Текст книги "Видит Бог"

Автор книги: Джозеф Хеллер

сообщить о нарушении

Текущая страница: 20 (всего у книги 28 страниц)

В соответствии с одной из статей нашего контракта, я направил к Хираму, царю Тирскому, рабочих, чтобы они валили лес и тесали камни. Принудительный труд? Я бы так не сказал. Хотя это именно он и был: принудительный труд. Несравнимый, впрочем, по масштабам с тем, что замыслил Соломон на случай, если он все же дорвется до власти и поведет строительство по всему царству. Тысяча жен кажется вам чрезмерным числом? Павлины и обезьяны представляются претенциозными? Это, знаете ли, мелкая дробь, игрушки для начинающих. Соломон – человек пугающе скрупулезный по части подробностей, и я, слушая его, временами ужасаюсь: неужели он и впрямь говорит серьезно? Тридцать тысяч человек намеревается он мобилизовать для рубки деревьев в Ливане и, может быть, еще сто пятьдесят, чтобы таскать камни из гор.

– Это получается чертова пропасть леса, – осторожно замечаю я. – И камня тоже. Зачем тебе столько?

– Строить.

– Что строить?

– Много чего. Новый дворец. Просторное жилище, получше твоего, из дорогого камня, с множеством кованого золота из Офира. Мне нужно только самое лучшее кованое золото.

– Это ты ради меня собираешься так расстараться? Но я скоро умру.

– Нет, ради себя. И еще я построил бы большой гарем, гораздо больше твоего, чтобы разместить всех моих жен.

– И ты действительно намерен завести их целую тысячу?

– Ровно тысячу, семьсот жен и триста наложниц, все сплошь царские дочери. Если бы я был царь, я бы посватался к дочери фараона. Представляешь – я, еврей из Иудеи, женюсь на дочери фараона.

– Ты и в самом деле настолько любишь женщин?

– Нет. Женщин я совсем не люблю.

– Тогда зачем тебе так много?

– Драть их одну за другой. Чем сам-то ты занимался с десятью наложницами, к которым вошел Авессалом, когда ты бежал из города?

– Я поместил их в особый дом под надзор, и кормил их, и содержал их там до дня смерти их, как вдов, но никогда больше не ходил к ним.

– А вот я бы их всех отодрал.

– Я боялся лишай подцепить.

– А я бы положился на Бога и рискнул. Я построю хранилища для зерна в городах Гацор, и Мегиддо, и Вирсавия, и конюшни со стойлами на четыреста пятьдесят коней колесничных каждая. Больше-то в наших краях от коней все равно никакого проку. И храм построю, и сделаю в нем медный жертвенник, и море литое, – от края его до края десять локтей, и стоять оно будет на двенадцати волах, глядящих наружу. И изваяю гигантских херувимов с раскрытыми крылами, высоты в них будет пятнадцать футов, и будут они из масличного дерева, обложенного золотом, и сделаю резные пальмы и распускающиеся цветы, а стены и потолки храма моего также будут все обложены золотом. И отправлю людей строить башни в пустыне и высекать водоемы.

– Зачем?

– Понятия не имею.

– Я тоже когда-то думал построить храм, – с горестным чувством припомнил я. – Но Бог сказал Нафану, что Он мне этого не позволит. «Разве я просил Себе кедрового дома?» – такими словами, если верить Нафану, отказал мне Господь, я, правда, считаю, что Он мог бы высказаться и более внятно. Все мы задаем слишком много вопросов, не правда ли? Даже Бог. «Где Авель, брат твой?» – сказал Господь Бог Каину, после того как Каин убил Авеля. А разве Бог и Сам того не знал?

– Готов поспорить, мне Он позволит, – похвастался Соломон, словно бы и не услышав моего отступления. – И Нафан тоже так считает. Знаешь, отчего тебе не позволили выстроить храм? Мне Нафан объяснил – это оттого, что ты пролил много крови и вел великие войны. А мне воевать особенно не придется – благодаря тебе, потому что все войны ты уже выиграл. Я заложу в основание храма камни с гор, обтесанные и обмеренные прямо в каменоломне, до того как их доставят сюда, так что ни молота, ни тесла, ни всякого другого железного орудия не будет слышно в храме при строении его. Он простоит вечно.

Удивительно слышать подобные речи от человека, до такой степени лишенного темперамента, человека, скупающего амулеты, чтобы защитить деньги от инфляции, человека, который, ссужая или заимствуя чечевицу либо пшено, пересчитывает зернышки в чашке, человека, который всегда съедает и выпивает ровно столько же, сколько тот, с кем он обедает, никогда больше и никогда меньше, пусть даже обедает он с родной матерью.

– Не слишком ли все это расточительно? – Не устояв перед искушением, спросил я у моего идиота-сына. – Чем ты расплачиваться-то станешь?

– Налоги – расходы, налоги – расходы, – убежденно откликнулся Соломон, явно ободренный проявленным мной интересом. – Если понадобится, уступлю Хираму, царю Тира, двадцать городов Неффалимовых, они все равно лежат в северном Израиле, так что пропажи их никто и не заметит. Обложу весь Израиль трудовой повинностью в тридцать тысяч человек и буду посылать этих людей на Ливан, по десяти тысяч на месяц, попеременно, а еще сто пятьдесят тысяч направлю в горы, вырубать и обтесывать камни.

– Нет, правда? – подавляя улыбку, спросил я. Пока тянулся этот бред, я чувствовал, как глаза мои понемногу вылезают на лоб.

– Правда, – важно ответил Соломон. – Семьдесят тысяч носящих тяжести и восемьдесят тысяч каменосеков в горах. Получается сто пятьдесят. И еще я дам Хираму двадцать тысяч коров пшеницы для продовольствия дома его и двадцать коров оливкового выбитого масла: столько буду давать ему каждый год. И все равно буду питаться лучше, чем ты.

– Ты же к еде равнодушен.

– Это тут ни при чем.

– Тогда для чего тебе хорошая еда?

– Я же должен жить по-царски. Я разделю Израиль на двенадцать областей.

– По числу колен?

– По числу месяцев и поставлю над каждым приставника. И каждая область будет в течение целого месяца доставлять продовольствие мне и дому моему, и каждый приставник должен будет доставлять продовольствие на один месяц в году. Продовольствие же мое на каждый день составят: тридцать коров муки пшеничной и шестьдесят коров прочей муки, десять волов откормленных и двадцать волов с пастбища, и сто овец, кроме оленей, и серн, и сайгаков, и откормленных птиц. Не диких, заметь, а откормленных.

– Не многовато ли будет?

– Запас карман не тянет.

– А что прикажешь делать людям, у которых не останется хлеба для пропитания?

– Пусть едят пирожные, – невозмутимо отвечает он. – Не хлебом единым жив человек.

– Сказано, – ядовито отмечаю я, – со всею мудростью Соломоновой.

– Спасибо, – отвечает он. – Только я это от тебя слышал.

– А ты серьезный человек, Шлёма.

– Еще раз спасибо. Мое сердце не обольется кровью из-за народа моего. Перст мой обременит его тяжким игом, и я буду наказывать его бичами.

– А если он воспротивится?

– Ты объединил страну, создал центральное правительство и контрольные органы. У тебя величайшая армия в мире, охранные отряды и отряды ополчения на каждом перекрестье дорог, вымуштрованные наемники, грозная дворцовая стража под началом Ванеи – все это перейдет к твоему наследнику. Вообще, ты живешь как у Христа за пазухой. Кто может тебе воспротивиться?

– И вот, забравшись к Христу за пазуху, – сообщаю я иронически, – я обнаружил вдруг, что умираю.

– Да, – машинально соглашается он. – А ведь у тебя есть все, чтобы жить да жить.

И он продолжает, демонстрируя неприятную черту своей матери – не обращать внимания на то, что я говорю:

– Я бы не стал, как ты, спать на кровати из простого яблоневого дерева. Даже мегиддские аристократы и те устраиваются получше. Я бы предпочел возлежать на изящной кровати, инкрустированной резной слоновой костью, в комнате с роскошными драпировками из темно-пурпуровых тирских тканей. Роскошным занавесям Соломона дивились бы во всех концах света. Посуда и утварь были бы у меня из золота, бронзы и серебра. К глине я бы и не притронулся.

Все это он произносит, глядя, как я утоляю жажду вином из глиняного кувшина.

– Шлёма, – говорю я ему, с некоторым смущением отставляя кувшин, – тебе приходили в голову какие ни на есть соображения насчет того, почему ты никогда не был моим любимцем?

– Нет. Я никогда не мог понять, почему я не стал твоим любимцем.

– Думаю, ты и не пытался никогда. Глупцы ненавидят знание.

– Можно я это запишу?

– Как знаешь.

– А что это значит?

– От меня тебе этого не узнать.

– А Адонии ты этого не объяснял? Ведь Адония твой любимец, верно?

– Адония и спрашивать не стал бы. К тому же он вовсе не мой любимец. У меня нет любимцев.

– Авессалом же был твоим любимцем. Я это сразу заметил.

– Как и Амнон – пока Авессалом его не убил. Не завидуй им, Соломон. Мать говорит, ты человек бережливый?

– Да, – отвечает Соломон. – Во всем, что касается собственных моих денег, я очень бережливый. Вкладываю я их без риска и всегда стараюсь припрятать побольше. Но если в моих руках окажется национальное достояние, я стану тратить его без удержу.

– Для процветания страны и вящей славы Господней?

– Нет, для собственного процветания. Другие люди меня не заботят, папа, только я сам. Ну, и ты еще, разумеется.

– А мать?

– Для мамы я готов почти на все. И для тебя тоже.

– Если бы ты был царем, – начинаю я, – и мать пришла бы тебе с просьбой разрешить Адонии жениться на Ависаге, что бы ты сделал?

– Убил бы его.

– Вижу, ты уже думал об этом.

– Я вообще много думаю. Стараюсь думать самое малое по часу каждый день. И знаешь, что я надумал? Если Бог когда-нибудь явится мне во сне и предложит выбрать что-то одно, нужное мне больше всего, я, пожалуй, выберу мудрость. Потому что, если я буду достаточно мудр, все остальное я и так получу. И еще я много думаю о строительстве.

– Дети и возведение града – вот что укореняет имя человека в веках, – сообщаю я Соломону.

– Вот и я то же самое говорю. Хотя меня зовут не Давидом, а тебя не Иессеем. Для того я и хочу выстроить храм – чтобы укоренить мое имя в веках.

И я хотел для того же.

– Я буду строить и строить, – обещает Соломон, разгораясь немалым – для него то есть – волнением. – И все, что я выстрою, прославится и будет стоять во веки веков и носить мое имя. И еще я буду жертвовать деньги на больницы.

– Возводимое человеком недолговечно, – произношу я нараспев, с насмешливой серьезностью, но он не улыбается.

– Возведенное мной простоит вечность, – заверяет он, – сотни лет, пока не вымерзнет ад и звезды не собьются с путей своих, пока не придет Мессия, пока не поднимутся ассирийцы или Вавилон не окрепнет настолько, чтобы одолеть Иудею. А ты знаешь, насколько маловероятно любое из этих событий.

– Как-то раз в Аммоне, – печально приступаю я еще к одной попытке научить его уму-разуму, – я встретил путника, он шел из стран далеких и мне сказал: среди песков глубоких обломок статуи распавшейся лежит. И я отправился туда, смотрю: из полустертых черт сквозит надменный пламень; желанье заставлять весь мир себе служить ваятель опытный вложил в бездушный камень. И сохранил слова обломок изваянья: «Я – Озимандия, я – мощный царь царей! Взгляните на мои великие деянья, владыки всех времен, всех стран и всех морей!» Кругом нет ничего… Великое молчанье… Пустыня мертвая… И небеса над ней…

– И что это значит? – спрашивает Соломон.

– Ты не усматриваешь морали?

– Но я-то буду строить там башни и высекать цистерны.

– Там не бывает дождей.

– А какая мне разница? Там и людей не бывает. Когда я закончу, у нас будет храм Соломонов, и дворец царя Соломона, и Соломоновы конюшни, и копи царя Соломона. Не беспокойся, ты тоже прославишься. Как кто запоет осанну мне и моим бессмертным трудам, так сразу и вспомнит, что ты был моим отцом. И вот, все это время, пока я приучаю себя думать хотя бы по часу в день, мой старший брат Адония безрассудно тратит деньги на себя, на пятьдесят колесниц, на скороходов, которые бегут перед ними – совсем как перед Авессаломом, – и на расточительные банкеты, в которых нет никакого смысла и которые не приносят тебе почестей. Ты пойдешь на его ужин, папа? Говорят, обслуживание там будет ресторанное, а вся еда – разогретой. Это мне мама передала, и еще она велела спросить, пойдешь ты или нет.

Мне всегда было трудно думать о моей шаловливой Вирсавии как о чьей-то матери.

– Меня пока не пригласили.

– И меня тоже, – говорит Соломон. – И маму не пригласили, и Нафана, и Ванею. Разве это не начинает походить на заговор, который Адония затеял, чтобы отнять у тебя царство?

– Адония ничего подобного затевать не станет. Слишком ленив. А скажи-ка, хоть кого-нибудь уже пригласили? Он уже начал рассылать приглашения? Назначил день?

– Не знаю. Если маму не пригласят, я тоже не пойду. Разве что ты мне прикажешь.

– Я пока даже не дал Адонии разрешения на устройство этой его вечеринки.

– Значит, ты ее не разрешишь?

– Это Вирсавия тебе велела спросить?

– Мама велела сказать тебе, – методично объясняет он, – что если ты скажешь вот эти слова, которые ты сейчас сказал, то я должен ответить, что если Адония может говорить всем, что он станет царем, то почему бы ему не говорить всем, что он устраивает пир?

– Именно это она тебе и велела сказать?

– Именно это она мне и велела сказать.

– Соломон, премудрое дитя мое, как тебе удалось запомнить такую длинную фразу?

– Так мама мне все на табличку записала. И еще повесила на шею вот этот колокольчик, чтобы я не забыл в нее заглянуть.

– А я-то все собирался спросить тебя о колокольчике. Думал, он у тебя на случай, если ты потеряешься. Ты и мама, вы очень близки друг с другом, верно?

– Мне хочется в это верить, – кивая, отвечает Соломон. – Когда мы с ней вместе, она всегда садится по правую руку от меня. И мы с ней думаем друг о друге только самое лучшее. Она думает, что я – бог, а я думаю, что она непорочна. Скажи, папа, – с великой серьезностью спрашивает он, – может так быть, чтобы моя мама была непорочной?

– Это ты меня озадачил.

– Она ведь два раза замуж выходила.

– Я бы не стал торопиться с выводами.

– Я очень старательно думал об этом.

– То-то я слышал какой-то скрип.

– И еще я все время думаю о том, что у меня будет сорок тысяч коней и двенадцать тысяч конницы. Я хочу наговорить три тысячи притчей и песен сочинить что-нибудь около тысячи и еще пяти. Когда все станет по-моему, то от Дана до Вирсавии все люди будут жить каждый под виноградником своим и под смоковницею своею, если, конечно, я оставлю каждому и виноградник, и смоковницу. И еще я хочу разрубить пополам младенца.

– О Господи! И разрубишь?

– Разрублю.

– Зачем?

– Чтобы показать, какой я справедливый. Все станут думать, что я ужас какой справедливый.

– Все станут думать, что ты дебил. – Я счел необходимым уведомить его об этом. – Если ты попытаешься осуществить хоть что-нибудь из того, о чем сегодня буровил, ты, полагаю, войдешь в историю как самый большой дурак, когда-либо коптивший небо. Я об этой чуши никому не проговорюсь, но смотри и ты не рассказывай ни единой живой душе. Будем считать ее нашей тайной.

– Но я хочу еще создать военно-морской флот.

– О Боже мой!

– Можно будет плотами доставить дерева кедровые и дерева кипарисовые из…

– Ависага!

Собственные мои многократные нарушения основных человеческих свобод походили на пуканье ящерки, поворотившейся задом к горе тирании, наваленной этим бесстрастным продуктом моих неистовых соитий с Вирсавией. Мы встретились с нею весной, а к осени поженились, благо Урия погиб, а живот Вирсавии, в котором вызревало обреченное на смерть дитя, стал уже округляться. В ту нашу начальную лихорадочную, изумительную, головокружительную пору мы с ней и минуты не способны были вынести в разлуке. Мы безостановочно впивались в плоть друг друга, поглаживая и пощипывая поясницы, бедра, руки, ягодицы и ляжки. Пальцы наши сплетались. Мы обменивались нежными прикосновениями, если уже не слипались в бурных объятиях. Всякую минуту мы распалялись желанием.

– Я совершенно мокрая, – часто вздыхала Вирсавия.

Мы распутничали, не давая себе передышки, услаждаясь непривычными нам восторгами все новых открытий и упоений. Другие женщины притупляют удовлетворяемые ими аппетиты, Вирсавия же, пресыщая, лишь обостряла голод. Неудивительно, что я застрял в Иерусалиме на срок много больший задуманного и не спешил в пески аммонитян, чтобы соединиться с Иоавом под Раввой, ожидая, пока город и в самом деле не дозреет до того, чтобы пасть.

Поначалу иноземных недругов у меня было хоть пруд пруди. Есть в человеке нечто, вожделеющее врага, как есть нечто в человечестве, вожделеющее равновесия враждебных сил. Уберите одну из них, все тут же рухнет. Авессалом нанес свой удар в мирное время, когда устранены были все причины национальной розни, а после гибели Авессалома восстал Савей. Мне очень повезло, что в начале моего еще неустойчивого правления на меня насели столь многие, чуждые нам, объединявшие нас враги.

Да и победа – разве не веселит она душу? Бог был тогда на моей стороне. Кто-нибудь хочет поспорить? Завоевания мои доставались мне ценою столь малых усилий, а неудачи были столь редки, что весь окрестный мир естественным образом заключил: Господь возлюбил меня, и уж Он-то позаботится оберечь меня во всяком месте, в какое я сочту нужным выступить. Аммонитяне, в конце концов взявшиеся за меня, в сущности, не доставляли мне таких уж крупных неприятностей, в особенности после того, как я, в кампании, завершившейся год назад, помог Иоаву таскать каштаны из огня, расколотив тех немногих сирийских правителей, которым еще хватало нахальства противостоять мне, принимая сторону аммонитян. Эта же, последняя наша осада взяла достаточно времени – его как раз хватило, чтобы я обрюхатил Вирсавию и ликвидировал ее мужа, отказавшегося стать игрушкой в моих руках и лечь с нею. Он предпочел засесть у меня во дворце и пить горькую, а домой, к жене не шел ни в какую. Я до сих пор не понимаю, как удалось мне после этого бурно разраставшегося скандала все-таки сохранить харизматический ореол легендарной религиозной, заслуживающей всеобщего почитания фигуры, который осеняет меня и по сей день. Со всей оравой моих зарубежных врагов у меня было меньше хлопот, чем позже у Седекии с одним-единственным Навуходоносором и его вавилонянами: те закололи сыновей Седекии пред глазами его, а самому Седекии ослепили глаза и сковали его оковами. В суровые времена мы жили, в очень суровые. Вот и приходилось бить так чтобы противник не встал.

Первейшим предметом моих военных усилий были, разумеется, филистимляне, которых успехи и усиление их восточного вассала и протеже раздражали все больше и больше, но которые слишком долго откладывали шаги, способные меня обуздать. Филистимляне вообще с большим скрипом решаются на что-либо. Они никогда не составляли единого общества. А мы к той поре уже составляли. Я был организован лучше их. И я знал, что должен избавиться от владычества этих иноземцев, иначе у меня не будет реальной возможности приняться как следует за остальных. Когда они наконец созрели для попытки остановить меня, я, в сущности говоря, уже обладал численным превосходством.

Вдумываясь в долгую историю филистимского владычества, поневоле приходишь к выводу, что победа над ними далась мне гораздо легче, чем следовало ожидать. Семь лет гражданской войны не прошли для нас даром: теперь у меня была регулярная армия и отряды народного ополчения в любом сколько-нибудь значительном поселении севера и юга – достаточно было протрубить в трубу или в бараний рог, чтобы они выступили в поход и за один ночной марш-бросок достигли меня. Филистимляне слишком долго питали уверенность в разрозненности Израиля и Иудеи и в неприязненных между ними отношениях, они слишком долго пользовались возможностью беспрепятственного прохода к своим северным бастионам через долину Изреельскую, отделяющую Галилейские горы от Самарии, как и к городам Иудеи, которые они сочли удобным для себя оккупировать. Даже мой родной дом в Вифлееме находился в то время в руках филистимских бандитов, которые просто-напросто вперлись в него и жили себе припеваючи.

Но теперь положение изменилось, и изменилось коренным образом. Мы стали единой и неделимой нацией. Филистимляне известили меня о своей серьезной озабоченности тем, что я помазался на царство и в Иудее тоже. Еще более раздражились они, обнаружив, что я укрылся от их возмездия в укрепленном Иерусалиме, который сделал своей столицей. Они направляли ко мне посланцев с разного рода неодобрительными ультиматумами. Я же, и не думая каяться, отвечал, что земля эта обещана Господом отцам моим, Аврааму, Исааку и Иакову, что же до них, филистимлян, то я не возбраняю им уложить вещички и вернуться на Крит и иные греческие острова, если им тут что-либо не нравится.

Предложения моего возвратиться на Эгейские острова, с которых приплыли некогда их предприимчивые предки, филистимляне почему-то не приняли, вместо того они пошли войною на Иерусалим и растеклись при этом по всей долине Рефаимской. Мне лучшего и желать не приходилось – на возвышенностях филистимляне никогда особенно не блистали. Безопасности ради я укрылся в крепости и объявил мобилизацию. Ожидая, когда явятся войска и силы мои возрастут, я пребывал в состоянии ничем не омраченной уверенности. Но с Богом все же переговорил, просто на всякий случай.

– Идти ли мне против филистимлян? – поинтересовался я у Господа, удалясь в место уединенное, где никто нас не мог подслушать. – Предашь ли их в руки мои?

– Предам ли их в руки твои, – переспросил Господь без малейшего намека на вопросительную интонацию, как будто вопрос мой был и скучен, и не нужен.

– Да, предашь?

– Ну что ты все время спрашиваешь? – сказал мне Господь. – Иди, иди, ибо Я безусловно предам филистимлян в руки твои.

Я и пошел, и пошел, поскольку в ту пору мне вполне хватало слова Господня. Филистимляне подвигались вперед без особой опаски, словно они выступили в мелкую карательную экспедицию, да и число их было далеко не ошеломляющим. В общем-то мы в тот раз даже превосходили их числом, а потому встретились с ними лоб в лоб и размолотили их вдребезги – солнце при этом не останавливалось в небе, града и грома с молниями, способных привести филистимлян в трепет или заставить их завязнуть в грязи, небеса тоже не посылали, – то было первое с начала времен честное генеральное сражение, в котором мы одержали победу. Будь у нас шляпы, мы бы в приливе восторженных чувств бросали их в воздух. Вместо этого я распорядился насчет истуканов, которых филистимляне побросали, удирая, – изображений Дагона, повелителя рыб, и Астарты, богини с голой женской грудью, но в мужских штанах: мы сожгли их в огне.

Прошло не так уж и много времени, и филистимляне вернулись, пылая мстительным чувством. На сей раз полки, батальоны и взводы филистимские, набранные по всем их большим городам, были укомплектованы полностью. И снова шеренги их, выступившие на Иерусалим из селений приморской равнины, заполнили долину Рефаимскую, однако теперь они сильно умножились и устрашали зрение. Когда мы увидели их, Иоава аж затрясло от радостного предвкушения. Отроду не видел я человека, которому так не терпелось ввязаться в драку.

– Явились! – Как будто он их ждал и дождаться не мог. Иоав хлопал в ладоши, ноздри его раздувались, точно у почуявшего пламя боевого коня. – Давай ударим по ним сверху и дадим хоть паре дюжин из них повод для сожалений.

– Не лучше ли ударить по ним так, чтобы хороший повод для сожалений появился у всех них? – задумчиво откликнулся я.

– Что ты хочешь сказать?

– Я должен все обмозговать, – ответил я. Дело предстояло серьезное. Я позаимствовал у Авиафара ефод и удалился в лес, чтобы получить от Бога гарантии.

– Идти ли мне против филистимлян, как прежде? Предашь ли их в руки мои?

И Господь ответил:

– Нет.

На какой-то миг я онемел от изумления.

– Нет?

– Нет.

– Что значит «нет»? – Я рассердился. – Ты не предашь их в руки мои?

И Господь сказал:

– Не выходи навстречу филистимлянам, как выходил прежде.

– А чего же тогда?

– Но зайди им с тылу и иди к ним со стороны тутовой рощи.

– С тылу?

– С тылу.

– Как это «с тылу»?

– Да обойди их сзади. Напади из засады, возьми их врасплох.

– Ты не поверишь, Господи, – сказал я, – но у меня, когда я шел сюда, сидела в голове та же самая мысль: подкрасться к ним со стороны тутовых рощ, что стоят по краям равнины, и ударить с флангов, взять их врасплох.

– Конечно-конечно.

– Но вот что меня беспокоит, Господи, так это шум, который мы будем производить в рощах, подбираясь к ним поближе и приготовляясь к атаке. А вдруг они нас услышат? Предашь Ты их мне или не предашь?

– По-моему, об этом ты Меня уже спрашивал.

– Так Ты же мне толком и не ответил. Ты просто скажи – да или нет.

– Да предам же, предам, – сказал Бог. – Какого еще рожна тебе нужно?

– Да вот насчет шума.

– Зайди им с тылу и иди к ним со стороны тутовой рощи. Говорил Я тебе «с тылу» или не говорил? А как подберешься поближе – жди.

– Ждать?

– Да. Ветра. И чтобы никто ни слова, ни шепота. А когда услышишь шум ветра, как бы идущего по вершинам тутовых дерев, только тогда и двигайся. Пусть движение ветвей станет вам сигналом. Они не будут знать, где ты, пока ты на них не насядешь. Вот так Я и предам всех их в руки твои.

И это, как я теперь понимаю, был последний мой разговор с Богом. Время летит. Прошло тридцать лет, а кажется, будто все это случилось только вчера. И если не считать семи дней, проведенных мною в молитве, когда болезнь поразила мое дитя и я целую ночь пролежал на земле, я разговаривал с Ним всего один раз, когда Он наслал на Израиль моровую язву из-за проведенной мною переписи населения, которую все восприняли с неудовольствием. То Он спасает нас, то убивает. Люди мерли как мухи от болезни Его, не помогал и ароматический кипер из виноградников Енгедских, который мы носили на шее в полотняных ладанках. Кипер хорош от заушницы, а против бубонной чумы он бессилен. Вся страна тогда пропахла кипером. Даже Иоав и тот возражал против устроенной мной регистрации душ человеческих, которые принадлежали моему Богу, а не моему правительству.

– Моисей же это проделал, – спорил я с ним. – Почитай Числа.

– Да разве ты Моисей?

Но я настоял на своем, мне нужны были данные для планирования воинского призыва и налогообложения. Дьявол толкнул меня под руку. И умерло из народа, от Дана до Вирсавии, семьдесят тысяч человек. И когда я увидел, как Ангел, поражавший людей, простер руку свою на Иерусалим, чтобы опустошить его, я пожалел о бедствии своем и закричал в страхе: «Что ты делаешь, что творишь! Вот, я согрешил, я поступил беззаконно. А эти овцы, что сделали они? Пусть же рука Твоя обратится на меня и на дом отца моего. Остановись, остановись! Что вы там все, охренели, что ли?»

Я не очень тогда понимал, с кем говорю – с Ангелом или с Богом. Как бы там ни было, Бог демонстративно не снизошел до ответа мне, обратившись вместо того к Ангелу и сказав: «Довольно. Теперь опусти руку твою». Так что Иерусалим уцелел, хоть и был он на волосок от гибели. А Бог сказал мне через пророка Его: купи гумно, на котором стоял Ангел, и поставь там жертвенник. Вот в конечном итоге и все, потребовавшееся для того, чтобы умиротворить наше гневное Божество, – еще один дурацкий жертвенник. Нужен он Ему был? Как бальзам Галааду, как рыбьи садки Есевону. Зачем Ему вообще столько жертвенников? Оба мы вели себя как последние дураки – что я, что Бог.

Во второй битве Рефаимской мы вели себя гораздо умнее, мы работали как одна команда, и план наш касательно использования тутовых дерев в качестве прикрытия выполнили безупречно. Все прошло как по маслу. Когда нас достиг ветерок прилетевший с моря Филистимского, мы пошли в обход, мы продвигались вперед под все усиливавшийся шумливый шелест листвы. Ветер был нашим сигналом. Звуки наших шагов потонули в естественном гомоне леса, и мы все разом ударили по рядам неповоротливых воинов в тяжелых доспехах построившихся в боевые порядки лицом к пустоте, ударили с двух сторон, испуская безумные, кровь леденящие вопли. Для филистимлян это было полной неожиданностью. Впрочем, чего еще и ждать от людей, которым хватило ума во второй раз заявиться на то самое поле, с которого их недавно выбили, и построиться точно так же, как в первый, – вместо того чтобы разделиться на колонны и, подойдя к городу, осадить его? Застигнутые нашими фланговыми ударами врасплох, они не смогли перестроиться, а, пытаясь отразить наш наскок, только рубили друг друга. Все, что им оставалось, – это развернуться налево кругом и удариться в бегство. Мы гнали их без передышки. Пяти главных городов филистимских мне было мало. Мы преследовали и разили филистимлян от Гаваи до Газера, и в конце концов, принудив их к безоговорочной капитуляции, искоренили без следа то немногое, что сходило у них за культуру.

Я посадил в Гефе судебных приставов. Я отнял у филистимлян все их железо. И всю рыбу тоже. Я перековал их мечи на орала, а копья их на рыболовные крючки, так что больше они воевать не могли, разве только на моей стороне. Я взял их кузнецов, плавильщиков и рудокопов и повелел им обучить нас работе с металлом. Я принял на службу Еффея Гефянина и с ним еще шестьсот филистимлян – того самого Еффея, который, даром что я вторично лишил его родины, поразил меня своей преданностью в самое сердце, когда нам пришлось бежать из Иерусалима и я освободил его от присяги, разрешив ему искать службы у Авессалома. Чуть ли не за одну ночь я совершил квантовый переход в современный мир – я взял народ Израиля и вывел его из бронзового века в железный, который оказался для нас золотым.

Укрепясь филистимским железом и филистимскими воинами, я шел от успеха к успеху. Теперь всего по порядку уже и не вспомнишь. Моав пал пред моей мощью, обратившись в зависимое государство. Я поставил охранные войска в Идумее и в земле Амаликитской. Из Акабы Идумейской я получал медь и железо, необходимые для нашей процветающей металлообрабатывающей промышленности, которая известностью своей и производительностью стала вскоре соперничать с нашим же непревзойденным центром по пошиву готового платья. Возможности дальнейшей экспансии и дальнейших завоеваний сами падали мне в руки, точно золотые яблочки с серебряного древа. Я не мог поверить моей удаче, когда услышал от путников, проезжавших египетским трактом по своим торговым делам, что сирийский царь Адраазар, сын Рехова, царя Сувского, выступил на север против Фоя, царя Имафа, намереваясь восстановить свое владычество при реке Евфрате, оставив Голанские высоты и всю свою южную границу практически беззащитными. Армия моя стояла наготове, и я как раз ломал голову над вопросом – кого бы мне еще завоевать. Игра предстояла рискованная. Но – судьба помогает смелым.

– Прикажи своим людям препоясаться мечами, – велел я Иоаву, как только решил, что грех упускать такую возможность. – И скажи им, чтоб не входили к женам их.