– Благополучен ли отрок Авессалом? – снова спросил я, уже громче, чувствуя, как уверенность покидает меня.

И гонец Хусий ответил мне:

– Да будет с врагами господина моего царя и со всеми злоумышляющими против тебя то же, что постигло отрока!

Подобным окольным манером он пытался уведомить меня, что сын мой погиб.

– Сын мой Авессалом! – громко возопил я, сотрясаясь от горя и даже не пытаясь скрыть или умерить его. – Сын мой, сын мой Авессалом!

Все тот же грубиян Иоав и привел меня в чувство. Этот в выражениях не стеснялся.

– Ты любишь ненавидящих тебя, – с суровым презрением сказал он мне в той горнице на кровле ворот, в которую я ушел, желая уединиться, – и ненавидишь любящих тебя, которые рисковали сегодня жизнью, чтобы спасти тебя.

Что мне оставалось?

Я сделал вид, что все в порядке, и вышел показаться слугам. И в который раз пожелал Иоаву смерти.

Безумный, точно Саул в его непрестанной вражде ко мне, я тысячи раз желал Иоаву смерти и до того, и после, молился, чтобы его унесла одна из наших моровых язв, чтобы он помер от удара или пал на поле сражения от руки кого-нибудь из врагов. Тысячу раз меня ожидало разочарование. И наконец, впав, точно безумный Саул, в сокрушение, я пришел к выводу, что если я действительно хочу его смерти, придется распорядиться о ней самому. Если я в самом скором времени не прикончу этого сукина сына, он, вероятно, будет жить вечно.

Дело предстоит не из легких. Человеку, что жаждет крови, должно забыть о невинности. Как и о чувстве удовлетворения. Невинным я отродясь не был. И особого чувства удовлетворения тоже что-то не припоминаю. Подобно тому, как возжаждавший серебра не насытится серебром, так и тот, кто вожделеет крови ближнего, не насытится этой кровью, ни женщина, вожделеющая камней драгоценных, не насытится камнями, ни мужчина, вожделеющий женщин, женщинами не насытится. И не надо со мной спорить. Разве не окинул я взглядом город мой и не увидел, что все труды человека – для рта его, а аппетит его не насыщается? Разве не знаю я, что ни единое из вожделений не удовлетворяется никогда? Порасспросите Отто Ранка, он вам объяснит, что тут к чему. Оно конечно, было б желание, а там и до цели рукой подать. Но вожделения? Забудьте. Они живут столько же, сколько человек, в которого они вселились.

Только в истории с этим невежей, мужем Авигеи, смерть, коей я не раз желал самым разным людям, подоспела в самое подходящее время. Сауловой, как вам известно, мне пришлось дожидаться долгие годы. Когда Авигея воротилась домой после нашей встречи, Навал все еще валялся вдрызг пьяным после заданного им пира. Авигея достаточно знала эту коматозную брюкву и потому подождала до утра, прежде чем сообщить ему добрую весть, которая его и прикончила, – а именно, что я согласился сохранить ему жизнь. Услышав, что он избежал смерти от руки моей, неотесанный мужлан с радостным восклицанием вскочил на ноги. И тут же рухнул наземь, весь в холодном поту, ибо сообразил, какой опасности избегнул и какой он вообще везунок. Тут, видимо, замерло в нем сердце его, и стал он, как камень. Дней десять еще прошло, и Навал покинул сей мир. Вот вам человек, который помер от радости.

– Благословен Господь, – заметил я и немедля послал сказать Авигее, что беру ее себе в жены.

И она согласилась.

Она пришла ко мне со служанками, и это благодаря ей, уравновешенной, умудренной женщине из Кармила, я понял, что значит жить по-царски.

Есть, есть разница между богатством и роскошью. Я узнал это, когда стал царем и получил все, чего вожделел, и тут же принялся вожделеть еще большего.

И это была суета. Все это было суетой.

– Ароматы и елей веселят сердце, – наставляла меня Авигея, когда я, насыщенный и счастливый, возлежал с нею в шатре ее.

Мой дворец? Суета. А знаете, чем нехороша суета? Она не насыщает.

Кто найдет добродетельную жену?

Цена ее выше жемчугов. И этому тоже научила меня Авигея. Никогда не зажигала она лампы своей, чтобы покинуть ночью дом свой. Она была благоразумна и прекрасна собой. Всякий раз, как мы становились станом или снимались с места, она с пятеркой своих расторопных девушек ставила наши шатры или складывала их, а шатры эти, привезенные ею на той веренице ослов, на которой она прибыла, чтобы стать мне женой, были из ссученной козьей шерсти. Она вставала со служанками еще ночью и раздавала пищу в доме своем, а на заре все они уже растирали в каменных ступах ячмень и пшеницу, чтобы испечь свежий хлеб. Даже когда мы целыми днями кружили, избегая руки Сауловой, мы каждый вечер ели со скатертей багряных или скатертей голубых, покрывавших низкий деревянный столик, а не с брошенного на грязный пол куска кожи, к чему я уже успел привыкнуть. Довольно часто мы с ней ужинали куропаткой и выпивали по кувшину вина. Времени на то, чтобы откушать без спешки, у нас всегда хватало. И ели мы с ней при свечах. Она была чистоплотна, следила за собой. Передо мною она всегда представала с подкрашенными губами и подрумяненными щеками, с глазами, подведенными малахитом, свинцовым блеском или толченым лазуритом, – утонченный образ царственной женской грации, каждый вечер являвшийся мне с золотой сеточкой на голове, в хрустальных или янтарных сережках. Спала она с пучком мирра между грудей, и я спал с нею рядом. Она убрала мое ложе гобеленами, украсила резьбой, устлала его тонкими египетскими простынями, и я не испытывал стыда, когда Иоав, а следом за ним и еще кое-кто с вопрошающим неодобрением отмечали, что я все и каждую ночи провожу с нею в саду, в который она обратила шатер мой.

– Если лежат двое, – убеждала меня Авигея, – то тепло им; а одному как согреться?

– Одному-то как согреться? – попробовал я однажды вразумить Вирсавию, надумав лестью заманить ее в постель.

– У тебя есть для этого Ависага, – не пожелав даже с места сдвинуться, парировала она. – Тебе ее на то и выдали.

Вирсавии хватает уютного тепла, которым греют ее честолюбивые замыслы насчет сына и на свой собственный.

Авигея была старше меня и понесла уже очень поздно. Что поделаешь, амниокентезии у нас тогда, разумеется, не было; Далуиа родился монголоидом. Позже, уже в Паралипаменонах, мы попробовали переименовать его в Даниила, но и это не помогло. Так он монголоидом и остался, а потом как-то неприметно умер, что ли. Для нас все это стало вечным источником печали. Я хотел бы иметь от Авигеи детей. Мне бы даже девочка сгодилась. Уже под конец ее дней мы любовно озирали годы, проведенные вместе, и дивились удаче, которая свела нас в той счастливой встрече, приведшей к браку, который, казалось, был заключен на небесах. С самого начала разговоры наши наполнял любовный пыл.

– Дай, Авигея, мне бессмертье поцелуем, – попрошу, бывало, я.

– Останься со мной, доколе день дышит прохладою, и убегают тени, – отзывалась она.

Она боялась темноты. Но голос ее всегда оставался мягок, качество, в женщине редкостное.

– Я пожелал тебя в самый первый день, – множество раз бахвалился я в успокоительных беседах, которые мы с нею вели. – В ту минуту, как ты поклонилась и подняла на меня глаза и я разглядел лицо твое. Ты всегда так прекрасна.

– И я пожелала тебя, – каждый раз, не колеблясь, признавалась она.

– Я думаю, тебе можно сказать. Я заметил тогда, как ты, не отрывая глаз, любуешься браслетом на руке моей.

– Надо же было на что-то смотреть. Все время глядеть тебе прямо в глаза я не могла.

– Мне так не хотелось тебя отпускать.

– И мне уходить не хотелось.

– Но я не хотел принуждать тебя остаться.

– Нет, так поступать тебе не следовало.

– Это не в моих правилах.

– И все же мне хотелось тогда узнать, таковы ли помыслы твои.

– Когда умер Навал, я, едва прослышав об этом, решил сделать тебе предложение. Не скажу, чтобы смерть его меня обрадовала, но и горя особого я не испытал.

– Я так жаждала получить от тебя весточку. Едва он заболел, едва конец его приблизился, я только о ней и думала. Если бы ты не послал за мной, я нашла бы повод вернуться и снова увидеть тебя.

– Я люблю тебя, Авигея. Я полюбил тебя с самой первой минуты. Такого я ни одной из моих жен не говорил.

– Даже Вирсавии?

– Ну, не считая Вирсавии. Вирсавии я тоже так говорю, но с ней эти слова значат что-то совсем другое.

– И я люблю тебя. Но только знаешь, Давид. Ты все еще страдаешь, сильно страдаешь, ведь правда? Мне кажется, что тебе никак не удается по-настоящему развеселиться.

– Я тоскую по моему ребенку.

– Я тоже.

– Как жаль, что у нас не было других. Я тоскую по всем моим мертвым детям. Особенно по младенцам.

– Хочешь немного ячменного хлеба, милый, с чечевичной похлебкой, фигами, оливами и пореем?

– Нет, Авигея, спасибо. Я недавно поел.

Кто нашел добрую жену, тот нашел благо. А мне так повезло с Авигеей, что я нашел себе еще пятнадцать – семерых до того, как одолел Авенира с его марионеткой Иевосфеем, а остальных в Иерусалиме, когда отбил город у иевусеев и учредил в нем дом свой и политическую штаб-квартиру. Я также перенес сюда ковчег завета, обратив это деяние в празднество, подобного коему никто не видывал прежде, после чего город мой стал также и великим религиозным центром. Между прочим, этот сквалыга Соломон на полном серьезе уведомил меня, что ему, пожалуй, потребуется тысяча жен.

– Это куда ж тебе столько? – напустив на себя не меньшую серьезность, поинтересовался я.

Некоторые из них только для представительства и нужны. Ни одна из других моих жен и близко не подошла к Авигее по части изящества, вкуса и ума, хотя Вирсавию я любил со страстью гораздо большей. Сравню ли с летним днем ее черты? Отчего же не сравнить? Авигея была очень красива и куда более спокойна. За ней в брачной последовательности шла Ахиноама Изреелитянка, она тоже была со мною, когда я, устав бегать от Саула, перешел со всеми моими людьми и со всем нашим скарбом границу, чтобы служить филистимлянам. Первую мою жену, Мелхолу, Саул уже отдал тогда Фалтию, сыну Лаиша.

Маниакальное стремление Саула загнать меня, как зверя, никогда особенно не ослабевало, и это несмотря на его громкие и слезливые заверения в раскаянии и прощении, с которыми он обратился ко мне – при свидетелях, кстати, – после того, как я застал его беззащитным в пещере Ен-Гадди и позволил ему уйти, не причинив вреда. Я мог бы убить его тогда. И не убил. Я лишь отрезал край от верхней одежды его, да и то чувствовал себя при этом так ужасно, будто вырезал кусок плоти из живого человека. «Господин мой, царь! – закричал я ему вслед, когда расстояние между нами стало достаточно большим. – Зачем ты слушаешь речи людей, которые говорят, будто я умышляю зло на тебя?»

– Твой ли это голос, сын мой Давид? – закричал в ответ Саул, и возвысил голос свой, и заплакал.

– Вот, отец мой, сегодня видят глаза твои, что Господь предавал тебя ныне в руки мои в пещере. Я отрезал край одежды твоей, а тебя не убил. И я не согрешил против тебя; а ты ищешь души моей, чтоб отнять ее.

И сказал мне Саул:

– Ты правее меня, ибо ты воздал мне добром, а я воздавал тебе злом.

Тут он еще поплакал. Душа моя согрелась, когда я увидел его полным раскаяния. Ведь каялся-то он из-за меня. И в самое подходящее время.

– Когда Господь предавал меня в руки твои, ты не убил меня. И теперь я знаю, что ты непременно будешь царствовать, и царство Израилево будет твердо в руке твоей.

Если я услышу об этом еще раз, подумалось мне, то, глядишь, и сам в это поверю.

– Итак поклянись мне, что ты не искоренишь потомства моего после меня и не уничтожишь имени моего в доме отца моего.

Я дал Саулу клятву, о которой он просил. И что проку? Времени прошло всего ничего, а он уже снова полез на меня, ибо когда мы встали станом в пустыне Зиф, зифеи пошли к Саулу в Гиву сказать ему, где я прячусь, и предложить помощь в том, чтобы предать меня в руки его. Услышав, что Саул вновь выступил против меня, я испытал крушение иллюзий. Мои соглядатаи подтвердили – Саул возвращается в Иудею, и с ним три тысячи отборных мужей израильских. Я перебрался повыше в горы и видел, как он заявился в то место, где я прежде стоял. Там они и остановились на ночь.

– Кто пойдет со мною к Саулу в стан, посмотреть, что там к чему? – спросил я у нескольких ближних своих.

Я взял с собой одного лишь Авессу. Часовых они не выставили. Дрыхли все до единого. Мы передвигались бесшумно. Стояла неестественная тишина, такая, словно сон от Господа напал на них. Саул спал в шатре, и копье его воткнуто было в землю у изголовья его. Авенир же и народ лежали вокруг него. Лицо Саула казалось измученным, болезненным, вид он имел изможденный и обмякший. Под нижней челюстью свисали вдоль шеи, до самых ключиц, складочки дряблой, желтоватой кожи. Всего за месяц он постарел на десять лет. Он негромко похрапывал, дышал неровно. Постанывал во сне. Один раз кашлянул. Я присел рядом на корточки, чтобы вглядеться в лицо Саула. Как я мог согласиться, когда Авесса попросил разрешения убить его? Нет уж, пусть его отойдет, когда отойдет, решил я, пусть поразит его Господь, или пусть придет день его, или он пойдет на войну и погибнет. Я в этом участвовать не желаю.

Уходя, я взял копье его и сосуд с водою и на сей раз тоже уведомил Саула о том, что был рядом с ним, подвергнув ради того Авенира язвительному разносу, презрительно пожурив его, не позаботившегося выставить вокруг царя стражу. На Авенира я точил зуб с первой же нашей встречи. Но первым делом я, разумеется, предусмотрительно удалился на большое расстояние от них и стал на вершине горы вдали. Я же не сумасшедший. С Саулом было три тысячи человек. А у Давида больше шести сотен никогда не набиралось.

– Отвечай, Авенир, – во весь голос глумливо возопил я, приложив чашей ладони ко рту. – Не муж ли ты отважный?

Авенир, покачиваясь, встал и в гневе завертелся на месте, пытаясь выглядеть меня, и ответил:

– Кто ты, что кричишь и беспокоишь царя?

– Кто равен тебе в Израиле? – отвечал я полным издевки голосом. – Смерти достоин ты за то, что не бережешь господина вашего, помазанника Господня. Нехорошо ты это делаешь, ибо приходил сегодня некто из народа, чтобы погубить его. Посмотри, где копье царя и сосуд с водою, что были у изголовья его? Пусть один из отроков твоих придет и возьмет их.

К этому времени и Саул кое-как поднялся на ноги и выглядел он, надо сказать, старик стариком. Он пошатывался, стараясь выпрямиться во весь рост. Лицо его, обращенное к ослепительному утреннему солнцу, наморщилось.

– Твой ли это голос? – снова услышал я зов, обращенный ко мне, зов, проникнутый на этот раз еще более глубокими чувствами, как если бы он напрягал слух свой и зрение лишь ради меня одного.

– Чей же еще? – крикнул я через разделявшее нас ущелье.

– Давид, сын мой? Это и вправду твой голос?

– Мой голос, господин мой, царь. Обижают меня те, кто воздвиг тебя против меня и говорит, будто я ищу причинить тебе зло. Смотри, вот, я снова не поднял руки моей на тебя. В прошлом месяце то был край одежды твоей. Сегодня копье твое и сосуд с водою. Что еще должен я взять у тебя, чтобы ты мне поверил? Ибо царь Израилев вышел искать одну блоху, как гоняются за куропаткою по горам.

Даже при этой последней нашей встрече я все еще цеплялся за веру в то, что я – невинная жертва некоего случайного непонимания или бессовестной клеветы. Я никогда не в состоянии был поверить, что кому-то и в самом деле может захотеться убить меня. Даже в бою. Даже Саулу. Мне было много проще обманывать себя фантазиями, чем смириться с тем фактом, что этот царственный, величавый человек, в котором я по-прежнему видел царя, Бога, отца, действительно ненавидит меня, что он – невменяемый психопат, одержимый жаждой убийства.

– О, Давид, Давид, Давид, – взвыл Саул, воздымая обе руки, чтобы вцепиться в свои волоса. – Согрешил я.

– Ты сказал, – не стал я перечить ему.

– Вот, безумно поступал я, – воскликнул он, – и очень много погрешал.

– Твои слова, не мои.

– Кто, найдя врага своего, – резонно рассудил он, – отпустил бы его в добрый путь?

– Ну вот ты и понял, – согласился я, надеясь, что эта идея укоренится в нем. – Дошло наконец.

– Господь воздаст тебе добром за то, что сделал ты мне сегодня.

– Самое то, что нужно, – одобрительно откликнулся я.

– Благословен ты, сын мой Давид, – продолжал Саул. Он окончательно утвердился на правильном пути, и, казалось, ничто его теперь не остановит. – И дело великое сделаешь, и превозмочь превозможешь.

– Из твоих бы уст, – ответил я, – да в Божьи бы уши.

– Возвратись же, сын мой Давид, – настоятельно воззвал он и следом принес обет из самой глубины сердечной, пылко воскликнув: – Ибо клянусь перед Богом, что не причиню тебе больше зла!

«Хрена лысого!» – решил я из самой глубины сердечной и тут же положил, что нет для меня ничего лучшего, как убежать в землю Филистимскую, если я не хочу, конечно, когда-нибудь попасть в руки Саула. И псу живому лучше, нежели мертвому льву, а кто из драки удерет, до новой драки доживет.

Переговоры с царем Анхусом завершились быстро, и я встал и спокойно отправился в Геф, – и шестьсот мужей, бывших со мною, каждый с семейством своим, и обе жены мои, Ахиноама Изреелитянка и Авигея Кармилитянка – жена Навала, когда тот был еще жив. Анхус дал мне город Секелаг на юге и все земли вокруг него. На том мои неприятности с Саулом и завершились. После того как ему донесли, куда я бежал, не стал он более искать меня.

Мы прожили в стране Филистимской год и четыре месяца, а затем Саул пал, сраженный филистимлянами в великой битве на Гелвуе. Как человек, неудержимо влекущийся к собственной гибели, он атаковал их в лоб; я бы на его месте пропустил их в долину Изреельскую, а после ударил бы с тылу и с флангов. В Рефаиме я задал им жару, окружив их под прикрытием тутовых деревьев. Об исходе битвы Саул знал заранее. За ночь до нее Самуил поведал ему кровавые подробности в ужасающем откровении, которое он развернул перед Саулом в доме волшебницы Аэндорской. Духи не лгут. Трудно поверить, что Саул и сам не стремился к такому исходу.

Ту нечестивую встречу с Самуилом он устроил по собственному почину, ибо после того, как филистимляне собрались и изготовились к бою, на него напал страх. Когда Саул увидел огромный стан филистимлян, с которыми ему предстояло сразиться, он испугался, – я его не виню, потому что за полтора дня до того и сам был среди них и устрашился великого их числа, – и крепко дрогнуло сердце его. Мое тоже несколько минут прыгало в груди, когда четверо других царей филистимских заметили меня рядом с Анхусом и выразили уверенность в том, что я явился сюда затем, чтобы предать их, едва развяжется бой. Слава Богу, все, что они сделали, – это отослали меня прочь.

Саул утратил веру в себя, зашел в тупик. Он просил о знамении. Господь не отвечал ему ни во сне, ни чрез игральные кости, ни чрез пророков. В оцепенелом отчаянии он послал людей навести справки, а после снял с себя одежды свои и отправился за предсказанием к ворожее Аэндорской, тем самым поставив себя выше запрета, им же наложенного на колдунов и прочих, кто общается с духами умерших. «Ворожеи не оставляй в живых», – говорится в книге Исход, так что Саул постарался выгнать из страны всех волшебников и гадателей. Теперь он рад был возможности проникнуть в их подполье и полагал, что ему повезло, раз он сумел отыскать хотя бы одну колдунью. Он надел другие одежды и пошел к этой женщине ночью с двумя людьми, которым доверял.

– Прядай, прядай, клокочи! Зелье, прей, котел урчи! – так приветствовала его Аэндорская ворожея. Впрочем, сообразив, с кем она имеет дело, колдовка впала в истерику: – Зачем ты обманул меня?

Саул успокоил ее, пообещав не наказывать, если она просто вытащит ему с того света Самуила для разговора. Дух пророка явился на ее призыв облаченным в длинную одежду. Когда Саул увидел, что перед ним и вправду Самуил, он пал лицом на землю и поклонился, явив почтительную, смиренную покорность фигуре, возвышавшейся над ним подобно суровому, скорбному изваянию.

Придерживаясь принятого порядка, Самуил спросил:

– Чего тебе надобно?

Саул ответил:

– Филистимляне воюют против меня, а Бог отступил от меня и более не отвечает мне. Прошу, открой мне будущее.

– Тебе будет неприятно услышать о нем.

– Кто победит в завтрашней битве?

– Не спрашивай.

– Что будет со мной?

– Такое, что и собаке не пожелаешь.

И тут Самуил все ему рассказал.

– Завтра ты и сыны твои будете со мною, и стан израильский предаст Господь в руки филистимлян.

Саул погибнет, сыновья его погибнут, филистимляне победят, а мы проиграем . Мы?Меня там не было. А если б и был, то сражался бы за Анхуса Гефского – на стороне филистимлян, против моего народа. Для меня все устроилось наилучшим образом. Если бы я участвовал в этом решающем событии нашей истории, приведшем к смерти Саула и законных его наследников, к поражению и разгрому его армии, после которого люди оставили города свои и бежали, а филистимляне пришли и засели в них, я нипочем не смог бы привести Израиль к подчинению. Мне и без того пришлось-таки потрудиться, поддерживая послушание в народе Израильском.

Когда Анхус призвал меня и моих людей на войну, мы преисполнились энтузиазма. Поспешно мобилизовавшись, мы явились из Секелага в Геф, чтобы биться на Гелвуе за него и других филистимских вождей. Мы были сильны и ретивы. Волнение и ожидания переполняли нас, мы рвались в бой, в настоящий бой с теми, кто гнал нас, мы с нетерпением ожидали близкой кульминации, которая так ли, эдак ли, а разрешит наконец напряжение и положит предел вражде, столь долго бушевавшей между мной и Саулом и обратившей меня с моими людьми в изгнанников и парий.

Нас приняли в ряды армии Анхуса, и под его знаменем мы совершили марш на север до Сонама, что близ Гелвуи, в район сосредоточения всех филистимских сил. В жизни своей я не видел такого количества войск. Мы заранее предполагали, что я и моя еврейская команда привлекут некоторое внимание. Мы определенно бросались в глаза. Князья филистимские подошли поближе, желая как следует нас разглядеть. Меня узнали, и, к ужасу моему, я снова услышал восхитительные, благозвучные слова хвалебного припева, которого на сей раз имел все основания опасаться, припева насчет меня и Саула.

– Не тот ли это Давид, – изумился один из князей филистимских, проталкиваясь поближе и с вожделением всматриваясь в меня, – которому пели в хороводах, говоря: «Саул поразил тысячи, а Давид – десятки тысяч»?

Если меня и будут помнить, то, несомненно, за это.

Анхус, разумеется, сказал все как есть.

Князья филистимские отказались иметь нас под боком во время битвы и приказали нам возвратиться домой, отчего люди мои обозлились и начали поговаривать, что надо бы побить меня камнями.

– Нечего ему идти с нами на войну, – решили князья, – чтобы он не сделался противником нашим.

Вот такие вышли дела. Когда же мы вернулись в Секелаг и обнаружили, что в наше отсутствие племя амаликитян захватило город, а всех наших жен, и дочерей, и сыновей, и весь скот наш увело в плен, мои люди опять забурчали, что меня следует побить камнями. Авигея исчезла, Ахиноама тоже. Сердце мое было разбито. Собственные мои солдаты собирались убить меня. Я вопросил Бога и получил совет преследовать полчище, напавшее с юга и уведшее с собой всех женщин наших.

– Преследуй, – ответил Бог, – и догонишь, и наверняка все отнимешь.

И мы действительно все у них отняли. Авигея, Ахиноама и я обнялись. Так приятно было снова держать их в руках. А через три дня после нашего возвращения в Секелаг до нас дошла весть о разгроме израильской армии в битве на Гелвуе и о смерти Саула и трех его сыновей. Впечатление, которое произвели на меня эти новости, было огромно. В зависимости от того, какому отчету вы предпочитаете верить, Саул, сильно израненный лучниками и неспособный двигаться дальше, то ли пал на меч свой, чтобы лишить себя жизни, то ли упросил шедшего мимо амаликитянина милости ради прикончить его, дабы ему избегнуть мучений и позора, ожидающих его, если он попадется филистимлянам в руки живым. Для меня это особой разницы не составляло, поскольку венец с головы его и браслет с руки были уже у меня. Не знаю, правду ли говорил амаликитянин, принесший мне их, или врал, да и не особо стремился узнать.

– Подойди и убей его, – приказал я одному из моих людей, и он принялся бить юнца и бил, пока тот не умер.

Я вовсе не желал, чтобы кто-то из окружавших меня проникся идеей, будто на царя можно поднять руку по какой угодно причине, и в особенности если царь этот – я. А дело, похоже, шло к тому, что я стану царем. Больше-то все равно никого не осталось.

Тем временем я, разумеется, скорбел о Сауле и Ионафане. И сочинил мою знаменитейшую элегию, в которой оплакал их смерть. Кроме того, я повелел филистимлянам научить сынов Израиля обращению с луком. Я испытывал истинное вдохновение, когда писал:

Краса твоя, о Израиль, поражена на высотах твоих! как пали сильные!

Не рассказывайте в Гефе, не возвещайте на улицах Аскалона, чтобы не радовались дочери Филистимлян, чтобы не торжествовали дочери необрезанных.

Горы Гелвуйские! да не сойдет ни роса, ни дождь на вас, и да не будет на вас полей с плодами, ибо там повержен щит сильных, щит Саула, как бы не был он помазан елеем.

Без крови раненых, без тука сильных лук Ионафана не возвращался назад, и меч Саула не возвращался даром.

Саул и Ионафан, любезные и согласные в жизни своей, не разлучились и в смерти своей; быстрее орлов, сильнее львов они были.

Дочери Израильские! плачьте о Сауле, который одевал вас в багряницу с украшениями и доставлял на одежды ваши золотые уборы.

Как пали сильные на брани! Сражен Ионафан на высотах твоих.

Скорблю о тебе, брат мой Ионафан; ты был очень дорог для меня; любовь твоя была для меня превыше любви женской.

Видите? Я называю его братом, не так ли?

Как пали сильные, погибло оружие бранное!

Ну, и что во всем этом такого уж дурного, если не считать места насчет меча Саулова, который «не возвращался даром»? Что здесь такого неправильного? Что еще следовало мне о нем сказать? Последняя гнусь разве способна отыскать в этих платонических восхвалениях Ионафана хотя бы тень какой угодно аллюзии на предосудительную любовь, которая и сама не смеет произнести названия своего.

Творческий акт в который раз произвел на меня благотворное действие, ибо, закончив писать, я обнаружил, что избавился и от горя, и от сострадания, и от страха. Моя прекрасная, моя знаменитая элегия обернулась катарсисом. Должен признаться, ее написание вскоре поглотило меня в мере гораздо большей, нежели мысли о смерти Саула и его сыновей или о полной победе филистимлян. Так уж устроена поэзия. Срок моего траура истек, как только я закончил элегию, и, будучи разумным реалистом, я проанализировал свое положение и обнаружил, что смерть Саула определенно его облегчила.

Передо мной лежал абсолютно ясный, лишенный препятствий путь. Детей мужеска пола Саул не оставил, если не считать незаконнорожденного Ишваала, а одно его хананейское имя может многое сказать вам о том, с каким пренебрежением сам Саул относился к этому побочному продукту происшедшего в давние времена случайного перепиха в придорожной канаве. Между тем я приходился Саулу зятем. И хотя дочери Саула при мне в то время не было, она все равно оставалась моей женой. Один только муж имеет право объявить супружество не имеющим более силы, да и то лишь зачитав собственноручно написанное им письмо о разводе. Кроме прочего, моя армия из шестисот бойцов была единственной дееспособной военной силой, уцелевшей в земле евреев. Кто мог меня остановить? Я позаимствовал у Авиафара священный ефод, чтобы еще раз побеседовать с Богом по душам.

– Идти ли мне в какой-либо из городов Иудиных? – спросил я у Бога. Пульс мой участился. До сих пор я от Него ни единого «нет» не слышал.

И Господь, благослови Его Бог, ответил:

– Иди.